Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Румянцевское «уложение о наказаниях» сохранило свою силу и в царствование Екатерины. Повсеместно в России происходило то же. Среди бесчисленных и противоречивых законодательных опытов Екатерины только два акта, относящихся к положению крепостных, но оба закона ложились новым бременем на крестьянскую массу. Во-первых, запретив подавать челобитные непосредственно на свое имя, Екатерина отняла у крестьян последнее пристанище, – правда, не очень надежное, – где они могли найти спасение от отвратительных злоупотреблений господ. Теперь жалобщиков отсылали назад к помещикам, то есть к их же палачам; кроме того, за жалобы их подвергали наказанию кнутом. В 1765 году указ Сената заменил кнут плетьми и каторжными работами. Французский художник Велли, которому поручено написать портрет императрицы, чуть не испытал на себе в 1779 году этот новый закон, подав во время одного из сеансов какое-то прошение Екатерине. Потребовалось дипломатическое вмешательство, чтобы спасти несчастного француза от беды. Что касается крепостного права, то царствование Екатерины ознаменовалось лишь тем, что она ввела общее для всей России положение о крестьянах и в тех губерниях, которые принадлежали когда-то Польше, и таким образом свободных крестьян превратила в рабов.

Сохранился рассказ, будто Дидро, беседуя однажды с Екатериной, с брезгливостью говорил ей о нечистоплотности мужиков, которых ему пришлось видеть в окрестностях Петербурга; императрица ответила ему на это: «К чему они будут заботиться о теле, которое принадлежит не им?» Это горькое слово, если только оно действительно произнесено, ярко освещает то положение вещей, с которым должны в конце концов примириться гуманные мечты Екатерины.

В «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1798 год (№ 36) рядом с предложением купить голштинского жеребца напечатано объявление о продаже нескольких экземпляров «Наказа комиссии о составлении проекта нового Уложения», сохранившихся в академической типографии, а еще ниже мы читаем следующие строки: «Пожилых лет девка, умеющая шить, мыть, гладить и кушанье готовить, продается за излишеством (следует адрес)… там же есть продажные легкие, подержанные дрожки».

Или: «Продается за сходную цену семья людей: муж искусный портной, жена повариха; при них дочь 15 лет, хорошая швея, и двое детей, 8 и 3 лет…»

Это итог того, что Екатерина как законодательница завещала своему преемнику.

Но как ни недостаточно, неполно и непоследовательно сделанное ею в этой области, царствование ее надо все-таки считать эпохой в истории национального развития России. Своими указами, грамотами и всевозможными инструкциями, которые нагромождались одна на другую и издавались всегда как-то случайно и урывками, – этими странными, разнохарактерными актами, где вопросы гражданского и уголовного права, административного управления и судопроизводства смешивались все вместе, в одну кучу (как, например, в ее знаменитом «Учреждении об управлении губерний» 1775 г., а также в «Жалованной грамоте дворянству» и «Городовом положении» 1775 г.), Екатерина, несмотря на отсутствие «творческого ума», как она сама признавалась, сумела создать форму, в которую вылилась вся общественная и экономическая жизнь России и которая оказалась долговечной: Русское государство пребывало в ней очень долго, вплоть до царствования Александра II. И в общем, в особенности если сравнивать с тем, что было до Екатерины, ее законодательная деятельность является несомненным шагом вперед.

III

Что касается судебных реформ Екатерины, то многие из них тоже необоснованны, бесплодны и случайны, но другие пережили ее царствование и, бесспорно, хранят отпечаток ее смелого и предприимчивого ума. Избирательный принцип, введенный в состав всех видов суда, право тяжущихся быть судимыми лишь равными себе по званию – эти нововведения Екатерины, вызывавшие в свое время большие споры, да и действительно очень спорные по существу, оставались в силе почти целое столетие, исчезнув лишь при учреждении суда присяжных в царствование императора Александра II. Среди современников Екатерины иностранец Мерсье де ла Ривьер говорит о судебных преобразованиях Екатерины восторженно; другой, русский по происхождению, «Записки…» которого нам уже приходилось цитировать (Винский), отзывается о них несравненно строже. По его словам, единственное, к чему они привели, – вместо прежних пятидесяти судей теперь на Руси их стало триста двадцать шесть. «Но грубый хлебопашец скоро почувствовал от сея перемены невыгоды, – прибавляет Винский, – поелику вместо трех баранов в год должен возить их до пятнадцати в город».

Может быть, это различие в оценке происходило от рокового противоречия – оно бросилось в глаза и самой Екатерине – между началами справедливости, к которым стремилась императрица, и их применением на практике, при котором встречалось так много «неправильности и бесчестности», как выражалась она.

Екатерина приложила много старания и к тому, чтобы ускорить безнадежно медлительное русское судопроизводство. В 1769 году московский купец Попов, измученный бесконечной судебной волокитой, воскликнул в отчаянии во время заседания суда: «Нет правосудия в государыне!» Когда Екатерине доложили об этом, она велела вычеркнуть дерзкие слова Попова, занесенные в протокол, но при этом приказала, чтобы дело его было окончено в кратчайший срок, «дабы он видел, что есть правосудие».

Старания императрицы, бесспорно, похвальны, но, к сожалению, приносили мало пользы. Административная машина России слишком громадна, чтобы рука одного человека, даже такая энергичная, как рука Екатерины, могла ускорить ход ее тяжелых колес. Французские судохозяева, которые потерпели убытки при первой турецкой войне и которым русское правительство обязалось возместить их, еще и в 1785 году не могли добиться в Петербурге причитающихся им денег. Граф Сегюр, взявшийся хлопотать за них, писал, что он мог для них сделать только то, что прежде их дело откладывали с недели на неделю, а теперь откладывают изо дня в день. Он прибавлял:

«Что касается лиц, имеющих здесь частные долги, то я, конечно, готов служить им чем могу, но заранее обещаю им полный неуспех. И английский посланник, и я, мы оба печальным опытом пришли к убеждению, что здесь невозможно получить деньги по самому бесспорному обязательству, если должник не захочет платить. Законы против должника, но подкупность судей, бездеятельность судов, общие обычаи и примеры стоят за него. Императрица рассматривает в настоящее время дело господина Прори из Лиона, а должник во всеуслышание говорит, что если и возможно решить процесс не в его пользу, то зато совершенно невозможно заставить его заплатить. Эта непостижимая небрежность в исполнении указов, имеющих отношение к долгам, объясняется повальным разорением состоятельных людей этой страны: у них у всех расстроены дела, и они защищают мошенничество русских купцов, которые за то их поддерживают».

Своим правом верховного судьи Екатерина пользовалась нередко, чаще всего чтобы смягчить крайнюю жестокость судебных приговоров того времени; мы уже указывали на это выше. Она любила хвалиться, что не подписала за все царствование ни одного смертного приговора. Это не помешало ей, впрочем, послать на эшафот Пугачева, а до него – Мировича. Но в этих случаях Екатерина прибегала к особой уловке: находя, что государственные преступления их обоих – посягательство лично на нее, она отказалась от своей прерогативы верховного судьи, для того чтобы не быть, как она говорила, и судьей, и заинтересованной стороной в одно время. Но в общем она всегда стремилась заменять ссылкой смертную казнь и даже розги и кнут. Впрочем, случалось, что допускала наказание кнутом, и иногда не в виде кары, но просто как средство понуждения, чтобы вырвать у преступника признание. А нужно знать, что представлял собой этот род пытки. Кнут – это бич, заканчивающийся кожаным ремнем; кожа изготавливалась особым способом и совмещала гибкость резины с твердостью стального острия. В руках опытного палача, широко замахивавшегося рукой, чтобы ударить с большей силой, этот ремень рассекал тело, и каждый удар оставлял глубокую рану, проникавшую до кости. Сто ударов считалось максимумом, дальше которого сопротивляемость, то есть жизнь осужденного, даже одаренного исключительной силой, не могла держаться. Но обыкновенно после десяти – пятнадцати ударов несчастный терял сознание, а палач продолжал. Мастерство палача, которого так и называли – заплечных дел мастером, – состояло в том, чтобы кровавые рубцы на спине жертвы укладывались аккуратно, один рядом с другим, не оставляя ни дюйма здорового тела. Прежде чем ударить, палач кричал: «Поберегись!» – и это звучало отвратительной иронией. В застенке, где производились дознание и пытка, наказание кнутом соединялось с дыбой: осужденного били, предварительно вздернув на воздух, причем он висел на руках, связанных за спиной, что вызывало неизбежный вывих сочленений и нестерпимую боль.

Мы знаем, что Екатерина была горячей противницей пытки. Однако во время процесса о поджогах, тянувшегося с 1765 по 1774 год, обвиняемых пытали три раза.

Существует предание (проверить его мы не имеем возможности) о том, как рассудила Екатерина одно дело, которое можно назвать сенсационной, романтической драмой. Оно чрезвычайно сложное. Молодая крестьянка, дочь богатых родителей, полюбила бедного парня. Застигнутая отцом врасплох, она поспешила спрятать любовника под перину их общей семейной постели. В то время даже зажиточные крестьяне спали – и дети и родители – все вместе, вповалку, на одной кровати. Отец лег спать и задушил несчастного. В эту минуту неожиданно пришел сосед. Ему рассказали, в чем дело; он взялся скрыть труп и бросил его в море. Но за это он потребовал, чтобы девушка ему отдалась. У нее родился ребенок; он утопил и его. Потом стал нуждаться в деньгах; чтобы достать их ему, она обкрадывала отца. Наконец, он заставил ее пойти с собой в кабак, чтоб потешиться перед всеми ее позором. Она пошла, но, выйдя оттуда, подожгла трактир, который сгорел со всеми гостями. Ее арестовали. Она обвинялась в воровстве, детоубийстве и поджигательстве. Суд признал ее виновной. Но Екатерина ее помиловала. Она ограничила ее наказание церковным покаянием.

IV

Наиболее энергичной и до известной степени плодотворной была деятельность Екатерины в административной области. Здесь Екатерина входила положительно во все. Она даже оставила обширный труд об учреждении новых фабрик. Но при этом в 1783 году занялась реформой костюмов придворных дам и кавалеров, желая сделать их менее дорогими; эта мера не отвечала интересам владельцев мануфактур. Если верить рассказу графа Головкина в его «Записках…», Елизавета запрещала красавице Нарышкиной носить фижмы, чтобы стройность и грация ее стана не затмевали красоту самой императрицы. По менее личным побуждениям Екатерина тоже прибегала иногда к законам против роскоши, – великая княгиня Мария Федоровна, вернувшись из Парижа, вынуждена отослать не распаковывая все те чудеса, которые приобрела себе у знаменитой мадемуазель Бертэн. В общем, несмотря на всю энергию и благие намерения Екатерины, ее деятельность по внутреннему управлению Россией носила такой же непоследовательный, отрывочный характер, с тем же непониманием сущности явлений и своеволием.

«В этой стране учреждают слишком многое за раз, – писал граф Сегюр в 1787 году, – и беспорядок, связанный с поспешностью выполнения, убивает большую часть гениальных начинаний. В одно и то же время хотят образовать третье сословие, развить иностранную торговлю, открыть всевозможные фабрики, расширить земледелие, выпустить новые ассигнации, поднять цену бумаг, основать города, заселить пустыни, покрыть Черное море новым флотом, завоевать соседнюю страну, поработить другую и распространить свое влияние по всей Европе. Без сомнения, это значит предпринимать слишком многое».

К тому же Екатерине приходилось бороться с непреодолимыми препятствиями. В первый год царствования она обратила внимание на то, что в Сенате, где разбирались самые сложные вопросы внутренней жизни страны, не было даже географической карты, так что судьба далеких городов решалась заочно, и сенаторы иногда не знали, где эти города стоят – близ Черного или Белого моря. Екатерина сейчас же послала в Академию наук купить карту за пять рублей, которые дала от себя. Она всеми силами старалась бороться с бесчисленными и почти неимоверными злоупотреблениями во всех отраслях управления. В этом отношении Россия многим обязана Екатерине, хотя искоренить все зло оказалось ей все-таки не по силам. Однажды она отправила в Москву гвардейского офицера Молчанова для расследования дела о взяточничестве, о котором ей доложили. Чтобы выехать из Петербурга, Молчанову потребовался паспорт. Россия и во времена Екатерины была классической страной паспортов. Пока офицер ходил из канцелярии в канцелярию, чтобы добиться необходимой бумаги, прошло целых три дня и провинившиеся в Москве чиновники успели скрыть преступления. Цинический подкуп и взяточничество царили на всех ступенях административной лестницы. В 1770 году, когда в Москве свирепствовала чума, полиция вошла в особое соглашение с военными лекарями, чтобы обирать богатых купцов: намеченную жертву объявляли заболевшей чумой; для осмотра являлся врач и натирал купцу руки ляписом; естественно, вскоре на руках купца появлялись черные пятна, и мнимого чумного отправляли в карантин: если он не успевал откупиться, его отсутствием пользовались, чтобы разграбить его дом. По достоверному свидетельству инспектора полиции Лонпре, присланного из Парижа в 1783 году по одному судебному делу, в Петербурге то же вопиющее беззаконие: улицы или вовсе не охранялись, или охранялись плохо, пожарами беспрестанно уничтожались целые кварталы и т. д. Около того же времени английский посланник Гаррис рассказывает о случае с одним из его соотечественников: вооруженные воры ограбили англичанина на большую сумму, и он тщетно старался заинтересовать своим несчастьем низших полицейских чинов; тогда он решился отправиться к самому полицмейстеру, но в семь часов утра застал его раскладывающим пасьянс засаленной колодой карт.

Из учреждений, основанных Екатериной, одним из самых долговечных, благодетельных и хорошо задуманных был воспитательный дом для подкинутых детей, открытый в 1763 году. Ему дарованы исключительные привилегии и льготы: освобождение от податей и натуральных повинностей, право собственного суда и полицейского надзора, личная свобода всем его питомцам, а также всем служащим, посвятившим ему свои труды, монополия на лотереи, часть доходов с театров и т. д. На содержание воспитательного дома императрицей пожертвовано пятьдесят тысяч рублей, а громадные здания его выстроены за счет филантропа Прокофия Демидова. Первым директором назначен Бецкий, отдавший воспитательному дому все свое состояние (около двух миллионов франков) и двадцать лет неусыпных забот. Изданное в 1775 году сочинение Бецкого под заглавием «Собрание учреждений и предписаний касательно воспитания в России обоего пола благородного и мещанского юношества» дает возвышенное представление об этом создании Екатерины. Дидро, наблюдавший в Гааге за переводом и печатанием книги Бецкого, предпослал ей следующие строки: «Когда время и твердость этой великой государыни доведут их (эти учреждения) до степени совершенства, им доступной и уже достигнутой некоторыми из них, то Россию будут посещать, чтобы изучать их, как посещали прежде Египет, Македонию и Крит, но любопытство путешественника, смею я думать, будет на этот раз более обоснованно и лучше вознаграждено».

За последнее время многие иностранцы действительно приезжают в Россию. Правда, не совсем с той целью, о которой пророчествовал Дидро. Но, может быть, предсказания его исполнятся в будущем…

V

В административной деятельности Екатерины одна сторона представляет загадку, не поддающуюся разрешению, – ее финансовая политика. В каком состоянии находились финансы России при восшествии Екатерины на престол, видно из ее дневника или записки, от которой уцелел, к несчастью, лишь отрывок:

«Я нашла сухопутную армию в Пруссии за две трети жалованья не получившею. В статс-конторе именные указы на выдачу семнадцати миллионов рублей не выполненные. Монетный двор со времени царя Алексея Михайловича считал денег в обращении сто миллионов, из которых сорок миллионов почитали вышедшими из империи вон… Почти все отрасли торговли были отданы частным людям в монополии. Таможни всей империи Сенатом даны были на откуп за два миллиона… Блаженной памяти государыня Елизавета Петровна во время Семилетней войны искала занять два миллиона рублей в Голландии, но охотников на тот заем не явилось, следовательно, кредита или доверия к России не существовало. Внутризаводские и монастырские крестьяне почти все были в явном непослушании властей, и к ним начинали присоединяться местами и помещичьи…»

Это был режим, который застал еще Петр I, вступив на престол, но который он не пытался изменить; режим этот зависел от целого ряда идей и преданий, завещанных России со времен татарского ига азиатскими обычаями: он заключался не только в выколачивании из мужика последней копейки, но в открытом грабеже всех народных богатств страны. Мы характеризовали его следующими словами в статье, написанной несколько лет назад и посвященной финансовому положению великого государства:

«Податью было обложено все, что только можно обложить ею, даже длинные бороды мужиков, которые должны были платить за право въезда за городскую заставу! Собирали эти подати огнем и мечом, при помощи военных экзекуций и утонченных пыток, выработанных опытом многих веков. Но так как казна оставалась все-таки пустою, то доходы ее были отданы на откупа, продавались или разыгрывались в лотерею. Как последнее отчаянное средство, решили за часть принять целое, облагаемый податью предмет за самую подать и учредили в 1729 году канцелярию конфискованных имений».

Как же отнеслась Екатерина к этому порядку вещей? Вначале она пыталась помочь делу паллиативами. Отдала в распоряжение государства собственные «комнатные деньги». Потом старалась исправить по возможности механизм государственного хозяйства. Главный недостаток его заключался в отсутствии единства: финансы империи находились в руках различных учреждений, независимых одно от другого, причем каждое считалось только со своими интересами, – общее лишь то, что все наперебой грабили казну. Екатерина по возможности объединила и централизовала эти ведомства. Отдельные реформы, уничтожение монополий и привилегий, принадлежавших некоторым купеческим обществам, отмена таможенного откупа – все это немного увеличило доходы государства. Но в общем они стояли еще очень низко – не превышали 17 миллионов рублей. А между тем эти доходы должны соответствовать политике Екатерины, которая стремилась к тому, чтобы Россия ни в чем не уступала великим европейским державам: ни Франции, с ее бюджетом в полмиллиарда франков, ни Англии, с бюджетом в 12 миллионов фунтов стерлингов. Впрочем, и это казалось Екатерине мало: она хотела не только сравняться со своими соперниками на Западе, но и превзойти их! Ей хотелось, чтобы ее многочисленные внешние предприятия, пышность ее двора, подарки, которые она щедрой рукой раздавала толпе своих поклонников в Европе (а их там так много), золото, лившееся широким потоком на ее фаворитов, – чтобы все это затмило век великого короля, Короля-Солнца, блистательное царствование которого не давало ей спать.

И ей почти удалось это! Одна первая турецкая война стоила ей 47 с половиной миллионов. А через несколько лет великие войны следовали уже непрерывно одна за другой, до самой смерти Екатерины: завоевание Крыма, вторая турецкая война, война со Швецией, раздел Польши, Персидский поход и т. д. Внутренняя жизнь государства требовала не меньше расходов. На содержание двора, при беспорядке и грабеже, царивших повсюду, уходили громадные суммы. Один петергофский дворец за время с 1762 по 1768 год стоил, как стояло в росписи расходов, 180 тысяч рублей, но когда Екатерина приехала в Петергоф в июне 1768 года, то нашла дворец в полном запустении. Деньги, очевидно, пошли на что-то другое.

В 1796 году Екатерине приходилось иметь дело с бюджетом уже около 80 миллионов рублей. И она сумела найти для него деньги! Она платила за все и всем: и за обучение Алексея Орлова во флоте Архипелага, и за безумства Потемкина, и за энтузиазм Вольтера. Золото так и таяло у нее в руках, а между тем она никогда не имела в нем недостатка или, по крайней мере, делала вид, что оно у нее есть. Как она достигала этого, каким колдовством? Объяснить это легко, но для того, чтобы понять это объяснение, надо знать одну тайну, проникнуть в которую сумела Екатерина благодаря ясному уму или гениальному инстинкту. Странно, если бы в борьбе с финансовыми затруднениями, о которых мы говорили выше, правительству России не пришло в голову средство, оказавшееся, правда, очень разорительным в практике Западной Европы, но которое должно было тем не менее сильно соблазнять умы. Действительно, вступив на престол, Петр III сейчас же издал указ об учреждении банка и о выпуске бумажных денег на 5 миллионов рублей. Эта идея вначале не понравилась Екатерине. Она ничего хорошего не видела в ассигнациях, значение которых было ей не вполне понятно. Но в 1769 году турецкая война заставила ее подавить в себе эти сомнения. С тех пор и найдено орудие финансового могущества Екатерины, та волшебная сила, которая с 1769 по 1796 год создавала счастье и славу великой государыни, поддерживала колоссальную работу ее царствования и давала ей средства для расточительности. За двадцать семь лет Екатерина выпустила ассигнаций на 157 миллионов 700 тысяч рублей. Если прибавить к ним еще круглые сум мы в 47 739 130 и 82 457 426 рублей – внешние и внутренние займы, заключенные за это же время, получается общий итог в 287 896 556 рублей, то есть около полутора миллиардов франков государственного долга[59]59
  Или 205 273 тысячи франков, только если принимать в расчет частичное погашение долга в течение царствования Екатерины. См: Блох Н. Финансы России. СПб.: Варшава, 1884. С. 25; Storch K. Materialen zur Kentniss des russischen Reichs. Riga, 1796–1798, и др.


[Закрыть]. Вот откуда Екатерина доставала деньги.

Но у читателя, вероятно, уже мелькнула мысль, что система Екатерины не исключительное явление в истории современной Европы. Бесспорно, не Петр III изобрел ассигнации и не одна Екатерина пользовалась ими. Но всем известно, к чему привела эта система в других странах: банкротство, уродливое банкротство, о котором говорил Мирабо, было приговором над народными иллюзиями, скрепленными печатью правительства, а вскоре и само это правительство должно предстать перед судом общества и признать себя несостоятельным перед надвигающейся революцией. А в России – в этом и заключается особенность, колдовство и таинственный секрет Екатерины, о котором мы говорили выше, – о банкротстве не было и речи ни в царствование самой великой императрицы, ни при ее преемниках. Да его и не могло быть по очень простой причине: оно произошло во Франции оттого, что злоупотребление кредитом привело к более или менее скорому, но роковому истощению наличного капитала и недвижимостей, служивших залогом для выпуска бумажных денег и для займов. А в России этого не случилось, как не может случиться и теперь, потому что этот залог, то есть та единственная гарантия, на которую опираются и внутренний и внешний кредиты страны, в ней неистощим. Гарантия эта не имеет в России границ, по крайней мере материальных. И до сих пор казалось, что она не имеет их и в моральном отношении. Если России и приходилось переживать иногда трудные минуты, это выражалось лишь в том, что источники, откуда черпает свои средства государство, временно сокращались, но никогда не иссякали вовсе. Но что же служит в России этим волшебным залогом? Живший при Петре I полусумасшедший философ Посошков, в необработанном, но очень глубоком уме которого уже вставали все эти проблемы, дает этому определение на своем образном языке. Он говорит не об ассигнациях, а о чеканке денег: «Мы не иноземцы, не меди цену исчисляем, но имя Царя своего величаем; нам не медь дорога, но дорого Его царское именование. Того ради мы не вес в них (монетах) числим, но исчисляем начертание на них… И того ради мы не серебро почитаем, ниже медь ценим, но нам честно и сильно именование Его Императорского Величества; у нас толь сильно Его Пресветлого Величества слово, ащеб повелел на медной золотниковой цате положить рублевое начертание, то бы она за рубль и в торгах ходить стала во веки веков неизменно».

Вся теория общественного кредита, как она применялась в эпоху Екатерины и как она применяется в России в наши дни, заключается в этих словах. На ней была основана и финансовая политика Екатерины. И именно благодаря тому, что императрица усвоила эту теорию, сумела осуществить ее и пользовалась ею безгранично, рассчитывая на неизменную покорность своих подданных, она и могла совершить великие деяния своего царствования. То слепое доверие, которым она пользовалась внутри своего государства, невольно передалось дальше, и кредит, не имевший за собой реального основания, перешел за пределы России; деньги привлекли новые деньги, и к поборам, собранным внутри страны, прибавились займы, взятые за границей. В то же время эти искусственно созданные средства дали толчок производительности России и увеличили таким образом сами источники народного богатства.

«Было бы ошибочно, – писали мы в 1885 году, – смотреть на эту политику как на результат случайной аберрации. Вернее считать ее присущей духу того народа, в котором она зародилась; во всяком случае, она, несомненно, опиралась на нечто прочное и непреходящее, потому что до сих пор еще руководит финансовыми судьбами великой империи. Петр III одним росчерком пера создал банк, не имевший ни основного капитала, ни металлического фонда, ни какого-либо другого обеспечения. Но банк обошелся без этого, как обходился без этого и впоследствии…» Но нужно признать, что в основании этой политики лежит не только идея безграничной власти монарха. Ведь государь, изображение которого выбито на обороте серебряного рубля или золотого империала, является представителем, державным воплощением народного богатства. И это богатство, которого никогда не измеряли и которое и измерить нельзя, тоже рисуется воображению народа как что-то неисчислимое. Это оно, в сущности говоря, служит залогом под бумажные деньги и государственную ренту. Масса народа верует в него, как и во власть царя. И благодаря этой вере Россия могла стать вне тех законов и условий развития, которым подчиняется экономическая жизнь отдельных людей и целых народов. Финансовая политика России могла при этом не только существовать и развиваться в указанном выше направлении, но и держаться на высоте, совершенно не соответствовавшей действительным силам государства. Опасность чрезмерного выпуска ассигнаций, вызвавшая во Франции банкротство Ло и заставлявшая парижан, любивших покушать, платить в III году первой республики по три тысячи франков за обед, заключается в том, что общественное доверие к правительству может поколебаться. А в России это доверие не колебалось никогда. Оно не поколеблено и до сих пор, потому что его крепко сплели с верой в саму судьбу великого государства. Русское правительство обращалось, собственно говоря, не к доверию, а к легковерию общества и потому могло уклониться от законов, которые управляют операциями, основанными на кредите. Но чудовищные злоупотребления, вызвавшие небывалое накопление бумажных денег, заставили его все-таки считаться с другими законами, которых, правда, было труднее избежать, – законами, регулирующими отношения между спросом и предложением; ему пришлось иметь также дело, – что опаснее, и с вмешательством иностранных элементов как неизбежным последствием сношений с финансовыми системами соседних стран. Но народное доверие и тут не пострадало. Впрочем, правительство России сумело выйти из затруднения, изъяв из обращения часть накопившихся ассигнаций, но сейчас же выпустив новые. Народное доверие выдержало и это испытание. В 1843 году, когда ассигнации заменили кредитными билетами, стоило обратиться к обществу с воззванием и пустить в ход довольно искусно составленную рекламу, чтобы полиции пришлось силой сдерживать толпы народа, устремившиеся в банки: все спешили выменять звонкую, полновесную монету на пачки зеленых бумажек. В народе ходил слух, что золото и серебро потеряют теперь свою ценность и только бумажки сохранят ее. И такой слух всюду встречал полную веру!

«Приехав сюда, – писал граф Сегюр из Петербурга в 1786 году, – надо забыть представление, сложившееся о финансовых операциях в других странах. В государствах Европы монарх управляет только делами, но не общественным мнением; здесь же и общественное мнение подчинено императрице; масса банковых билетов, явная невозможность обеспечить их капиталом, подделка денег, вследствие чего золотые и серебряные монеты потеряли половину своей стоимости, – одним словом, все, что в другом государстве неминуемо вызвало бы банкротство и самую гибельную революцию, не возбуждает здесь даже тревоги и не подрывает доверия, и я убежден, что императрица могла бы заставить принимать в виде монет кусочки кожи, если бы она это приказала». Того же убеждения держался, как мы видели, и Посошков.

В царствование Екатерины русским финансам пришлось пережить несколько очень тяжелых лет. В 1783 году, по случаю рождения внука, императрица подарила великой княгине Марии Федоровне 50 тысяч и великому князю Павлу 30 тысяч рублей, но когда их высочества послали получать деньги, оказалось, что казна пуста. Гарновский, доверенный Потемкина, рассказывает в своих «Записках…», что, когда в 1788 году его патрону потребовалась относительно небольшая сумма золотом для расходов в Крыму, он выбился из сил и обегал весь город, чтобы собрать 80 тысяч червонцев. Были минуты, когда курс бумажного рубля падал на 50 процентов. В 1773 году, беседуя как-то с Екатериной, Фальконе рассказал ей о предложении одного финансиста продать ей способ, как заработать 30 миллионов в четыре месяца без великого труда. Екатерина остроумно ответила на это: «Я имею обыкновение говорить изобретателям золота и проектов для добывания денег: господа, делайте деньги для самих себя, чтобы не быть вынужденными просить милостыню». Но она все-таки заинтересовалась, в чем состоит секрет финансиста. 30 миллионов ей очень кстати! Впрочем, на Крым она спокойно истратила в то же время вдвое, а на вторую турецкую войну – втрое, и эта война к тому же почти ничего еще не принесла России.