Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

I. Легенда и история. – История и характер фаворитизма в России. – Размеры, которые он принял при Екатерине. – Государственное учреждение. – Первый фаворит. – Его преемники. – Число их все растет. – Ненасытная чувственность или страстность натуры? – Доля рассудка. – Осложнение любовных увлечений чувством материнства. – Воспитанники Екатерины. – Фаворит – основатель школ.

II. Безумие и разум. – Фаворитизм становится частью правительственного механизма. – Организация его. – Выбор избранников. – Их помещение во дворце. – Первый дар любви. – Золотая клетка, которую зорко стерегут. – Фавориты и случайные любовники. – Число избранников. – Как фавориты теряли свое положение. – Различные взгляды. – Мнение графа Сегюра. – Мнение Сент-Бёва.

III. Доля чувства. – Григорий Орлов. – Тяжелое расставание. – Попечение Екатерины о прежнем любовнике. – Странный договор. – Корсаков. – «Прихоть ли это?» – Потемкин. – Ссора возлюбленных. – Любовная переписка. – Любовник и друг. – Удивительные компромиссы. – Потемкин и Мамонов. – Они делят милости императрицы. – Появление Зубова. – Смерть красавца Ланского. – Горе возлюбленной.

IV. Неудобства фаворитизма. – Быстрое повышение временщиков. – Как назначен один посланник. – Что стоит фаворитизм. – Общий итог 400 миллионов. – Развращающее влияние. – Школа порока. – Мораль Екатерины. – Целомудрие и стыдливость. – Позорящие обвинения. – Искупление.

I

О любовной жизни Екатерины сложены легенды. Мы постараемся заменить их здесь несколькими страницами истории. Рассказывая о первых шагах, сделанных Екатериной на пути любовных увлечений еще до ее приезда в Россию, Лаво писал, бесспорно, не как историк: по его словам, у Екатерины будто бы еще в Щецине был любовник, граф Б…, который думал, что женат на ней, но брак этот был фиктивным, так как во время венчания Екатерину заменила перед алтарем одна из ее подруг, скрытая под вуалью. Это просто глупая сказка. Мелкие немецкие дворы не были, разумеется, образцами добродетели, но принцессы все-таки не предавались разврату с четырнадцати лет. Впоследствии, в Москве и в Петербурге, Екатерина, по словам того же Лаво, отдавалась почти первому встречному в доме некоей графини Д…, причем ее бесчисленные любовники не знали, с кем имеют дело; Салтыков уступил место какому-то скомороху Далолио, венецианцу по происхождению, и тот тоже устраивал своей августейшей любовнице на несколько дней новые знакомства в доме Елагина. Лаво повторяет здесь россказни, не имеющие под собой даже тени фактического основания. Послушаем, что говорит о Екатерине Сабатье де Кабр, прекрасно осведомленный и вполне беспристрастный свидетель. В записке, составленной им в 1772 году, читаем: «Не будучи безупречной, она далека в то же время от излишеств, в которых ее обвиняют. Никто не мог доказать, чтобы у нее была связь с кем-нибудь, кроме трех всем известных случаев: с Салтыковым, польским королем и с графом Орловым».

Приехав в Россию, Екатерина застала там общество и двор не более, но и не менее развращенные, чем все придворные круги Европы, а наверху общества, на самых ступенях трона, – ту форму разврата, примеры которого можно видеть почти на всех престолах Запада, в том числе и во Французском королевстве, а именно фаворитизм. После смерти Петра I русский престол непрерывно занимали женщины; у них были любовники, как у Людовика XV – любовницы; избранник русской императрицы Анны Бирон пользовался в России той же властью, что любимица короля маркиза Помпадур – во Франции. Как Людовик XIV тайно женился на госпоже Ментенон, так Елизавета вышла замуж за Разумовского. Он сын крестьянина-малоросса и начал свою карьеру певчим в императорской капелле; но и вдова Скаррона не могла похвастаться очень родовитым происхождением. Шубин, предшественник Разумовского, – простой гвардейский солдат, – достоин Дюбарри. Еще раньше, когда возле колыбели Людовика XIV Францией правили женщины, положение синьора Мазарини при французском дворе, должно быть, производило на людей, готовых всему удивляться, не менее странное впечатление, чем положение Потемкина при Екатерине полтораста лет спустя. Впрочем, к чему вызывать такие далекие воспоминания? Ведь Струэнзе, Годой, лорд Актон – современники фаворитов Екатерины II.

Фаворитизм в России то же, что и в других странах, и только вследствие своего необыкновенного развития при Екатерине получил в ее царствование особый оттенок. На этот раз во главе государства встала женщина страстная и безудержная. У нее фавориты, как у Елизаветы Петровны, Анны Иоанновны. Но по своему темпераменту и нраву, склонности все делать широко она придала этому традиционному на русском престоле порядку – или, если хотите, беспорядку – вещей невиданные прежде размеры. Анна сделала из конюха Бирона только герцога Курляндского, а Екатерина возвела Понятовского на престол королевства Польского. Елизавета ограничилась двумя официальными фаворитами – Разумовским и Шуваловым; Екатерина насчитывала их десятками. Но это еще не все: она не только всегда и во всем преступала общепринятые границы; ее властный, самодовлеющий, презрительный к установленным правилам морали ум стремился возводить в закон собственную волю, желание или даже каприз. При Анне и Елизавете фаворитизм не больше чем их прихоть; при Екатерине он стал почти государственным учреждением.

Однако такой характер он принял не сразу. До 1772 года Екатерина отдавала часть своего времени любви, как и предшествовавшие ей императрицы, и о ее увлечениях говорили, как и об увлечениях Елизаветы, не находя в них ничего исключительного, даже напротив. Хотя граф Сольмс и писал Фридриху о Григории Орлове, что «можно было бы найти ремесленников и лакеев, сидевших с ним недавно за одним столом», но прибавлял при этом: «В России так привыкли к фаворитизму, так мало удивляются быстрому возвышению неизвестного прежде лица, что все приветствуют выбор этого кроткого и вежливого молодого человека, который не выказывает ни гордости, ни заносчивости, остается на той же дружеской ноге со своими прежними знакомыми, узнает их даже в толпе, не вмешивается вовсе в государственные дела, а если и делает это иногда, то только для того, чтобы замолвить слово за кого-нибудь из своих приятелей». Григорий Орлов, правда, недолго довольствовался этой скромной, незаметной ролью, вернее, ею не удовлетворялась Екатерина. Граф Сольмс вскоре писал опять: «Страсть ее величества все усиливается, и она пожелала, чтобы он (Орлов) принял участие в делах. Она ввела его в комиссии, учрежденные для преобразования государства». И только тут, если верить прусскому посланнику, и разразилось общественное недовольство. Гетман Разумовский и граф Бутурлин, оба генерал-адъютанты, находили несовместимым со своим достоинством, чтобы офицер, еще недавно стоявший неизмеримо ниже их, считался теперь им равным. Другие русские сановники, князья и генералы, которым приходилось ожидать в передних временщика минуты его пробуждения, чтобы присутствовать потом на его утреннем выходе, сильно на это негодовали. Обер-камергер граф Шереметев, один из самых именитых и богатых русских вельмож, и первые чины двора, по своему положению обязанные эскортировать экипаж императрицы, были оскорблены тем, что Орлов сидел развалясь рядом с Екатериной, в то время как они верхом шлепали по грязи возле дверец кареты.

Впрочем, и в этом ничего нового, и старики, помнившие царствование Анны и ненавистную всем бироновщину, находили теперешний режим сравнительно с прошлым вполне терпимым. Притом у Григория Орлова не замечали никаких поползновений пользоваться ради личных выгод той ролью, которую, несколько против его воли, навязала ему Екатерина в деле управления страной. Вспышки честолюбия у него редки и быстро проходили. Вмешиваясь в политику, он в большинстве случаев лишь повиновался воле императрицы, и то с недовольным, угрюмым лицом. Старался стушеваться, уйти от дел – это сладострастный, ленивый и добрый человек. На той головокружительной высоте и в опьяняющей атмосфере, куда неожиданно вознесла его судьба, жил словно в полусне, не сознавая реального мира, который все более ускользал от него, пока совсем не исчез и Орлов не погрузился в глубокую тьму безумия.

Но увлечение Екатерины Орловым понятно и даже окружено известным ореолом: этот человек рисковал для нее жизнью, и она любила его – или думала, что любит, – не только чувственной любовью. Расставаясь с ним, она страдала глубоко и сильно и, когда он умер, оплакивала его искренними, горькими слезами.

Скандальная хроника императрицы началась, в сущности, после опалы первого фаворита. С Васильчиковым, в 1772 году, в жизнь Екатерины влилась струя материальной, грубой и бесстыдной чувственности. А с появлением в 1774 году Потемкина Екатерина стала делить императорскую власть со случайными любовниками и придала этим новый характер своему царствованию. Фавориты теперь быстро чередовались: в июне 1778 года англичанин Гаррис отмечает возвышение Корсакова, а в августе говорит уже о его соперниках, которые стараются отбить у него милости императрицы; их поддерживают, с одной стороны, Потемкин, с другой – Панин вместе с Орловым; в сентябре Страхов, «шут низшего разбора», одерживает над всеми верх; четыре месяца спустя его место занимает майор Семеновского полка некто Левашов; молодой человек, покровительствуемый графиней Брюс, Свейковский, пронзил себя шпагой в отчаянии, что ему предпочли этого офицера. Корсаков ненадолго возвращается к прежнему положению; борется теперь с каким-то Стояновым, любимцем Потемкина, но все они должны уступить дорогу Ланскому; Ланского сменяет Мамонов; у Мамонова временно отбивают место Милорадович и Миклашевский и т. д. Это безудержный поток: в 1792 году, в шестьдесят три года, Екатерина опять начинает с Платоном Зубовым и, по-видимому, с его братом Валерьяном главу романа, прочитанную ею прежде с двадцатью другими предшественниками.

Что это с ее стороны – только чувственная распущенность, против которой, вместе с целомудрием и достоинством, не мог устоять и светлый ум гениальной женщины? Мы думаем, что нет. Имеем здесь, по-видимому, дело с древней как мир, но всегда новой проблемой, которая в наши дни вызывает большие споры и страстные требования. Вопрос отношений Екатерины с фаворитами – это вопрос отношений двух полов и с физической, и с духовной точек зрения. В жизни великой императрицы он получает, полагаем, бесспорное разрешение в ярком свете исторического опыта. Вот исключительная женщина – в умственном, моральном и даже физическом смысле; исключительно свободная, по своему сану, от рабства, которое налагает на женщину пол, имеющая полную независимость и всяческую власть – власть самодержавную. И что же?

Нет, не только ненасытная, неодолимая чувственность бросала Екатерину в объятия Зубова или Потемкина. В любовной одиссее, перипетии которой только что рассказаны, иная потребность, другой категорический императив. Как ни сильна воля Екатерины, ни тверд ее ум и высоко представление, составленное себе и сохраненное до конца жизни, о своих способностях и дарованиях, она находила, что они все-таки недостаточны и сами по себе, и для служения государству. Необходимо укрепить их силой мужского ума, воли, хотя бы эти ум и воля в отдельном случае ниже ее собственных. И она этого не скрывала! Когда говорила Потемкину, что без него «как без рук», это не пустая фраза в ее устах. В 1788 году фаворит в Крыму; письма, что ему писал его доверенный человек Гарновский, остававшийся в Петербурге, полны упреков и настойчивых требований возвращаться скорее. Отсутствие его вредно отзывается на делах и настроении императрицы, «смущенной в духе, подверженной беспрестанным тревогам и колеблющейся без подпоры». В этом и заключается разница: историческая роль завоевателя Тавриды и его соперников, с одной стороны, и те примеры женского фаворитизма, которые мы видели на Западе, – с другой. Людовик XV только терпел влияние своих любовниц и допускал по слабоволию их вмешательство в правительственные дела. Екатерина этого вмешательства требовала и просила.

Но это еще не все. Ланскому и Зубову едва исполнилось двадцать два года, когда они призваны занять место Потемкина. На замечание Николая Салтыкова – он позволял себе говорить с Екатериной без стеснения и удивлялся, что ее выбор остановился на Зубове (на сорок лет моложе императрицы), – она ответила ему словами, которые невольно вызывают улыбку, но указывают на другую неоспоримую черту des ewig Weiblichen[74]74
  Вечно женственной (нем.).


[Закрыть]: «Я делаю и государству немалую пользу, воспитывая молодых людей». При этом искренне верила тому, что говорила! В ее ревностном старании посвятить этих своеобразных учеников в управление государственными делами, в заботливости, с какой следила за их успехами, впрямь есть известная доля материнства. Неисцелимая слабость женской природы, но и возвышенное стремление принести пользу своему народу заставляли гордую, властную самодержицу искать опору в мужчине.

Без сомнения (иначе, впрочем, Екатерина не была бы сама собой), и в ее интимной жизни отчасти присутствовал политический расчет, как ни кажется это странным. Подтверждается и фактами, и так необычайна ее судьба, что факты эти даже оправдывают ее в известном отношении. Воспитанный и смягченный ею, прошедший ее строгую политическую школу на всех ступенях административных и военных должностей – хотя и поднимаясь по ним чрезвычайно быстро, – Потемкин стал в конце концов крупной фигурой в роли всемогущего министра. Зорич, незаметный гусарский майор, по воле императрицы поселился на несколько месяцев в особых апартаментах, сообщавшихся потайной лестницей с внутренними покоями Екатерины. А впоследствии занял видное место среди деятелей, работавших для народного просвещения России! Мы ничего не выдумываем: Зорич первый создал план военной школы по образцу заграничных. В своем великолепном поместье Шклове, далеко от Могилева, пожалованном ему при отставке, основал училище для сыновей бедных дворян; с течением времени оно преобразовано в кадетский корпус и переведено в Москву в виде первой военной гимназии этого города.

Екатерина, разумеется, не совершила бы этих чудес, если бы ей не помогал тот исторический фон, на котором приходилось действовать и вне которого и ее собственное царствование немыслимо. С Зоричем, Потемкиным, Мамоновым и десятками других имен ее двор действительно походил на Герольдштейн. Но такой, где комический, грубый элемент сочетался с серьезным, и так создалась одна из самых оригинальных страниц в летописях мира. Россия до сих пор остается самобытной страной, стоящей как бы вне Европы, – и Екатерина тоже была совершенно незаурядной женщиной. Только соединение этих двух условий и могло превратить героев оперетки в главных действующих лиц человеческой драмы, разыгравшейся на одной из величайших сцен мира. Благодаря этому к истории России того времени – истории, подобной сказочной феерии, – и неприложимы мерки, которыми судят обыденные события.

Наконец, еще с одной точки зрения фаворитизм в том виде, какой придала ему Екатерина, не результат больной чувственности, ищущей все новых наслаждений. В безумии Гамлета – известная методичность; в жилах Екатерины текла отчасти кровь датчанки. Мы уже указывали на это: она создала из фаворитизма правительственное учреждение.

II

В депеше Корберона, посланной им графу Верженну из Петербурга 17 сентября 1778 года, читаем следующие строки: «В России замечается по временам род междуцарствия в делах, которое совпадает со смещением одного фаворита и появлением нового. Это событие затмевает все другие. Оно сосредоточивает на себе все интересы и направляет их в одну сторону; даже министры, на которых отзывается это общее настроение, приостанавливают дела, пока окончательный выбор временщика не приведет всех опять в нормальное состояние и не придаст правительственной машине ее обычный ход».

Итак, фаворитизм в России – основное колесо ее государственного механизма. Как только оно останавливалось, вся машина переставала работать. Впрочем, такие междуцарствия бывали обыкновенно непродолжительны. Только одно из них длилось несколько месяцев – после смерти Ланского (в 1784 г.) до возвышения Ермолова. В большинстве случаев дело решалось в двадцать четыре часа. Самый ничтожный министерский кризис вызывает в наше время больший переполох.

В кандидатах никогда не было недостатка. Место хорошее, и о нем мечтало не одно честолюбивое сердце.

В гвардии, этой традиционной поставщице временщиков, всегда два-три красивых офицера упорно смотрели в сторону императорского дворца с более или менее скрытым желанием и надеждой. Время от времени один из них появлялся при дворе, представленный каким-нибудь крупным сановником, который пытал счастье провести к императрице своего человека и поставить его на пост, служивший источником всяческого богатства и почестей.

В 1774 году племянник графа Захара Чернышева, князь Кантемир, молодой и беспутный малый, весь в долгах, но прекрасный собой, несколько недель упорно бродил вокруг императрицы. Два раза, точно по ошибке, входил в личные покои государыни. В третий раз проник к ней, упал к ее ногам и умолял ее привязать его к своей особе. Она позвонила; Кантемира арестовали. Екатерина приказала посадить его в кибитку и отвезти к дяде, поручая сказать Чернышеву, что просит его образумить племянника: сама она к такого рода безумствам относилась очень снисходительно. Между прочим, Потемкину удалось обратить на себя внимание императрицы почти такой же дерзкой выходкой.

Но обыкновенно пост временщика достигался ценой сложных интриг. Перейдя с 1776 года на положение почетного фаворита, Потемкин стал представлять Екатерине прошедших у него школу и находившихся под его влиянием молодых людей, предоставляя одного из них ее выбору. Но и избранникам и ему стоило громадных усилий удержать за собой завоеванное место: короткого отсутствия, болезни, минутной слабости достаточно, чтобы погубить все дело. Само звание фаворита, так образно звучащее по-русски, – временщик – указывало баловням судьбы, как призрачно их быстротечное и невозвратное, как время, счастье.

В 1772 году, отправившись в Фокшаны для заключения мирного договора с Турцией, Григорий Орлов узнал, что Васильчиков занял так неосторожно оставленный им пост. Орлов сейчас же помчался в Петербург; почти без отдыха, как курьер, проехал три тысячи верст, не останавливаясь ни для сна, ни для обеда. И все-таки приехал слишком поздно.

В 1784 году Ланской заболел и, боясь впасть в немилость, стал прибегать к искусственным возбудительным средствам, погубившим его здоровье и сведшим его в могилу.

Иногда случалось, что, взлетев в одно мгновение на головокружительную высоту, соседнюю с царским престолом, фавориты начинали забываться: Зорич считал все для себя позволенным, даже измену женщине, которая вывела его из ничтожества. Мамонов хотел, чтобы она позволила ему делить любовь между ней и ее фрейлиной, в которую влюбился. Но этого оказывалось довольно: на ближайшем вечернем приеме все замечали, что императрица пристально смотрит на какого-нибудь неизвестного поручика, представленного ей лишь накануне или терявшегося прежде в блестящей толпе придворных; на следующий день становилось известно, что он назначен флигель-адъютантом ее величества. Все понимали, что это значит. Днем молодого человека коротким приказом вызывали во дворец: здесь он знакомился с лейб-медиком государыни, англичанином Роджерсоном. Затем его поручали заботам графини Брюс, а впоследствии фрейлины Протасовой; щекотливые обязанности этих дам не поддаются более точному определению. После этих испытаний его отводили в особое помещение фаворитов, в котором временщики сменялись чаще, чем французские министры в министерских отелях. Апартаменты стояли уже пустыми, готовыми для вновь прибывшего. Его ожидали здесь всевозможная роскошь и комфорт, громадный штат слуг, а открыв письменный стол, он находил в нем 100 тысяч золотом – первый дар императрицы, за которым последуют другие бесчисленные дары. Вечером перед собравшимся двором Екатерина появлялась, фамильярно опираясь на его руку. Когда било десять часов и она кончала игру и удалялась к себе во внутренние покои, новый фаворит проходил вслед за ней один.

Теперь он уже не мог выйти из дворца иначе как в сопровождении своей августейшей подруги. Птица, запертая в клетку, правда прекрасную, но зорко охраняемую. Императрица, наученная горьким опытом предшествующих лет, принимала свои меры против возможных случайностей. Вот почему все рассказы о том, будто двери Екатерины широко открыты чуть ли не первому встречному, надо считать басней. Без сомнения, альков императрицы не неприступная святыня, но проникнуть туда очень нелегко – не проходной двор. В начале царствования Екатерина допустила, правда, несколько больших неосторожностей, имевших для нее очень неприятные последствия. В 1762 году офицер Хвостов, которому было поручено составить инвентарь гардероба покойной императрицы Елизаветы, арестован по подозрению, что утаил драгоценностей на 200 тысяч рублей. Вещи, принадлежавшие покойной государыне, нашли у городской дамы, одной из бесчисленных любовниц фаворита Григория Орлова, находившейся также в связи с Хвостовым. А этот последний, по свидетельству Беранже, с некоторых пор очень близок к новой царице, а может быть, еще и в бытность ее великой княгиней пользовался ее милостями.

С тех пор Екатерина стала осторожнее: малейшие поступки временщика подчинялись непреложным правилам и бдительному надзору. Он ни у кого не бывал, не принимал ничьих приглашений. За все время, пока Мамонов был «в случае», только однажды получил разрешение отправиться на обед к графу Сегюру. Но и тут Екатерина не могла скрыть своей тревоги: выйдя из-за стола, французский посол и его гости увидели карету императрицы, медленно проезжавшую взад и вперед перед окнами посольства, точно государыня не находила себе места даже при минутной разлуке с любовником. Год спустя тот же фаворит едва не потерял своего положения из-за вполне естественного и очень невинного нарушения суровой дисциплины, связывавшей его по рукам и ногам. В день своего ангела императрица соблаговолила принять от него в подарок серьги, которые, впрочем, сама прежде для него купила за 30 тысяч рублей. Великая княгиня увидела эти серьги и пришла от них в восторг. Екатерина сейчас же подарила их ей. На следующий день Мария Федоровна призвала к себе Мамонова, чтобы поблагодарить его, как виновника, хоть и невольного, так неожиданно полученной ею милости от государыни. Временщик хотел отправиться к ней, считая себя не вправе отказаться от приглашения, исходившего от супруги наследника престола; но Екатерина, которую предупредили об этом, страшно рассердилась; резко упрекала своего друга, а великой княгине послала сказать, чтобы та никогда не позволяла себе впредь ничего подобного! Павел хотел помочь горю, подарив фавориту золотую табакерку, усыпанную бриллиантами; Екатерина разрешила Мамонову пойти поблагодарить его, но в сопровождении доверенного лица, выбранного по ее указанию. Павел отказался принять Мамонова на таких условиях.

Но надо признать, что и фавориты, со своей стороны, тоже защищались, как умели, от возможной неверности Екатерины, хотя бы и случайного характера, так как она могла повлечь за собой их опалу и победу соперника. Все свое влияние – а оно громадно – они употребляли на то, чтобы следить за Екатериной так же зорко, как она следила за ними. За то время, когда фаворитом был Потемкин – считался им и после того, как уступил свое место в спальне императрицы избираемым им лично молодым людям, – то есть в течение пятнадцати лет, с 1774 до 1789 года, он своей властной волей ставил неодолимые препятствия малейшему любовному порыву Екатерины. Способен был употребить при случае даже силу против этой женщины, которая, раз отдавшись ему, сделала себе из него настоящего господина.

Наконец, надо принимать в расчет еще одно обстоятельство, которое показывает, что Екатерина не так неразборчива в своих увлечениях, как многие говорили. Фавориты ее, все без исключения, люди в полном расцвете сил и в большинстве случаев богатырского сложения. Старея, Екатерина выбирала себе все более молодых. Братьям Зубовым одному двадцать два года, а другому восемнадцать лет, когда она остановила на них свое внимание. Мы знаем возраст Ланского и знаем причину его преждевременной смерти.

Но сколько именно фаворитов было с восшествия Екатерины на престол и до ее кончины, то есть с 1762 до 1796 года? Определить их число вполне точно не так легко. Только десятеро из них официально занимали пост временщика, со всеми его привилегиями и обязанностями: Григорий Орлов (1762–1772), Васильчиков (1772–1774), Потемкин (1774–1776), Завадовский (1776–1777), Зорич (1777–1778), Корсаков (1778–1780), Ланской (1780–1784), Ермолов (1784–1785), Мамонов (1785–1789) и Зубов (1789–1796). При Корсакове в жизни Екатерины временный перелом – она увлекалась сразу очень многими молодыми людьми, и один из этих ее воздыхателей, Страхов, несомненно, был близок к ней – это установлено почти с полной достоверностью, – хотя и никогда не занимал помещения, отведенного во дворце фаворитам. То же могло, конечно, повторяться и с другими. Осматривая Зимний дворец несколько лет спустя после смерти Екатерины, один путешественник поражен убранством двух маленьких гостиных, расположенных рядом со спальней императрицы: стены одной сверху донизу увешаны очень ценными миниатюрами в золотых рамах, изображавшими сладострастные и любовные сцены; вторая – точная копия первой, но все миниатюры ее были портретами мужчин, которых любила или знала Екатерина.

Многие из этих избранников ее сердца отплатили черной неблагодарностью государыне, осыпавшей их своими благодеяниями. Но Екатерина никогда не преследовала их за это и не давала им почувствовать своего гнева или мести, даже когда они изменяли или пренебрегали ею. Да, любовники обманывали ее, бросали, как и всякую заурядную женщину: ни ее могущество, ни очарование, ни власть, которую она дарила им вместе со своей любовью, не спасали ее от горестей, бывших от начала мира уделом всех любящих женских сердец, будь то сердце императрицы или простой гризетки. В 1780 году Екатерина застала Корсакова в объятиях графини Брюс. В 1789 году Мамонов сам отказался от государыни, чтобы жениться на ее фрейлине. Так что, в общем, Екатерина, пожалуй, даже менее непостоянна, чем те, кого она любила. Говоря об отъезде Мамонова, поселившегося с молодой женой в Москве и вскоре разочаровавшегося в семейном счастье, граф Сегюр писал графу Монморену:

«Можно снисходительно закрывать глаза на ошибки великой женщины, – потому что она даже в своих слабостях проявляет столько самообладания, столько милосердия и великодушия. Редко бывает, чтобы при самодержавной власти ревность оставалась сдержанной, и подобный характер может осуждать неумолимо только человек без сердца и государь, не знающий увлечений».

Может быть, граф Сегюр судил Екатерину слишком снисходительно? Зато Сент-Бёв слишком строг к ней, когда ставит ей в вину именно этот ее миролюбивый способ расставаться с возлюбленными, когда они перестают ей нравиться, – способ, так резко отличающий ее от Елизаветы Английской и Христины Шведской. То, что она осыпала бывших фаворитов подарками, вместо того чтобы убивать их, и казалось Сент-Бёву оскорбительным: в этом, по его словам, «ярко выражалось ее презрение к людям и народам». Этот суровый приговор несправедлив прежде всего своей фактической стороной: ни Корсаков, ни Мамонов не перестали нравиться Екатерине в ту минуту, когда она узнала об их измене. Старалась вернуть их себе, особенно последнего, при расставании с ними страдала не только ее гордость. Ее увлечения часто, слишком часто объяснялись тем, что она одна из тех женщин, которые стремятся получать наслаждение там, где его находят; но английский дипломат, написавший: «She was stranger to love»[75]75
  «Она была незнакома с любовью» (англ.).


[Закрыть], мало понимал, думаем мы, в женской психологии.

III

Прежде чем разойтись с Григорием Орловым, Екатерина вытерпела от него то, что редкая женщина способна перенести. Уже в 1765 году, за семь лет до окончательного разрыва между ними, Беранже доносил из Петербурга герцогу Пралену: «Этот русский открыто нарушает законы любви по отношению к императрице. У него есть любовницы в городе, которые не только навлекают на себя гнев государыни за свою податливость Орлову, но, напротив, пользуются ее покровительством. Сенатор Муравьев, заставший с ним свою жену, чуть было не произвел скандала, требуя развода; но царица умиротворила его, подарив ему земли в Лифляндии».

Наконец чаша терпения переполнилась: Екатерина воспользовалась отсутствием фаворита, чтобы разорвать связывавшие ее с ним цепи. В то время как Орлов мчался к ней из Фокшан на почтовых, надеясь вернуть себе утраченные права, его остановил в нескольких сотнях верст от Петербурга приказ императрицы: ему предписывалось отправиться в свои имения и не выезжать оттуда. Но Орлов все еще не считал дело проигранным: то умолял, то грозил – просил, чтобы ему хоть на минуту позволили свидеться с Екатериной. А ей стоило сказать тогда только слово, чтобы навсегда освободиться от отверженного фаворита: Потемкин уже стоял у власти и охотно стер бы с лица земли всех ненавистных ему Орловых, вместе взятых. Но этого слова, которого в конце концов, видя настойчивость первого временщика, все стали даже требовать от нее, Екатерина не произнесла. Вместо этого вступила с Орловым в переговоры и предложила бывшему любовнику – наказанному за прошлое, полное измен, только изгнанием, тогда как мог бы потерпеть от нее несравненно более жестокую кару, – особое соглашение. Это письмо Екатерины (послано его брату Ивану) – настоящая поэма женского всепрощения. Она просила графа Григория Григорьевича забыть прошлое, ссылаясь на его совесть, – голос ее пусть избавит их от взаимно тягостных объяснений; указывала на необходимость временной разлуки. И писала все это бесконечно кротким, почти смиренным, умоляющим тоном. Пусть Орлов возьмет отпуск, поселится в Москве, или в своих имениях, или где-нибудь в другом месте – где пожелает. Ежегодное содержание, 150 тысяч рублей, ему сохранено; кроме того, он получит еще 100 тысяч рублей на покупку дома. Пока может занять любую подмосковную дачу императрицы, пользоваться, как и раньше, придворными экипажами, оставить при себе прежних слуг в императорской ливрее. Вспомнив, что обещала ему четыре тысячи душ крестьян за Чесменскую битву, в которой он, между прочим, не принимал никакого участия, Екатерина прибавила к ним еще шесть тысяч душ, которых может выбрать себе в одном из казенных имений. Как будто боясь, что и этого мало, что недостаточно отблагодарила его, осыпала его сверх всего царски щедрыми подарками: он получил парадный серебряный сервиз, другой «для ежедневного употребленья»; затем дом у Троицкой пристани; всю мебель и вещи, украшавшие в императорском дворце апартаменты фаворита, «о коих сам граф Григорий Орлов о многих не знает». Взамен просила у него только год отсутствия. Через год бывшему фавориту легче обсудить свое положение. Что касается чувства самой Екатерины, она писала: «Я никогда не позабуду, сколько я всему роду вашему обязана и качества те, коими вы украшены и поелику отечеству полезны быть могут». Желала только покоя: «Я же в сем иного не ищу, как обоюдное спокойствие, кое я совершенно сохранить намерена».