Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Этой затее дан ход. Валериан Зубов не прошел, правда, через всю Персию, а только приблизился к ней, но все-таки занял часть персидской территории и одержал несколько побед. Вместо Испагани, которую он должен взять по плану брата, он овладел Дербентом и другими городами. Посылал в Петербург реляции, составленные в том же высокопарном тоне, как их писал несколько лет спустя Наполеон. При приезде курьера с театра войны брат его на расспросы окружающих отвечал пренебрежительно: «Пустяки, еще один город взят нами». Но, по мере того как экспедиция продвигалась вперед, положение ее становилось все труднее. Вначале, чтобы приписать себе славу победы при штурме, Валериан Зубов должен принуждать туземцев защищаться под страхом быть поднятыми на штыки. Но вскоре он встретил настоящее сопротивление и стал громко требовать денег и подкрепления.

Смерть Екатерины вовремя положила конец этой разорительной и фантастической кампании.

Генералам, находившимся под командой Валериана Зубова, Павел послал приказ вернуться как можно скорее в Россию, хотя бы с остатками войска. Брат фаворита даже не предупрежден об этом и в один прекрасный день оказался без командования и без армии. Таков конец последней политической мечты Екатерины.

Но судьбы этой императрицы и ее народа неисповедимы, потому что наступил день, когда мечта эта, воскреснув вновь, осуществилась: денежные затраты и человеческие жертвы, погребенные в песках Закавказья, оказались небесплодными, и безумное предприятие импровизированного генерала, первым поднявшего русское знамя на этом далеком побережье, указало России путь для грандиозных завоеваний, несущих в себе, может быть, залог чудесного будущего. Основной недостаток всех начинаний Екатерины заключался в том, что она не хотела считаться с действительностью и потому неминуемо подходила к бездне. Но за ее спиной стоял русский народ, который безграничным терпением и упорным трудом бесчисленных миллионов своих рабочих рук постепенно заполнял эту пропасть. Над этим делом он работает еще и теперь.

В политике Екатерины еще один недостаток – знать его нам, может быть, не совсем удобно, если бы о нем не поведало лицо, авторитетность которого в данном случае не вызывает сомнения: в рапорте, представленном императору Николаю в 1838 году бароном Бруновым, мы читаем следующие строки: «Мы не можем не признать, что способы, избранные императрицей Екатериной для исполнения ее планов, далеко не согласуются с характером прямоты и чести, которые являются теперь неизменным правилом нашей политики…»

«И нашей истинной силой», – приписал император своею рукой.

Будем надеяться, что в этом отношении Россия раз и навсегда отвергла наследие великой Екатерины.

Книга третья
Друг-философ

I. Книги. – Библиотека Дидро. – Библиотека Вольтера. – Любила ли Екатерина литературу. – Две литературные эпохи: вторжение иностранных элементов и реакция в национальном смысле. – Державин и Новиков. – Роль Екатерины в этой борьбе. – Она ничтожна или печальна. – Почему. – Литературные вкусы Екатерины. – Отчего она не любила Расина. – «Бесполезное испытание» Седена. – Бомарше не вызывает в ней смеха. – Литературная беседа с дворецким. – Екатерина охладевает к французской и увлекается немецкой литературой. – Странный выбор авторов. – Не Лессинг, не Гёте, не Шиллер. – Она и в литературе ценит прежде всего политику. – Ее идеи в области литературной критики на целый век идут впереди ее эпохи. – Екатерина в роли мецената. – Русская академия.

II. Отношение Екатерины к искусству. – Недостаток знаний и дарования. – Что она понимает в музыке. – Камерная музыка с девятью собаками вместо солистов. – Опера ее величества. – Паизиелло. – Екатерина как коллекционер. – Она не «любительница», она «жадна до ненасытности (glouton)». – Покупки и заказы. – Музей Эрмитажа. – Посторонние влияния. – Любовь к резным камеям прекращается со смертью Ланского. – Мамонов тоже любит камеи. – Платон Зубов любит только деньги. – Страсть к строительству. – Почему Екатерина ставила так низко французских архитекторов. – Она совершенно лишена чувства прекрасного. – Екатерина и Фальконе. – Екатерина и русские художники. – Смерть Лосенко. – Все только для показа.

III. Знаменитые ученые в царствование Екатерины все иностранцы. – Отсутствие русских имен. – Чья в том вина. – Роль, отведенная Екатериной науке. – Маяк или глухой фонарь. – Официальная наука. – Две эпохи царствования. – Либерализм и реакция. – Покровительство историческим изысканиям. – Князь Щербатов. – Болтин. – Голиков. – Татищев. – Личные экскурсы Екатерины в область истории. – Удивительные открытия. – Салический закон – закон славянский. – Почему Хильперик лишен престола. – Как искусства зародились в Сибири. – Переписка по этому поводу с Бюффоном. – Екатерина разочаровывается в науке и в ученых. – Ее последние труды. – Доктор и магистр Виттенбергского университета.

I

Граф Гордт, швед, служивший в прусской армии и взятый в плен русскими, оставил интересные записки о своем пребывании в Петербурге. Первые пять месяцев он провел в тюрьме – это в царствование Елизаветы. Вступив на престол, Петр освободил его и пригласил к себе обедать.

«Хорошо ли с вами, по крайней мере, обращались во время вашего заключения? – спросил император. – Не бойтесь, говорите свободно!» – «Очень дурно, – ответил швед. – Мне даже не давали книг». В эту минуту кто-то сказал громко: «Какое варварство!» Это был голос Екатерины.

В другом месте мы постараемся выяснить, что представляли собой отношения Екатерины с главными создателями ее популярности в Европе – отношения, о которых говорили много, но которые все-таки малоизвестны. Вольтер и его товарищи по прославлению и воспеванию Северной Семирамиды требуют от нас отдельного труда. Здесь мы будем говорить об одной Екатерине.

Она любила книги – доказала это. Известно, как она купила библиотеку Дидро. Дора воспел великодушие ее поступка в стихах, вошедших в его «Избранные сочинения» и украшенных виньеткой, на которой амуры, закутанные в меха, мчатся куда-то в санях. Дидро просил 15 тысяч ливров за свое сокровище. Екатерина предложила ему 16 тысяч, но с непременным условием, чтобы великий писатель оставался до конца жизни хранителем проданных книг. Таким образом, не покидая Парижа, Дидро сделался библиотекарем Екатерины в своей собственной библиотеке. Ему назначили за это жалованье в тысячу ливров в год. Это было в 1765 году. Но на следующий год ему уже не заплатили. Такова общая участь лиц, получавших пособия от монархов, – везде, не только в России. Но когда Екатерина узнала об этом через Бецкого, то просила его написать библиотекарю, что она не хочет, чтобы недосмотр чиновников нанес какой-нибудь ущерб ее библиотеке, и поэтому передаст Дидро за пятьдесят лет вперед сумму, предназначенную ею для поддержания и пополнения ее книг, а по истечении этого срока отдаст вновь соответствующие распоряжения. К этому письму приложен чек на 25 тысяч ливров.

Можно представить себе восторг в лагере энциклопедистов. Впоследствии библиотека Вольтера присоединилась в музее Эрмитажа к книгам Дидро. После смерти фернейского старца Екатерина поручила Гримму купить их у госпожи Дени. Условия такие: какая-нибудь сумма, по назначению самой императрицы, и статуя Вольтера в одном из залов ее дворца. Госпожа Дени рассчитывала на щедрость Екатерины, столь прославленную ее покойным знаменитым другом, а Екатерина, по словам Гримма, «желала отомстить память величайшего из философов за оскорбления, которые он терпел от своей родины». Родственники Вольтера, особенно его внуки, Миньо и Орнуа, протестовали против этой сделки, которая, по их мнению, оскорбляла их права и права Франции. Орнуа пробовал даже воздействовать на Екатерину дипломатическим путем. Но императрица настояла на своем. Книги Вольтера теперь в составе Императорской публичной библиотеки, которой они уступлены музеем Эрмитажа. Им отведен отдельный зал. Посредине стоит статуя работы Гудона, копия той, что украшает в Париже фойе Comedie Francise. Здесь собрано всего около семи тысяч томов, большинство – в переплетах с корешками из красного сафьяна. Почти на всех книгах имеются собственноручные пометки Вольтера.

Когда входишь в этот зал, невольно – для этого не надо быть французом – испытываешь то неопределенное чувство, которое вызывают в нас вещи, поставленные не там, где им подобает быть: этим реликвиям и памятнику одного из величайших гениев, прославивших Францию, место, конечно, не здесь.

Но не только этими двумя библиотеками Екатерина обогатила громадную коллекцию книг и рукописей, которую завещала России. Король Станислав Понятовский, как мы знаем, человек очень образованный. Вступив на престол, он стремился удовлетворять свои вкусы и внушал их и своим согражданам. Столица Польши много выиграла от этого. В ней и прежде была значительная библиотека, основанная в 1745 году двумя выдающимися учеными и доблестными гражданами братьями Залускими. Понятовский еще дополнил ее. Но, взяв Варшаву, Екатерина перевезла в Петербург развенчанного короля, а вместе с ним и его библиотеку. Лишив поляков политической свободы, русская императрица решила, по-видимому, что они больше не нуждаются и в книгах.

Так проявляла Екатерина свою любовь к книгам. Любила ли она также и литературу? Вопрос может показаться странным. Но он невольно напрашивается, как видно из дальнейшего. Царствование Екатерины совпало со знаменательной эпохой в истории литературного развития России. Предшествующий период – его всецело заполняла громадная фигура Ломоносова – резко отличался от нее. При Елизавете и несколько лет спустя русская литература жадно воспринимала и перерабатывала иностранные тексты; европейская культура входила в дверь или, вернее, в бесформенную брешь, прорубленную топором Петра Великого. Но это вызвало неизбежную реакцию, вступившую в борьбу с западным влиянием. Русский народный гений, загнанный и угнетенный, требовал восстановления своих прав: он стал с открытой враждой относиться к господству иностранной литературы и науки. Главные деятели этой освободительной кампании против чужеземного ига – поэт Державин и публицист-сатирик и мыслитель Новиков. Но какое участие приняла в ней Екатерина? Мы уже знаем, что́ она сделала с Новиковым – сломала его перо и жизнь: пятнадцать лет заключения в крепости стали наградой за его труды. С Державиным она поступила еще хуже: сделала из него чиновника и придворного льстеца.

Почему это произошло, объяснить нетрудно. У Екатерины ум, специально и исключительно одаренный для политики и управления людьми. Принцесса ничтожного немецкого двора четырнадцати лет приехала в Россию с твердым намерением стать когда-нибудь всесильной владычицей этой необъятной страны и начала добросовестно готовиться к этой роли, не имевшей ничего общего (судя по тем примерам, которые имела перед глазами) с ролью литературного мецената. Поэтому все ее идеи, как и все вкусы, всецело подчинены этому представлению о будущей власти и тем правам и обязанностям, которые с этой властью соединены. Она оценила в Вольтере, когда его слава и сочинения дошли до нее, не очарование его стиля – способна ли вообще понять, что такое стиль? – но то подтверждение, которое находила в его прозе, прекрасной или некрасивой, как и в его стихах, звучных и проникнутых чувством или сухих и немузыкальных, своей политической программы, уже смутно слагавшейся у нее в уме. Гармония и даже чувства – вне несложных семейных отношений и любовных увлечений – чужды. Правда, в начале своего царствования под влиянием прочитанных ею книг, но главным образом под влиянием подруги княгини Дашковой она хотела участвовать в литературном и научном движении, зарождавшемся вокруг нее. Отдалась этому с обычной страстью и стала писательницей и публицистом. Но мы знаем горестное банкротство ее либеральных идей. Та же участь постигла и ее артистические вкусы. Влечение к изящным искусствам погибло, как и все прежние идеалы: не уцелело даже былое поклонение Вольтеру.

Но вернемся к ее вкусам. Если исключить Вольтера, французская литература, долгое время единственная, с которой она хорошо знакома, далеко не привлекала Екатерину. Она относилась к ней очень разборчиво, предпочитая другим творения Лесажа, Мольера и великого Корнеля. Прежде чем узнать и полюбить Вольтера, находила удовольствие в чтении Рабле и даже Скаррона. Но вскоре они опротивели ей, и впоследствии она даже как будто стыдилась, что познакомилась с ними. Что касается Расина, то совершенно его не понимала – он для нее слишком литературен. Его творчество – искусство для искусства, а это понятие непостижимо для Екатерины. Когда в свою очередь сама стала писать комедии и драмы, то вовсе не думала об их художественной красоте; занималась в них критикой, сатирой и, конечно, политикой, но только не литературой: нападала на предрассудки, пороки, которые замечала в нравах своих подданных, идеи, даже на людей, не пришедшихся ей по вкусу, мартинистов и при случае, как мы видели, на шведского короля. Ее литературные произведения служили или целям полицейским, или ее военному могуществу. Риторики для нее не существовало; она заменяла ее логикой и своим авторитетом самодержицы, управляющей сорока миллионами людей. Впрочем, среди трагедий Расина одна ей нравилась, в виде исключения, – это «Митридат». Почему – легко догадаться.

Но инстинктам Екатерины и ее склонности к морализированию приходилось постоянно конфликтовать со средой, в которой она жила. В этом отношении очень характерен случай с Седеном. Седен понравился ей безыскусственной веселостью и легкой игривостью своих куплетов, особенно выигрывавших под музыку Филидора. У этого ученика Монтескьё и Вольтера большая склонность к оперетке. В 1779 году Екатерина решила использовать в своих целях талант плодовитого и остроумного драматурга. Предложила ему сочинить для театра Эрмитажа комедию вроде ее собственных сатирических произведений. Гримм и Дидро уговорили Седена согласиться. Он прислал Екатерине комедию «Бесполезное испытание». «Скажите ему, – сейчас же написала Екатерина Гримму, – что если он напишет вместо одной, двух или трех сто пьес, то я все их прочту с жадностью. Вы знаете, что после патриарха я никого так не люблю, как Седена». Но Бецкий, читавший пьесу императрице, отнесся к автору гораздо сдержаннее. Дал понять Екатерине, что «эта комедия, представленная при дворе, произвела бы тягостное впечатление на присутствующих и что главное лицо играет в ней неблаговидную роль». Екатерина стала возражать на эти робкие заявления; хотела поставить пьесу на сцене – «хотя бы для того, чтобы показать, что она ей нравится больше, чем „Раймонд”». Но Бецкий не сдавался: находил это второе «испытание» не только бесполезным, но и опасным. В конце концов Екатерина согласилась. Велела сказать Седену, что находит его комедию «хорошей, очень хорошей», заплатила ему за труды 12 тысяч ливров, но объяснила, что не может разрешить к представлению этот шедевр «из осторожности». «Бесполезное испытание» не удостоилось даже чести быть напечатанным. Мы не знаем, сохранилось ли в рукописном виде.

А несколько лет спустя, когда на сцене появился новый полемист, несравненно более крупный, чем Седен, и общество, сначала удивленное и растерявшееся, встретило громом рукоплесканий его комедию, в первые минуты вызвавшую чуть не скандал, Екатерина сама стала на сторону тех, кто находил это произведение оскорбительным, грубым и опасным.

«Что касается комедий, то, если я буду писать их, – говорила она в письме к Гримму, – „Женитьба Фигаро” не будет служить мне образцом, потому что после чтения Jonathan Wilde le Grand я никогда не чувствовала себя в такой дурной компании, как на этой знаменитой свадьбе. Вероятно, для того чтобы подражать комедиям древних, они вернули театр к подобным вкусам, которые можно было считать очистившимися с тех пор. Выражения Мольера бывали вольны и происходили от столь же естественной, как и пылкой, веселости, но его мысль никогда не была порочной, тогда как в этой распространенной пьесе все двусмысленности совершенно негодны, и это продолжается три часа с половиной. Кроме того, это ряд интриг, где все придумано и нет ни искры естественности. Я при чтении ни разу не улыбнулась».

Но действительно ли дурной тон и скабрезность так коробили Екатерину в произведении Бомарше? Можно думать, что она говорила это не совсем искренне, судя по ее собственному рассказу о том неловком положении, в которое она однажды попала благодаря своим литературным оценкам. В 1778 году ей чрезвычайно понравилась комедия Вейдмана, малоизвестного немецкого автора, под заглавием «Die Schone Wienerin» («Прекрасная венка»). «Три дня подряд, – писала Екатерина Гримму, – я советовала всем пойти ее посмотреть. В конце концов, обедая за круглым столом и не зная, о чем говорить, я сказала Борману, моему дворецкому: „Как вам нравится „Die Schone Wienerin”? Видели ли вы ее?” – „Да, aber Gott weiss, das ist zu grob” („Да, но, боже мой, до чего это грубо”). Я хотела бы, чтобы у моего дворецкого был такой же тонкий вкус для кушаний, как и для театральных представлений», – прибавила задетая за живое императрица.

С другой стороны, «Женитьба Фигаро» как раз опровергала обычные упреки Екатерины французскому театру того времени: он, за исключением комедий Седена, нагоняет на нее сон, «потому что он холоден, как лед, и манерен до погибели. Нету в нем ни нерва, ни соли». Но если она не любила спать в театре, то не любила там и плакать. По ее приказанию на сцене Эрмитажа изменили развязку «Танкреда», так как Екатерина находила ее слишком мрачной: не любила «бойни». Танкред в новой редакции до падения занавеса оставался жив и здоров и даже женился на Аменаиде. Но ведь и в этом отношении Бомарше должен, по-видимому, нравиться ей? Поэтому мы думаем, что не отсутствие «нерва» и «соли», а, напротив, слишком острый и едкий язычок Фигаро оскорблял ее. Она начинала понимать, как опасны некоторые опыты и как полезна порой осторожность. Вскоре над всей французской литературой ею произнесен строгий приговор, почти равносильный проклятию. В 1787 году, беседуя с принцем де Линем, она по-прежнему хвалилась тем, что считает себя «une Gauloise du Nord», но уже добавляла при этом: «Я знаю только старый французский язык и ничего не понимаю в новом. Я хотела поучиться у ваших ученых господ и сделала опыт: я выписала нескольких сюда, писала другим. Но они наскучили мне и не поняли меня, за исключением моего доброго друга Вольтера». Она признавала теперь только Вольтера, который «произвел ее на свет», как она говорила, и «многому научил ее, забавляя», и еще Корнеля, «всегда возвышавшего ей душу». Об остальных, по ее мнению, не стоит и упоминать.

К этому же времени относится первое знакомство Екатерины с немецкой литературой, которая, несмотря на происхождение бывшей ученицы Вагнера, для нее что-то чуждое и варварское – да, варварское, как ни странно такое определение по отношению к духовной родине Лессинга, Шиллера и Гёте, в особенности если сравнивать с новой родиной экс-принцессы Цербстской. Но экс-принцесса Цербстская не знала и до смерти так и не узнала ни Лессинга, ни Шиллера, ни Гёте. Эти великие современники ее славы остались для нее неведомыми, хотя она и познакомилась с литературным движением, во главе которого они стояли: по-видимому, не подозревала о самом их существовании. Это произошло потому, что она и тут интересовалась, в сущности, не литературой: искала только «воду для своей мельницы», (французская поговорка), в которой перемалывала по-своему и идеи и людей, когда в том нуждалось ее честолюбие. Но благодаря этому ей удавалось делать в немецкой литературе интересные открытия. В 1781 году она напала на героико-комическую поэму Морица Тюммеля «Wilhelmine», вышедшую в 1764 году и переведенную на несколько языков; вся Европа читала ее с любопытством – это памфлет. В то же время Екатерина читала и роман Николаи, которому подражал Тристан Шанди, «Leben und Meinungen des Magisters Sebaldus Nothanker», – это сатира. «Если я найду много немецких книг в таком роде, – писала она по поводу этого романа, – то брошу французские (les plantanes franсais du temps présent, выражалась она образно по-французски. – К. В.) и составлю себе немецкую библиотеку, не в укор будь сказано его величеству прусскому королю и унижению, в котором он держит немецкую литературу». Признавала, впрочем, что это Вольтер научил немцев писать. Но Николаи стал с тех пор ее любимым автором. Энциклопедию заменила «Allgemeine deutsche Bibliothek». «Ей-ей, если это не сокровище гения, разума и иронии и всего, что увеселяет ум и рассудок, то я ничего не понимаю, – говорила Екатерина. – Эта германская литература оставляет всех далеко позади себя и идет вперед гигантскими шагами». Немецкие фразы, которыми она и прежде пересыпала свою переписку с Гриммом, теперь встречались в ее письмах все чаще. В июле 1782 года она советовала ему прочесть сатирический роман – опять сатиру! – Виланда («Geschichte der Abderiten»). Кажется, этот роман – единственное произведение знаменитого поэта, на которое она обратила внимание. Да и то заметила его не сразу, потому что книга Виланда появилась в 1773 году. «Die armen Leute, – говорила она по-немецки (мы знаем, кого она так называла), – не могут указать у себя ни на одну книгу, которая бы равнялась этой, с тех пор как мой учитель умер».

Вот каковы ее познания и суждения в области литературы. Она читала, впрочем, очень много, но никогда не заботилась подчинить свое чтение какому-то порядку или системе. Выбор книг был чисто случайным. Она читала Корнеля и Шекспира, Мольера и Гиббона, Сервантеса и Дидро, аббата Галиани и Неккера, Монтескьё и Палласа, Лагарпа после Пиндара и английские сказки Локмана после Плутарха. Но неужели все ее воззрения на литературу не имели никакой цены? Нет, этого нельзя утверждать. В них одно большое достоинство, которое, как мы уже говорили, составляло сущность ума Екатерины, – свойственный ей здравый смысл. И этот здравый смысл порой делал чудеса. В 1779 году, после смерти Вольтера, она настаивала, чтобы творения «ее учителя» были изданы в хронологическом порядке, по мере того как «выходили из его головы». По этому поводу у нее разыгралась острая ссора с Гриммом. Екатерина допускала даже необходимость расчленить отдельные произведения, если только они написаны не сразу, а частями, «чтобы все появлялось из-под печатного станка, как из-под его пера. Иначе никто ничего не поймет». Таким образом, она чуть ли не на целый век опередила свою эпоху: такой взгляд на издание полных собраний сочинений стал преобладать в области литературной критики лишь в последние годы.

Но заниматься критикой не ее удел – прежде всего она должна управлять Россией, а России того времени нечего и думать вести за собой Европу по пути умственного и художественного прогресса. Россия могла идти только вслед за Западом, и то на громадном расстоянии, стараясь по возможности догнать его; не подражая ему рабски, хотя и вдохновляясь созданными им образцами, развивать свой национальный литературный гений. Что сделала Екатерина, чтобы облегчить эту задачу, как приказывал ей долг и как она мечтала в те светлые дни, когда приняла титул северной Семирамиды и Вольтер говорил, что солнце, освещающее мир идей, перешло с Запада на север? Мы думаем, что для монарха лучший способ покровительствовать литературе – это дать ей произрастать в мире и не вмешиваться в ее дела. Но Екатерина думала иначе. В этой области, как и всюду, стремилась проявить личную инициативу и неограниченную власть. Напрасно говорила, что у нее республиканская душа: свободная республика печати превратилась при ней в монархию, управляемую ее деспотической волей. Но создала ли она хоть одну литературную силу или славу, содействовала ли успеху какой-нибудь книги, которая могла бы идти вровень с творениями писателей, так справедливо украсивших царствование Елизаветы? Нет. Рядом с Ломоносовым и Сумароковым, прославившимися еще в предыдущее царствование, ей некого поставить. Екатерина только приняла это литературное наследство прошлого и сейчас же заставила его служить своим личным интересам, не имевшим ничего общего с целями искусства и литературы. Ломоносов, уже сильно постаревший, для нее вывеска, а Сумароков, чье подражание французскому театру она зло высмеивала, объект для нападок. Пусть у Державина дар великого поэта, но она этого не подозревала и так обращалась с ним, что он сам перестал это подозревать. «Фелица», поэма, доставившая ему литературную известность, не что иное, как написанный по заказу памфлет, наполовину панегирический, наполовину сатирический. Панегирик относился, разумеется, к императрице, сатира – к некоторым придворным; самолюбие их Екатерина находила нужным пощекотать и немедленно разослала им экземпляры поэмы, подчеркнув соответствующие места. К концу ее царствования Державин уже просто шут в передних фаворита Платона Зубова. Серьезными соперниками Ломоносова, боровшимися с иностранным влиянием, – а ему, которому подчинились и Сумароков, и Херасков, автор «Россиады», и Богданович, воспроизведший в своей «Душеньке» надоевшие всем до приторности эпизоды любви Психеи, – можно назвать Княжнина, Фонвизина, Лукина, давших народному театру несколько интересных пьес. Княжнин написал «Хвастуна», комедию, оставшуюся классической в русской литературе; в «Вадиме Новгородском» сделал первый опыт исторической драмы, взяв ее сюжет целиком из первоисточников – народных преданий. Фонвизин, этот российский Мольер, осмеял в «Бригадире» образование московских Триссотенов, почерпнутое из чтения французских романов; в «Недоросле» – воспитателей аристократической молодежи, которых за большие деньги выписывали из-за границы. Но этот национальный театр оставался для Екатерины чуждым. Она никогда его не посещала и только в последние годы – по случайной ли прихоти, или из политических видов – заинтересовалась постановкой русских исторических хроник.

В общем же она так мало покровительствовала литературе и национальной и всякой другой, что сотрудники «Собеседника», периодического издания, основанного княгиней Дашковой, не решались подписывать свои статьи, хотя сама императрица работала в этом журнале вместе с ними. И они правы, потому что помнили судьбу князя Белосельского, написавшего изящное «Послание французам» и получившего от Вольтера лестный отзыв – лавры, «брошенные князем соотечественникам фернейского философа, возвращаются к автору»: князь призван Екатериной в Петербург и разжалован (он служил посланником в Турине) только за то, что умен, и доказывал это в своих депешах, и писал красивые стихи. Княжнин тоже испытал на себе, что значит писать русские исторические драмы. Его «Вадим Новгородский» конфискован по приказанию императрицы и чуть не сожжен.

Академия, основанная по внушению княгини Дашковой в 1783 году по образцу французской, – единственный памятник, которым русская литература обязана государыне, давшей России так много во всех других отношениях. Этой академии поручено выработать правила правописания, грамматики и просодии русского языка и поощрять изучение истории. Работа ее началась, разумеется, с составления словаря, и в этом труде приняла участие сама Екатерина.

II

«Трагедия ей не нравится, комедия для нее скучна, она не любит музыки, стол ее лишен всякой изысканности; игрой она занимается только для виду; в садах она любит одни розы; она увлекается только строительством и управлением своим двором, потому что ее любовь царствовать над людьми и играть роль в мире – не любовь, а страсть».

Так нарисовал в 1773 году французский поверенный в делах Дюран портрет великой Екатерины. Он судил верно, особенно в том, что касалось искусства. Был ли это недостаток знаний у необыкновенной императрицы или недостаток природных способностей? Вероятно, и то и другое. Она сама это сознавала. В 1767 году, когда Фальконе представил ей эскиз статуи Петра Великого, она наотрез отказалась высказать о памятнике свое мнение: ничего не понимая в скульптуре, отослала художника к суду его собственной совести и потомства. Но Фальконе продолжал настаивать: «Мое потомство – ваше величество. До другого мне нет дела». – «Нет! – возразила Екатерина. – Как вы можете полагаться на мою оценку? Я не умею даже рисовать! Может быть, это первая хорошая статуя, которую я вижу в жизни. Последний школьник понимает в вашем искусстве больше меня».

Когда дело шло об искусстве, она вообще часто ссылалась – и в разговоре и в письмах – на свое незнание и неумение судить, что шло вразрез с ее самостоятельным умом и нравом.

Держала у себя оперу, актеров для нее набирала по всей Европе, платила громадное жалованье звездам – а их требовательность и в те времена не знала границ, – но признавалась, что лично ей они не доставляют удовольствия. «В музыке, – писала она, – я не подвинулась вперед сравнительно с прежним. Из звуков я различаю только лай девяти собак, которые поочередно имеют честь помещаться в моей комнате и из которых я каждую издали узнаю по голосу; а что касается музыки Галлупи, Паизиелло, то я ее слушаю и удивляюсь звукам, которые они сочетают вместе, но я ее не понимаю».

Впрочем, некоторые комические оперы Паизиелло ей очень нравились. Она любила этот жанр. «Пульмония» привела ее в восторг, и она даже запомнила несколько мотивов, которые и напевала, когда встречалась с маэстро.

Но иногда ее деспотические инстинкты проявлялись даже в этой области, по собственному ее признанию ей чуждой; тогда, словно чудом, она становится изобретательной и вдохновение ее не лишено известного очарования. Взгляните на эти строки, написанные ею в годы ее первых побед над Турцией:

«Так как вы говорите мне о празднествах мира, то послушайте, что я вам скажу, и не верьте ни слову из того, что газеты рассказывают вам смешного. У нас составили прежде проект, походивший на все празднества: храм Януса, храм Вакха, храм диавола и его бабки и аллегории, невыносимые и глупые, потому что они были слишком грандиозны; все это были гениальные затеи, но в них не было здравого смысла. Рассердившись на все эти прекрасные и великие проекты, которые мне не нравились, я призвала в одно прекрасное утро Баженова, моего архитектора, и сказала ему: „Друг мой, в трех верстах от города есть луг; представьте себе, что этот луг – Черное море; что из города к нему ведут две дороги; так пусть одна из этих дорог будет Танаисом, а другая Борисфеном: в устье первого вы построите банкетную залу, которую назовете Азовом; в устье другого – театр, который назовете Кинбурном; вы начертите песком Крымский полуостров, поместите в нем Керчь и Еникале в виде бальных зал; налево от Танаиса устроите буфеты с вином и мясом для народа; напротив Крыма будет иллюминация, представляющая радость обеих империй по поводу восстановления мира; из-за Дуная вы пустите фейерверк, а на площадке, которая должна изображать Черное море, расставите и рассеете лодки и иллюминованные корабли. И у вас получится празднество без воображения, но, может быть, такое же прекрасное, как многие другие, и зато гораздо более естественное”».