Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

В этом плане праздника действительно много прелестной непосредственности, но в нем много и политики, как и во всем, о чем думала или что делала Екатерина. Все ее стремления в области литературы и искусства вели туда. Она собирала в Эрмитаже большие художественные коллекции, но говорила откровенно, что делает это не из любви к тем прекрасным произведениям искусства, что заполняли ряд галерей и кабинетов, специально выстроенных для них. Можно наслаждаться только тем, что понимаешь, а красота картин и статуй была чужда Екатерине. Но она знала, что великим государям подобает иметь у себя во дворцах такие вещи. Все ее знаменитые предшественники, все монархи, славе которых она завидовала, с Людовиком XIV во главе, покровительствовали искусству. Но, говоря о своих приобретениях, особенно частых в первую половину царствования, когда она выполняла заданную себе программу царственного великолепия, она однажды произнесла фразу, которая могла бы быть злой эпиграммой на нее. «Это не любовь к искусству, – говорила она, – это жадность. Я не любительница, я только жадна (je suis glouton)». В 1768 году она купила в Дрездене за 180 тысяч рублей знаменитую галерею графа Брюля, бывшего министра польского короля. В 1772 году приобрела в Париже коллекцию Кроза. Дидро писал Фальконе по этому поводу: «Ах, мой друг Фальконе, как все у нас переменилось! Мы продаем наши картины и статуи во время мира, а Екатерина покупает их во время войны. Науки, искусства, вкус, мудрость поднялись к Северу, а варварство со своей свитой спускается к Югу. Я только что покончил важное дело: это приобретение коллекции Кроза, увеличенной его потомками и известной теперь под именем галереи барона Тьера. Здесь есть вещи Рафаэля, Гвиди, Пуссена, Ван Дейка, Снейдерса, Карло Лотти, Рембрандта, Вувермана, Теньера и т. д., в числе около тысячи ста полотен. Они стоят Ее Императорскому Величеству 460 тысяч ливров. Но эти деньги не составляют и половины их настоящей цены».

Обычное ее счастье и тут благоприятствовало Екатерине. Три месяца спустя только пятьдесят картин тех же мастеров оценены в Париже в 440 тысяч ливров на распродаже галереи герцога Шуазеля. Сама Екатерина тоже купила тогда две картины Ван Лоо, через госпожу Жоффрен, – «Испанский разговор» и «Испанское чтение» – за 30 тысяч ливров. Правда, она сделала это для того, чтобы угодить влиятельной француженке, выигравшей на этом торге в свою пользу две трети суммы. В 1771 году Екатерину постигло несчастье с купленной ею в Голландии коллекцией Браамкампа за 60 тысяч талеров: она погибла у берегов Финляндии вместе с судном, на котором ее везли. Но Екатерина жалела при этом, кажется, больше о деньгах, заплаченных за картины, нежели о них самих. Зато ей удалось купить все камеи герцога Орлеанского. Через Дидро и Гримма она делала французским художникам постоянные заказы: Шарден и Верне посылали ей свои пейзажи, Гудон – «Диану», которой отказали в чести быть помещенной в Лувре, так как нашли ее слишком раздетой; в Вене писали плафон для большой лестницы ее Царскосельского дворца; живописец по эмали Майльи работал над художественным письменным прибором для Георгиевского зала; он требовал за него 36 тысяч ливров и долго не хотел отдавать работу. Чтобы принудить его к этому, пришлось прибегнуть к вмешательству дипломатии. В 1778 году Гунтербергер и Рейффенштейн делали для Екатерины в Риме копии с ватиканских фресок Рафаэля. Она отвела в Эрмитаже галерею с ложами подходящей величины; так как они написаны на полотне, то не пропали при перестройке дворца. Находятся там и сейчас. В 1790 году, посылая Гримму свой портрет «в меховой шапке», писала ему:

«Вот вам еще кое-что, чтоб поместить в ваш музей; а мой, в Эрмитаже, состоит теперь из картин и лож Рафаэля, из 38 тысяч книг, четырех комнат, заполненных книгами и эстампами, из 10 тысяч камей, около 10 тысяч гравюр и из кабинета естественной истории, расположенного в двух больших залах. Все это соединено с прелестным театром, в котором все видно и слышно чудесно и где удобно сидеть и нет сквозняков. Мой маленький приют таков, что, чтобы обойти его кругом из моей комнаты, надо сделать три тысячи шагов. Там я гуляю, но среди вещей, которые люблю и которыми наслаждаюсь, и эти зимние прогулки и поддерживают мое здоровье и бодрость».

Этот музей создан исключительно ею. Чтобы наполнить Эрмитаж, ей приходилось бороться с большими трудностями, потому что, как ни легко она творила деньги, все-таки могущество ее в этом отношении бесконечно только в пределах ее собственного государства, а за границей русские ассигнации сильно теряли в цене. Поэтому в 1781 году ей пришлось приостановить покупки. Она писала тогда Гримму: «Повторяю вам вновь мое решение не покупать больше чего бы то ни было, ни картины, ничего; мне больше ничего не нужно, и поэтому я отказываюсь от Корреджио „божественного”».

Но это клятва «жадной», равносильная зароку пьяницы! С этой минуты в душе Екатерины поднялась жестокая борьба между любовью к коллекционированию, превратившейся в страсть, и сознанием, что надо быть экономной. И в большинстве случаев первым побеждалось второе. Письмо к Гримму, которое мы приводили выше, помечено Екатериной 29 марта, а уже 14 апреля в письме императрицы к ее другу и комиссионеру находим следующие строки: «Если господин „божественный” (Рейффенштейн) пришлет нам сюда, прямо в Петербург, несколько прекрасных-распрекрасных античных камей в один, два или три цвета, вполне хорошо гравированных и сохранившихся, то мы были бы бесконечно обязаны тем, кто бы их нам доставил. Это не называется покупать, но как быть?» 23 апреля Екатерина опять писала: «Постойте, что бы вы ни говорили, как бы ни бранились, мне нужны два экземпляра раскрашенных эстампов по списку, который я вам сейчас сделаю… потому что мы жадны ко всему, что похоже на это, и настолько жадны, что нет больше приличного дома в Петербурге, где не было бы чего-нибудь, имеющего хотя далекое отношение к ложам, Предвечному Отцу и ко всему тому длинному списку, который я вам только что составила».

«Господь мой, могу сказать, что добрые намерения Твоей помазанницы очень нетверды!» – заметил на это лукаво Гримм в своем ответе. Он, впрочем, прекрасно знал, что вызвало этот новый приступ «жадности» в Екатерине. Коллективное «мы» употреблено ею в письме не только в виде шутливого оборота речи. «Жадных», о которых она говорила, в то время действительно двое. Фаворита Корсакова, неотесанного и грубого, сменил в конце 1780 года красавец Ланской, человек утонченного воспитания и вкуса. Ланской страстно любил камеи и эстампы. Засыпая новыми поручениями Гримма в июле 1781 года, Екатерина объясняла ему, что все эти покупки делаются не для нее, «а для жадных людей, ставших жадными оттого, что они часто со мною бывают». Деньги платила, положим, она или, вернее, Россия. В 1784 году она опять пришла к решению больше ничего не покупать, потому что стала бедна как церковная мышь. Но Ланской послал от себя Гримму 50 тысяч ливров «на покупку картинной галереи» и обещал прислать вскоре еще большую сумму. Так продолжалось довольно долго. Правда, в том же 1784 году всякие покупки вдруг резко прекратились на время: Екатерина не хотела видеть ни камей, ни всего напоминавшего их. Ланской умер, а вместе с ним умерла и любовь императрицы к вещам, в которых, как она смело в том признавалась, «не понимала толку». Но с апреля 1785 года все вернулось к прежнему порядку. Екатерина опять просила Гримма приобрести для нее, и как можно скорее, знаменитую в то время коллекцию камей барона Бретейля. Что же случилось? А то, что место Ланского занял Мамонов, унаследовавший вместе с новым положением и художественные вкусы покойного фаворита. И только в 1794 году этой перемежающейся лихорадке положен решительный конец. «Я не куплю больше ничего, – писала Екатерина 13 января. – Я хочу расплатиться с долгами и копить деньги; поэтому отказывайтесь от всех предложений, которые вам будут делать». В это время в сердце Екатерины уже царил Платон Зубов, любивший из гравированных вещей только золотые червонцы с изображением своей августейшей подруги.

Но Екатерина не только собирала коллекции; она занималась и строительством, и можно сказать, что занималась им по преимуществу. Притом она строила исключительно для своего удовольствия, как указывал в 1773 году и Дюран. Мы помним, как судил принц де Линь о познаниях императрицы в области архитектуры. Но если у нее ни вкуса, ни чувства пропорции, то много увлечения. Художественное чутье она заменяла пылкостью и качество – количеством. «Знайте, – писала она в 1779 году, – что строительная страсть сильнее в нас, чем когда бы то ни было, и ни одно землетрясение не разрушало столько зданий, сколько мы их возводим». И прибавляла меланхолическое размышление на немецком языке, которое в переводе звучит так: «Строительная горячка – дьявольская вещь; она поглощает деньги, и чем больше строишь, тем больше хочется строить; это болезнь, как пьянство».

Около того времени она пригласила из Рима двух архитекторов, Джиакомо Тромбара и Джеронимо Кваренги. Она объясняла Гримму, почему ее выбор остановился именно на них: «Я хотела иметь двух итальянцев, так как у нас есть французы, которые знают слишком много и строят дома уродливые и внутри и снаружи, потому что слишком много знают». Опять ее высокомерное презрение к знанию и ее склонность к импровизации! Впрочем, это не мешало ей часто обращаться и к ученому Клериссо, который посылал ей планы дворцов в римском вкусе. Перроне составил для нее проект моста через Неву; Буржуа – план маяка для Балтийского моря. В 1765 году она заказала Вассе залу для аудиенций 120 футов длиной и 62 фута шириной.

Но при всем том покровительствовала ли вообще художникам, будь они архитекторами, живописцами или скульпторами? Фальконе лучше бы не спрашивать об этом, когда он вернулся из Петербурга: ответ его был бы слишком горек. Мы расскажем в другом месте, чем стало его пребывание в столице России, в этом городе Петра Великого и Екатерины, обязанном ему своим лучшим украшением. Мы постараемся тогда выяснить, как сложились первоначально и во что превратились впоследствии его отношения с государыней, бывшие сперва со стороны Екатерины более чем любезными и окончившиеся хуже чем равнодушием. Скажем здесь, что, совершенно лишенная чувства прекрасного, Екатерина не способна понимать и душу артиста. Фальконе понравился ей в первую минуту самобытным и немного парадоксальным складом ума и главным образом причудливостью нрава; но вскоре он надоел ей, и кончилось тем, что стал ее раздражать. На ее взгляд, он слишком художник. А она несколько своеобразно представляла себе роль тех людей таланта, которых призывала для украшения своей столицы. Наивно говорила в одном из писем к Гримму: «Si il signor marchese del Grimmo volio mi fare (вместо vuol farmi. – К. В.) удовольствие, он будет так добр написать божественному Рейффенштейну найти для меня двух хороших архитекторов, итальянцев по происхождению и искусных по профессии, которых наняли бы на службу Ее Величеству русской императрице по контракту на столько-то лет и отправили бы из Рима в Петербург, как пакет инструментов». Они и были для нее именно инструментами, которые употребляют, пока годны, и выбрасывают в окно, когда иступятся или найдутся лучшие и более удобные. Так она поступила и с Фальконе. Но вернемся к ее письму к Гримму: «Пусть он (Рейффенштейн) выберет людей честных и рассудительных, не таких сумасбродов, как Фальконе, и которые ходили бы по земле, а не по воздуху». Она не хотела, чтоб они парили в вышине. «Микеланджело, – сказал справедливо один французский историк, – не остался бы и трех недель при дворе Екатерины».

И, чтобы находиться при этом дворе в течение двенадцати лет, надо иметь незаурядную силу воли Фальконе и его искреннюю страсть к начатому им делу, в которое он вложил всю душу. Но зато он уехал из Петербурга разбитым человеком. Если не считать Фальконе, из иностранных художников Екатерину окружали только посредственности: Бромптон, английский живописец, ученик Менгса, Кениг, немецкий скульптор, пользовались ее милостями. Бромптон писал аллегории, восхищавшие императрицу, потому что это аллегории политические. «Он сделал портреты двух моих внуков, и это прелестная картина: старший забавляется тем, что хочет разрубить гордиев узел, а другой – дерзко надел себе на плечи знамя Константина». Кениг удачно вылепил бюст Потемкина. Мадам Виже-Лебрен, приехавшая в Петербург в 1795 году, имея уже европейское имя, везде встречена с большим почетом; но Екатерина обошлась с ней холодно. Императрица находила ее общество неприятным, а картины – настолько слабыми, что «только тупой человек мог бы писать таким образом», говорила она.

А русские художники – как она относилась к ним? Искала ли среди них самородков, поощряла ли таланты, ценила ли их? Произвести подсчет русским знаменитостям в этой области за время царствования Екатерины нетрудно.

Это прежде всего Скородумов, гравер, изучавший свое искусство во Франции; в 1782 году она выписала его к себе на службу из Парижа. Один путешественник-иностранец (Фортиа де Пиль) нашел его несколько лет спустя в пустой мастерской за полировкой медной доски для жалкого рисунка, заказанного ему по случаю какого-то торжества. Скородумов объяснил итальянцу, что в Петербурге нет подмастерья, способного заменить его в этой черной работе, и очень удивлялся, что нашелся человек, который интересуется его делом: он уже примирился со своим положением. Затем скульптор Шубин, которого тот же путешественник застал в тесной студии, без моделей, без учеников и почти без заказов: он работал над бюстом какого-то адмирала, обещавшего заплатить ему за труды 100 рублей, тогда как одного мрамора должно было пойти на бюст рублей на восемьдесят. Наконец, художник Лосенко. Вот что говорил о нем Фальконе: «Этот бедный, честный юноша, униженный, голодный, мечтавший поселиться где-нибудь вне Петербурга, приходил ко мне поговорить о своих несчастьях; потом он отдался пьянству с отчаяния и был далек от того, чтобы подозревать, что ждет его после смерти: на его надгробном памятнике написано, что он был великим человеком!»

Екатерине был нужен великий художник, чтобы дополнить ее славу, и она получила его дешевою ценой. Когда Лосенко умер, она охотно присоединила его апофеоз к своему величию. Но она не сделала ничего, чтобы дать ему возможность жить. Все ее заботы об искусстве сводились, в сущности, к чисто показной стороне. И с этой точки зрения «божественный» Рейффенштейн, имя которого было известно всей Европе, стоил в ее глазах, конечно, больше, нежели безвестный Лосенко, хотя оба они были только хорошими копировальщиками, а не творцами. В общем, национальное искусство обязано Екатерине только несколькими моделями Эрмитажа, послужившими для изучения и подражания русским художникам. Но, кроме этих моделей, она не дала ему ничего – даже куска хлеба.

III

Екатерина любила выдавать себя за покровительницу наук и ученых. В 1785 году она повторила с Палласом свой великодушный поступок (как у Дидро): предложила ему купить его коллекцию по естественной истории; он спросил за нее 15 тысяч рублей, чтоб дать их в приданое дочери. Екатерина ответила: сколько он сведущ в естественной истории, столько же мало понимает в делах. Заплатила 21 тысячу рублей, предоставляя пользоваться своей коллекцией до конца жизни. Но вина ли то императрицы, что среди ученых, с которыми ей приходилось иметь дело, встречаем только иностранные имена: Эйлер, Паллас, Бемер, Шторх, Крафт, Миллер, Бакмейстер, Георги, Клингер? Надо признать, что ни в обязанностях, ни во власти великой государыни создать из ничего местную науку и ученых русских по происхождению и воспитанию. Она пригласила раз из Германии для кадетского корпуса четырех профессоров: математики, естествознания, философии и литературы. Но когда эти господа приехали в Россию, то искренне поразились, узнав, что их будущие ученики не умеют даже читать ни на одном языке! Зато странно, что пребывание в Петербурге всех этих ученых, германские имена которых мы только что перечислили, не принесло России решительно никакой пользы, хотя на родине они сумели заслужить известность своими трудами. За исключением знаменитых путешествий Палласа, исторических изысканий трудолюбивого Миллера и некоторых работ по естественным наукам, эта группа ученых, собранная за большие деньги, чтобы светить маяком в черной ночи русского невежества, не дала даже ни одной книги, которая украсила бы царствование Екатерины. Впрочем, может быть, Екатерина хотела, чтобы они играли роль не маяка, а другую? «Она любила науки, – сказано про нее, – лишь поскольку они казались ей годными, чтобы распространять ее славу: она хотела держать их в руке, как глухой фонарь, и пользоваться их лучами, направляя их лишь туда, куда ей было угодно». Это верно: топографические и статистические труды изящного Шторха могли бы иметь большую ценность, если бы были напечатаны в том объеме, как он их писал. А в том виде, как его картина Петербурга завещана потомству, она стоит портрета Екатерины, исправленного Лампи по указаниям императрицы. Изображения Георги богаты главным образом ненужными подробностями. Граф Ангальт составил в том же духе описание кадетского корпуса, директором которого пребывал: в этой книге можно найти подробнейший перечень лестниц, окон, дверей и печей заведения, на радость любому трубочисту. Клингеру, чтобы избежать компромиссов, оскорбительных для его совести ученого, пришлось печатать в Германии то, что написано им в России. Так же впоследствии поступал и Коцебу. Екатерина оказывала покровительство только официальной науке – другой она в пределах своего государства не допускала. Рядом с каждой проблемой философии, истории и даже географии ставила вопрос государственного порядка и за спиной всякого ученого – политического агента. А от такой стерилизованной науки нечего и ждать, кроме напыщенной лести и высокопарных нелепостей.

В этом отношении тоже видна резкая разница между первыми годами царствования Екатерины, по которым пробегал освежающий ветерок ее либеральных идей, и последовавшим за ними печальным временем реакции. Год 1767-й стал выдающимся в умственной жизни «ученицы Вольтера» по тому острому любопытству, с которым она следила за всем, что страстно увлекало тогда Европу в области знания и мысли. Вместе со всеми Екатерина интересовалась прохождением Венеры перед Солнцем: оно ожидалось астрономами в 1769 году, и везде для его наблюдения делались большие приготовления. Екатерина выразила желание, чтобы и ее академия приняла участие в изучении этого феномена и представила ей о том доклад. Около того же времени хотела привлечь из Берлина в Петербург знаменитого Галлера, перекинув ему из Германии в Россию золотой мост. Но великий физик отнесся к этому приглашению с недоверием. Беккариа, которого Екатерина тоже соблазняла приехать в Россию, предлагая ему «что он пожелает, тысячу червонцев и больше» для путешествия и выгодные «условия» по приезде, последовал примеру немецкого ученого. Можно только представить себе, какую роль пришлось бы ему играть в Петербурге после неудачи, постигшей законодательные начинания Екатерины, в которых он, сам того не подозревая, принимал такое видное участие.

Но одна отрасль науки действительно процветала в царствование Екатерины, притом благодаря личной инициативе государыни. В одном из сборников Императорского русского исторического общества (обществу мы обязаны опубликованием таких ценных документов) член его Бычков по праву сказал, что изучению русской истории положено начало при великой императрице. Под ее покровительством проделана громадная работа по историческим исследованиям. Обнародованные в большом числе старинные летописи позволили Шлёцеру написать свой полный глубокой эрудиции труд. Изданы рукописи, остававшиеся прежде неизвестными, например единственный экземпляр «Слова о полку Игореве», открытый Мусиным-Пушкиным. По желанию императрицы Штриттер изучал византийских писателей, и его изыскания послужили материалом для замечательных работ Болтина, которые можно назвать первым трудом по исторической критике, появившимся в России; впрочем, сама Екатерина положила им начало, написав свои «Записки касательно российской истории» и «Антидот». На основании архива Петра I, впервые разработанного князем Щербатовым, последним написана «История российская», а Голиковым – двенадцать томов «Деяний Петра Великого». Замешанный в каком-то политическом процессе и помилованный в день открытия памятника работы Фальконе, Голиков выразил этим свою благодарность.

Без сомнения, русская история в том виде, как ее писали Щербатов и Голиков у подножия императорского трона, невольно бросавшего свою тень на их труды, только очень отдаленно напоминала храм, воздвигнутый истине. Да и в истории Петра Великого, написанной самим Вольтером по материалам, «приготовленным» для него по приказанию Екатерины, старому Миллеру нетрудно найти повод для насмешек. «Этому немцу, – ответил на них фернейский старец, – я желаю побольше ума и поменьше согласных букв». Этой выходкой он доказал только, как трудно французу, хотя бы и самому остроумному на свете, но имеющему за собой только ум, бороться с немцем, вооруженным знанием. Но независимо от научной ценности этих исторических трудов за ними то неоспоримое достоинство, что они первые проложили путь, по которому современная Россия ушла теперь так далеко вперед. Журнал, издававшийся Новиковым под покровительством Екатерины и скромно озаглавленный «Повествователь древностей российских», превратился впоследствии в «Древнюю российкую вивлиофику», в которой собраны самые драгоценные памятники русской старины. И еще при жизни Екатерины появился уже более самостоятельный историк России Татищев.

Сама Екатерина всегда отрекалась, как мы знаем, от всяких исторических знаний. «Что касается меня, – писала она Гримму, – то, как только дело коснется какой-нибудь науки, я закутываюсь в мой плащ неведущей и молчу. Я нахожу это для нас, монархов, чрезвычайно удобным». Однако иногда она распахивала этот плащ, и даже чаще, чем желательно для ее репутации. В период 1783–1785 годов она с особенной страстью отдавалась изысканиям, за которые берутся обыкновенно ученые с громадной специальной подготовкой. А после смерти Ланского в 1784 году ушла в них с головой – искала в них утешения в своем горе. Дело шло о составлении словаря сравнительного языкознания. Этот труд привлекал ее еще в бытность великой княгиней, когда под ее покровительством пастор английской фактории в Петербурге Дюмареск издал «Comparative Vocabulary of the Eastern Languages». А в 1785 году она вступила по этому поводу в переписку с Циммерманом, просила сотрудничества Палласа и Арндта. Делала извлечения из филологического труда Кур де Жибелена, вышедшего с 1776 по 1781 год в восьми больших томах. Ухватившись за его идею, что все наречия должны происходить от одного источника, она стремилась найти ей подтверждение, несмотря на препятствия, встречавшиеся на этом пути. Гримму, которому она обыкновенно первому сообщала о своих лингвистических подвигах, приходилось, вероятно, переживать минуты, когда его преклонение перед гением его государыни, как он называл Екатерину, подвергалось жестокому испытанию. Основное наречие, породившее все производные, по мнению Екатерины, разумеется, русский, или «славянский», язык. Другого она не согласилась бы признать. Черпая материал из самых разнообразных источников, заставляя волей-неволей помогать себе в этой работе и берлинского писателя и книгоиздателя Николаи, и Лафайета, и аббата Галиани, и графа Кирилла Разумовского, которому поручила наводить справки у его крепостных, и своего посла в Константинополе, обращавшегося от ее имени к патриархам антиохийскому и иерусалимскому с просьбой перевести двести восемьдесят шесть русских слов на абиссинский и эфиопский языки, – она делала положительно необыкновенные открытия. Вот их образчики: «Я собрала множество сведений о древних славянах и вскоре буду иметь возможность доказать, что они дали названия большинству рек, гор, долин, округов и областей во Франции, Испании, Шотландии и других местах».

А несколько недель спустя писала: «Говорю это вам одному, потому что это недостаточно исследовано: дело в том, что салийцы салического закона, Хильперик I, Хлодвиг и весь род Меровингов были славяне, как и вандалские короли Испании. Их выдают их имена, а также их поступки».

Например, имя Людвиг, по ее толкованию, состояло из двух славянских корней: «люд» – от «люди», и «двиг» – от «двигать». «Это имя как бы значит – управлять людьми, приводить их в движение».

«Не удивляйтесь же теперь, – прибавляла Екатерина, – что короли Франции приносят присягу на славянском Евангелии при своем короновании в Реймсе[65]65
  Этот факт сам по себе вполне точен: Евангелие, хранившееся в Реймсе до революции, найдено в одном из монастырей Праги. В царствование Николая I по желанию русского правительства с него сделана копия, печатавшаяся в Париже. Оригинал теперь находится в Чешском музее.


[Закрыть]. Хильперик I свергнут с престола, потому что хотел, чтобы галлы, которые получили от римлян латинскую азбуку, прибавили к ней три греко-славянские буквы, а именно Th или ч, Х, она произносится как шер (cher – sic), и Ш, произносящаяся как пси… Не показывайте этих заметок ни Байльи, ни Бюффону, это не для них, хотя они первые указали на существование народа, которого, может быть, и не собирались открывать».

Остальные изыскания Екатерины достойны этих. И хотя она сомневалась, что Бюффон сумеет оценить ее научные находки, еще в 1781 году послала ему золотые медали и роскошные меха в благодарность за его теорию, по которой он старался установить в своих «Эпохах природы», что искусства появились впервые в Сибири, на берегах Иртыша. Отметим, что, получив эти подарки от императрицы, знаменитый ученый не пытался доказать ей, что, с ее точки зрения, вовсе не заслуживает их[66]66
  Согласно учению Бюффона, растительное и животное царство зародилось в северных областях, достаточно охладившихся для того раньше других.


[Закрыть]. Екатерина писала ему при этом: «Медали, выбитые из металла, добываемого в этих областях, могут когда-нибудь послужить доказательством того, упали ли искусства там, где они зародились».

Бюффон, заметив на этих медалях изображение императрицы, ответил на это: «Моим первым движением после того, как я пришел в себя от удивления и восхищения, было прикоснуться губами к прекрасному и благородному изображению самого великого лица в мире… Затем, обратив внимание на великолепие этого дара, я подумал, что это скорее подарок государя государю, но что если это подарок гения гению, то и тогда я стою гораздо ниже этой божественной головы, достойной управлять всем миром».

Удивительно ли после этого, что «божественная голова», перед которой так раболепно преклонялся один из величайших ученых Европы, могла вскружиться в опьяняющей атмосфере этого фимиама. Оптимизм Екатерины по отношению к своему народу и всему касающемуся его тоже отрывал ее от холодной действительности, увлекая в мир галлюцинаций и мечтаний. Ее «Записки касательно российской истории», печатавшиеся в «Собеседнике», почти безумны по смелости. Она изобретала в них «финляндских королей», никогда не существовавших на свете, женила их на не менее фантастических новгородских княжнах, все это покрывала именем Рюрика и приходила в восторг, что ей удалось так ясно установить происхождение Древней Руси.

Но эта этнологическая и филологическая горячка оказалась быстротечной, как и все увлечения Екатерины. В Императорской публичной библиотеке хранится целая коллекция рукописей Екатерины, в которых она завещала потомству плоды своих работ в этой отрасли науки. Но в один прекрасный день она призвала Палласа и поручила ему продолжение своего словаря. Ей самой надоело все время заниматься одним и тем же. К концу царствования ее научный пыл все остывал и наконец совсем потух. Она разочаровалась в философии и в философах, которые рисовались ей в виде академиков: спокойно и скромно рассуждают об очень интересных предметах, порой даже делают открытия и устанавливают принципы, но никогда не выходят из области теории. И вдруг она увидела, что это опасные революционеры – хотят применить к жизни свои открытия и перевернуть весь мир. Сперва она огорчилась, потом встревожилась и наконец искренне рассердилась. В 1795 году, обратив внимание на то, что Вольное экономическое общество в Петербурге получает от нее 4 тысячи рублей в год на свои издания – она находила, что они «одни глупее других», – Екатерина вышла из себя, назвала председателя и членов его «мошенниками» и прекратила субсидирование. И в то же время на содержание стола одной из племянниц Потемкина она выдавала ежегодно что-то около 100 тысяч рублей в год!

Последние два года жизни Екатерина увлекалась работой, в которой, как и в ее запоздалой любви к немецкой литературе, сказалось ее германское происхождение. Она задалась широкой задачей установить «систематические классификации». Один день в течение нескольких часов занималась разрядами обстоятельств, на следующий – категориями средств. Ей очень нравилась эта работа. Она постоянно обдумывала новые главы. Ей случалось, как она говорила, составлять их даже во сне. Правда, это ей было нетрудно делать, так как еще с 1765 года она числилась доктором и магистром свободных искусств Виттенбергского университета, считавшего, что ему недостает ее для славы, как недоставало Мольера для славы Французской академии. Но, к счастью, Екатерина перед судом потомков имела не только это ученое звание.