Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

III

Среди педагогических сочинений Екатерины первое место занимают посвященные внукам. Уже в 1780 году, когда старшему из них три года, а младшему два, Екатерина деятельно занималась их воспитанием. Хотела образовать для них маленькую библиотечку из произведений собственного пера и написала первый сборник, состоящий из азбуки, ряда наставлений, вроде небольшого нравственного катехизиса, и двух сказок, которые мы называли выше. Эта «Александро-Константиновская библиотека» очень занимала Екатерину. Детский сборник предназначался ею, впрочем, для более широкого круга читателей – она намеревалась распространить его по всей России. Дала своему катехизису название, которое имело бы в настоящее время громадный успех во Франции, – «Гражданское начальное учение» – и, таким образом, за сто лет вперед положила начало внерелигиозному воспитанию конца девятнадцатого века. Писала по этому поводу Гримму: «Все видевшие этот сборник чрезвычайно его хвалят и говорят, что он годится и для малых, и для больших. Начинается он с того, что ребенку говорят, что он родился на свет голым и слабым и ничего не знает; что все дети рождаются так; что по рождению все люди равны, но что по своим знаниям они бесконечно отличаются один от другого». Не без гордости возвещала при этом, что за две недели в Петербурге разошлось до 20 тысяч экземпляров ее сборника. Чтобы усовершенствовать свою педагогическую систему, отовсюду собирала сведения. Прежде чем написать «Инструкцию для воспитания великих князей», собственноручно переписала наставление Фридриха-Вильгельма Прусского, данное им в 1729 году полковнику фон Рохову, когда он поручал ему непокорного юношу, ставшего впоследствии Фридрихом Великим. В 1781 году Гримм прислал Екатерине «Les Conversations d’Emilie», и она пришла в восторг и от книги, и от изложенных в ней правил поведения, и от автора, который в то время ей еще незнаком. Она писала Гримму: «Пожалуйста, примите как можно любезнее от моего имени автора книги „Conversations d’Emilie”; я применяю его метод со старшим из моих внуков, и это мне очень удается». Этот автор, как известно, госпожа Эпине, а Emilie – живое существо из плоти и крови: Эмилия Бельсенс, ее внучка.

С тех пор Екатерина начала интересоваться этой семьей, ставшей впоследствии названым семейством ее «souf-fredouleur». Мы еще вернемся к этому в другом месте, когда будем говорить об отношениях Екатерины к лицам, состоявшим с ней в переписке.

Екатерина, как мы уже не раз указывали, самая нежная и любящая бабушка. С 1780 до 1784 года несла обязанности учительницы своих внуков и часто, руководствуясь, вероятно, чувством глубокой любви к ним, нападала на очень верные взгляды и приемы воспитания. Когда Гримм высказал ей как-то свои сомнения относительно того, чему следует и не следует учить детей, она ответила ему на это: «Что касается великого князя Александра, то его надо предоставлять самому себе. Почему вы хотите, чтобы он думал и знал совершенно так же, как думали и знали до него другие? Учить нетрудно, но нужно, по-моему, чтобы способности ребенка были достаточно развиты, прежде чем забивать ему голову старой чепухой, и из этой чепухи надо знать, что выбирать для него: Боже мой (это написано по-немецки. – К. В.)! Чего природа не сделает, того никакое учение не сумеет сделать, но зато учение часто душит природный ум». Два года спустя Екатерина опять возвратилась к этой мысли, но, к сожалению, доводя ее, по своему обыкновению, до крайности. «В голове этого мальчика (будущего императора Александра I), – писала она, – зарождаются удивительно глубокие мысли, и притом он очень весел; поэтому я стараюсь ни к чему не принуждать его: он делает что хочет, и ему не дают только причинять вред себе и другим».

В Инструкции, о которой мы говорили выше и которую Екатерина раздавала всем приходившим к ней – у нее на письменном столе всегда лежало несколько экземпляров, – тоже встречаются прекрасные мысли. Следить за воображением ребенка и поощрять его во время игр, чтобы открыть его истинные склонности; не давать детям лениться ни духом, ни телом; возбуждать в них любовь к ближнему и чувство жалости; избегать насмехаться над ними; внушать им, напротив, доверие к себе; не заставлять их бояться старших, чтобы не сделать из них трусов, – все это прекрасно и указывает на очень тонкое и верное психологическое чутье.

Но в 1784 году катастрофа в личной жизни Екатерины остановила ее нежные и умные попечения о маленьких великих князьях, в которых заключалась для нее вся будущность России. Павла она не принимала в расчет, а если и принимала, то только как помеху или опасность. Эта катастрофа – смерть Ланского. Бабушка и воспитательница исчезли. Осталась только женщина – пятидесятипятилетняя женщина, оплакивающая смерть своего молодого любовника! Правда, она вскоре утешилась и к ней вернулась былая веселость. Но преемник Ланского, красивый, подвижный Мамонов, внес именно слишком много веселья и безумных, непрерывных празднеств в жизнь Екатерины, чтобы у нее осталось время еще и для педагогики. Поэтому бабушку заменил наставник. Это, к счастью, Лагарп.

К этому времени Екатерина заметно охладела и к делу народного просвещения. Князь Долгоруков утверждает в своих «Записках…», что видел у внука графа Петра Салтыкова, московского генерал-губернатора, письмо Екатерины к этому последнему, где по поводу присланного ей проекта начальных школ она писала: «Незачем учить простой народ; когда он узнает столько, сколько мы с вами знаем, генерал, то не захочет нас слушаться, как слушается сейчас». Подлинность этого письма кажется нам очень сомнительной. Петр Салтыков скончался в 1773 году, когда воззрения Екатерины не отвечали этой теории официального обскурантизма, выраженной притом так цинически. Но не посмеем утверждать, что Екатерина не высказывала подобных мыслей в последние годы своего великого царствования – мыслей, глубоко противоречивших ее славе, но звучавших в тон с ожесточенной борьбой, которую она объявила против революции.

Книга четвертая
Екатерина в частной жизни

I. День Екатерины. – Утренний выход ее величества. – Завтрак. – Опасная чашка кофе. – Утренняя работа. – Туалет государыни. – Обед. – Чтение. – Часы отдыха. – Вечерние приемы. – Игра импе ратрицы. – Неприятные партнеры. – Екатерина ложится спать.

II. Легенда и история. – Удовольствия и развлечения Екатерины. – Ее любовь к детям. – Маленькие воспитанники. – Морков. – Рибопьер. – Эстергази. – Любовь к животным. – Собаки. – Семейство Андерсон. – Другие домашние животные. – Где же Мессалина?

III. Выезды. – Прогулка в санях. – Маскарады на Масленице. – Екатерина в гостях. – В Таврическом дворце. – В Царском Селе. – Деревенские вкусы. – Плантомания. – Нелюбезный петербуржец. – Записки графа Сегюра. – Приемы в Эрмитаже. – Правила. – Штрафы. – Игры. – Доля правды и вымысла. – Обмен записочками с бароном Бретейлем.

I

Попробуем описать один из дней удивительной и так разнообразно наполненной жизни великой императрицы. Возьмем рядовой, будничный день. Представим себе, что дело происходит зимой, в середине великого царствования, например в 1785 году, то есть в мирное время. Императрица живет в Зимнем дворце. Ее личные покои в первом этаже очень невелики. Поднявшись по маленькой лестнице, входим в комнату, где стол со всем необходимым для письма ждет секретарей и других лиц, состоящих при особе ее величества. Рядом уборная, с окнами на Дворцовую площадь. Здесь императрицу причесывают перед небольшим кругом ее приближенных высших сановников, получивших утреннюю аудиенцию: это место малого выхода. Большого же выхода в обыкновенные дни не бывает вовсе. В уборной две двери: одна ведет в так называемый Бриллиантовый зал, другая – в спальню Екатерины. Спальня сообщается с маленькой внутренней уборной, куда вход для всех воспрещен, а налево – с рабочим кабинетом императрицы. За ним идут Зеркальный зал и другие приемные покои дворца.

Шесть часов утра. В это время государыня обыкновенно просыпается. Рядом с ее кроватью стоит корзина, где на розовой атласной подушке, обшитой кружевами, покоится семейство собачек, неразлучных спутниц Екатерины. Это английские левретки. В 1770 году доктор Димсдэл, которого императрица выписала из Англии, чтобы привить себе оспу, преподнес государыне пару этих собачек. Они стали родоначальниками громадного потомства, настолько многочисленного, что через несколько лет представителей его можно встретить во всех аристократических домах Петербурга. Кроме того, при самой императрице их оставалось всегда около полудюжины, а то и больше. Как только звонарь дворца пробьет шесть часов, первая камер-юнгфера Мария Саввишна Перекусихина входит в спальню Екатерины. В прежние времена государыня вставала одна, сама одевалась, а зимой даже собственноручно топила камин. Но годы изменили эту привычку. Сегодня императрица что-то заспалась – легла вчера позже обыкновенного. Интересная беседа в Эрмитаже задержала ее до одиннадцатого часа. Мария Саввишна без дальнейших церемоний ложится на диван напротив кровати ее величества и пользуется случаем, чтобы вздремнуть немного. Но тут просыпается Екатерина; встает с постели и в свою очередь будит уже уснувшую Марию Саввишну. А теперь скорее в уборную. Немного теплой воды, чтобы прополоскать рот, и немного льда, чтобы натереть лицо, – вот все, что нужно в настоящую минуту ее величеству. Но где же Катерина Ивановна, молодая калмычка, которая должна держать наготове эти принадлежности несложного утреннего туалета императрицы? Вечно она опаздывает, эта Катерина Ивановна! Как, уже четверть седьмого?! Императрица не может сдержать нетерпения – нервно топает ногой. Но вот наконец и калмычка. Екатерина вырывает у нее из рук золоченую чашку и быстро умывается. Говорит при этом ленивице: «Что, Катерина Ивановна, ты думаешь, что дело всегда будет идти так, как теперь? Ведь ты выйдешь замуж, уйдешь от меня, а твой муж, поверь, на меня походить не будет. Он тебе покажет, что значит опаздывать. Подумай об этом, Катерина Ивановна!»

Та же сцена повторится и завтра. Пока же императрица быстро проходит в свой рабочий кабинет; за ней бегут ее собаки, успевшие подняться со своего ложа. Это время завтрака. Кофе уже на столе – Екатерина довольна. Но достаточно ли он крепок? На пять чашек у императрицы должно уходить не меньше фунта кофе – иначе она не может его пить. Как-то один из ее секретарей, Козмин, явившись с докладом, весь дрожал от холода. Императрица позвонила. «Подайте скорее кофе!» – приказала она. Хотела, чтобы он выпил залпом горячий напиток. Но что это? Козмину дурно – у него началось страшное сердцебиение. Еще бы, ему подали кофе, приготовленный для ее величества! Никто не думал, что государыня спрашивает кофе для своего секретаря и разделит завтрак с таким ничтожным чиновником, – обыкновенно Екатерина угощает только своих собак. Кофе императрицы их, разумеется, не интересует, но зато тут же подаются густые сливки, сухари, сахар. И левретки добросовестно очищают всю сахарницу и корзину с печеньем.

Теперь ее величеству больше никто не нужен. Если ее собаки захотят прогуляться, сама откроет им дверь. Желает, чтоб ее оставили одну и не мешали заниматься работой или перепиской до девяти часов. Но где ее любимая табакерка, которая всегда лежит на письменном столе? Портрет Петра Великого, изображенный на ее крышке, напоминает Екатерине, по ее словам, что она должна неуклонно продолжать дело великого царя. Екатерина часто нюхает табак, но никогда не носит при себе табакерки. Зато по ее приказанию они разложены на виду по всем комнатам дворца. Императрица употребляет особый табак, который выращивают для нее в Царском Селе. Пока пишет, почти не отрывает от лица табакерку. Звонит. «Пожалуйста, будьте так добры, принесите мне табакерку!» – говорит вошедшему лакею. «Пожалуйста», «прошу вас» – обычные выражения, с которыми неизменно обращается к слугам, даже самым скромным.

В девять часов Екатерина возвращается в спальню. Здесь принимает с докладами. Первым входит обер-полицмейстер. На ее величестве в эту минуту белый гродетуровый капот с широкими, свободными складками. На голове белый тюлевый чепец, съехавший набок в пылу работы или эпистолярной беседы с Гриммом; цвет лица у императрицы яркий; глаза блестят; однако, для того чтобы прочесть бумаги, поданные ей для подписи, Екатерина надевает очки.

«Верно, вам еще не нужен этот снаряд? – сказала она как-то, улыбаясь, своему секретарю Грибовскому. – Сколько вам от роду лет?» – «Двадцать шесть». – «А мы в долговременной службе государству притупили зрение и теперь должны очки употреблять».

Входя, Грибовский отвешивает императрице низкий поклон. Она отвечает ему легким наклоном головы и с любезной улыбкой протягивает ему руку. В эту минуту секретарь замечает, что у Екатерины не хватает одного переднего зуба, хотя другие сохранились хорошо. Он склоняется, чтобы поцеловать руку государыни, белую и полную, и чувствует, что эта рука отвечает ему легким пожатием. После этого раздается сакраментальное «садитесь»; это значит – пора приступить к работе. Но занятия с секретарем прерываются каждую минуту. Государыне докладывают о министрах, генералах, сановниках, а она не любит заставлять их ждать. Вот вводят генерала Суворова. Не взглянув на императрицу, он направляется, налево кругом марш, в угол, где горит негасимая лампада перед Казанской Божьей Матерью, и кладет перед ней три земных поклона, ударяя лбом в землю. Затем круто поворачивается, словно на параде, и с четвертым коленопреклонением опускается к ногам царицы. «Помилуй, Александр Васильич, как тебе не стыдно это делать!» – замечает вполголоса Екатерина. Усаживает его рядом с собой, задает два-три вопроса, на которые он отвечает тоном рядового, рапортующего своему капралу, и через две минуты отпускает. Суворова сменяют новые лица. Но вдруг императрице что-то докладывают на ухо; она делает знак головой, и все выходят: это фаворит – Потемкин, Ланской или Мамонов – желает ее видеть. Для них двери ее величества всегда открыты, но зато с их появлением все исчезают.

Так время идет до полудня или до часу, судя по тому, обедает императрица в час или в два. Отпустив секретаря, Екатерина уходит в свою маленькую уборную, где одевается; здесь же ее причесывает ее старый парикмахер Козлов. Костюм государыни в будние дни чрезвычайно прост: открытое, свободное, так называемое молдаванское платье с двойными рукавами: внутренние, из легкой материи, собраны сборками до кисти руки, а верхние, очень длинные, из той же материи, что и юбка, слегка приподняты сзади. Платье обыкновенно из лилового или «дикого» шелка, на нем нет никаких драгоценностей, ничего, указывающего на высокое положение императрицы; башмаки широкие, с низкими каблуками. Только в прическе замечается некоторая изысканность: волосы зачесаны кверху, с двумя стоячими буклями за ушами, и широкий, хорошо развитый лоб, которым она, по-видимому, гордится, совершенно открыт. Волосы у Екатерины очень густые и длинные; когда она садится перед туалетом, они спадают до полу. В парадных случаях высокую прическу, сооруженную искусными руками Козлова, украшает небольшая корона. Вместо шелкового платья Екатерина надевает тогда красное бархатное: оно называется русским платьем, хотя и сшито почти тем же свободным фасоном, что и молдаванское. Русское платье обязательно при выходах и причиняет немало огорчений петербургским красавицам, которые не смеют являться при дворе в парижских модных туалетах.

Затем Екатерина переходит в официальную уборную, где ее заканчивают одевать, – это время малого выхода. Число лиц, присутствующих при этом, ограничено, но все-таки вся комната набивается битком. Здесь находятся прежде всего внуки императрицы, которых приводят здороваться с бабушкой, затем фаворит, несколько близких друзей вроде Льва Нарышкина; тут и придворный шут, лицо, впрочем, очень разумное. Должность эту, совмещая ее с обязанностями доносчицы, исполняет Матрена Даниловна. Она забавляет государыню своими шутками, и от нее Екатерина узнает обо всем, что делается и говорится при дворе и в городе, и обо всех новых сплетнях, циркулирующих со вчерашнего дня в Петербурге, вплоть до самых сокровенных семейных тайн. Матрена Даниловна все видит и все знает и имеет все инстинкты и слабости полицейского. Однажды она сильно нападала в присутствии императрицы на обер-полицмейстера Рылеева. Екатерина призвала его после этого к себе и дружески посоветовала ему послать Матрене Даниловне кур и гусей к Светлому празднику. Прошла неделя. «Ну, что Рылеев?» – спросила императрица у кумушки, собиравшейся выложить ей свой запас сведений. Матрена Даниловна стала рассыпаться в похвалах на его счет, тогда как неделю назад не знала, что придумать, чтобы очернить его. «Вижу я теперь, что жирные утки и гуси Рылеева очень вкусны», – сказала Екатерина.

Войдя в уборную, императрица садится к туалету – великолепному сооружению из массивного золота. Ее окружают четыре камер-юнгферы. Это четыре старые девы, находящиеся при ней со времени ее восшествия на престол и вместе с ней пережившие пору любви. Они были, впрочем, всегда чрезвычайно уродливы. Одна из них, Мария Степановна Алексеева, сильно румянится. Все они русские. Екатерина держала у себя только русских слуг, подавая этим небывалый прежде пример своим подданным, которому те, однако, не следовали. Мария Степановна подносит государыне на блюде кусок льда; Екатерина натирает им себе при всех щеки, как бы в доказательство того, что не нуждается в косметических средствах, к которым прибегает ее камеристка; старая Палакучи прикалывает к ее волосам маленький тюлевый чепчик, который сидит теперь уже совершенно прямо на ее прическе; сестры Зверевы передают ей шпильки, и туалет ее величества окончен. Вся церемония продолжается в общем около десяти минут, и за это время Екатерина успевает сказать несколько слов кому-нибудь из присутствующих.

Теперь она идет к столу. До 1788 года государыня обедала обыкновенно в час дня. Но во время шведской войны она до того завалена делами, что перенесла время обеда на час позже и с тех пор стала обедать в два. В будни к столу ее величества приглашалось человек двенадцать: прежде всего фаворит, сидевший по ее правую руку; затем несколько ближайших лиц свиты – граф Разумовский, фельдмаршал князь Голицын, князь Потемкин, граф Ангальт, братья Нарышкины, дежурный генерал-адъютант граф Чернышев, граф Строганов, князь Барятинский, графиня Брюс, графиня Браницкая, княгиня Дашкова; а позже, в последние годы царствования, – генерал-адъютант Пассек, граф Строганов, фрейлина Протасова, вице-адмирал Рибас, правитель Волынского и Подольского наместничества Тутолмин и два представителя французской эмиграции – граф Эстергази и маркиз Ламбер. Обед продолжается около часа. Он очень прост. Екатерина никогда не заботилась об изысканности своего стола. Ее любимое блюдо – вареная говядина с солеными огурцами. Как напиток употребляла смородинный морс. Впоследствии по совету доктора стала пить за обедом рюмку мадеры или рейнвейна. За десертом подавали фрукты, по преимуществу яблоки и вишни. Один из поваров Екатерины готовил из рук вон плохо. Но она этого не замечала и, когда через много лет обратили на это ее внимание, не позволила рассчитать его, говоря, что он слишком долго служил у нее в доме. Справлялась только, когда он будет дежурным, и, садясь за стол, говорила гостям: «Мы теперь на диете, надобно запастись терпением; зато после хорошо поедим». Два раза в неделю, по средам и пятницам, императрица ела постное, и тогда приглашала к столу только двух-трех человек.

Но надо заметить, что для того, чтобы получить более вкусный обед, незачем выходить даже за пределы императорского дворца. В то время как стол ее величества так прост и Екатерина требовала, чтобы расходы на него не превышали определенных ею очень небольших размеров, на стол фаворита Зубова, его покровителя графа Н. И. Салтыкова и графини Браницкой, племянницы Потемкина, живших за счет императрицы, шло в 1792 году ежедневно по 400 рублей, не считая напитков, которых вместе с чаем, кофе и шоколадом выходило каждый день тоже рублей на двести.

После обеда Екатерина несколько минут беседовала с приглашенными; затем все расходились. Екатерина садилась за пяльцы – она вышивала очень искусно, – а Бецкий читал ей вслух. Когда же Бецкий, состарившись, стал терять зрение, она никем не захотела заменять его и стала читать сама, надевая очки. Так проходило около часа; затем ей докладывали о приходе секретаря: два раза в неделю разбирала вместе с ним заграничную почту. В другие дни к ней являлись должностные лица с донесениями или за приказаниями. В это время при императрице часто находились ее внуки, с которыми она играла в минуты перерыва в делах. В четыре часа кончался ее рабочий день и наступало время заслуженного отдыха и развлечений. По длинной галерее Екатерина проходила из Зимнего дворца в Эрмитаж – это ее любимое местопребывание. Ее сопровождал Ланской, или Мамонов, или Зубов. Она рассматривала новые коллекции, размещала их, играла партию в бильярд, а иногда занималась резьбой по слоновой кости. Шесть часов – и императрица возвращалась в приемные покои Эрмитажа, уже заполнявшиеся лицами, имевшими приезд ко двору. Екатерина медленно обходила гостиные, говорила несколько милостивых слов и садилась за карточный стол. Играла в вист по десять рублей робер, в рокамболь, пикет, бостон. Играла всегда по маленькой. Ее обычные партнеры – граф Разумовский, фельдмаршал граф Чернышев, фельдмаршал князь Голицын, граф Брюс, граф Строганов, князь Орлов, князь Вяземский и иностранные послы. Екатерина отдавала предпочтение Разумовскому и Чернышеву, потому что они играли осторожно и скупо и не старались ей проигрывать. Сама она вела игру с большим старанием и увлечением. Камергер Чертков, тоже изредка бывавший ее партнером, каждый раз страшно на нее сердился, упрекал ее в неправильных ходах и, наконец, в сердцах бросал ей карты в лицо. Но она никогда на это не обижалась, защищала, как могла, свой способ игры, апеллируя к присутствующим. Однажды, когда попросила рассудить ее с Чертковым двух французских эмигрантов, участвовавших в партии, он воскликнул: «Хороши свидетели: ну кто им поверит, когда они своему королю изменили?»

На этот раз Екатерина заставила замолчать забывшегося Черткова. Вообще ей стоило большого труда поддерживать при своем дворе подобающий тон. Играя в другой раз в вист с графом Строгановым, генералом Архаровым и графом Штакельбергом, она все время обыгрывала Строганова. Тот наконец не выдержал и, забыв всякие приличия, с шумом встал, бросил игру и с пылающим лицом, задыхаясь от гнева, зашагал по Бриллиантовому залу, давая волю своему раздражению: «Я этак все деньги спущу!.. Вам-то ничего не значит проигрывать!.. А каково мне?.. Скоро я останусь нищим!..»

Находя, что Строганов переступает дозволенные границы, Архаров хотел остановить его, но Екатерина сказала: «Оставьте! Вот уже пятьдесят лет я его знаю таким. Вы ни его, ни меня не переделаете».

Игра кончалась обязательно в десять часов, и ее величество удалялась во внутренние покои. Ужин подавался только в парадных случаях, но и тогда Екатерина садилась за стол лишь для виду. Вернувшись к себе, она сейчас же уходила в спальню, выпивала большой стакан кипяченой воды и ложилась в постель. День ее кончен.

II

Вот удивительно правильный образ жизни, скажет читатель. Картина, которую мы набросали здесь в общих чертах, может быть, не совпадет с той, что рисовалась в его воображении на основании легенд о великой Екатерине, очень распространенных и ставших общеизвестными. А между тем мы пользовались для нашего очерка самыми достоверными источниками. Но понимаем, почему историю и предание разделяет в данном случае такая пропасть. Предание вдохновлялось, во-первых, тем, что действительно заслуживало в личной жизни императрицы полного осуждения и оправдывало худшие предположения (коснемся этого ниже); во-вторых, теми короткими периодами (они носили всегда временный и случайный характер), когда Екатерина жила более рассеянно. Так было, например, в первые месяцы ее сближения с Мамоновым, после приступа отчаяния из-за погибшего Ланского. Жизнь Екатерины является вообще совсем в ином свете, если забыть на время об этой интимной стороне, которая, впрочем, никогда не нарушала ни гармонического равновесия ее способностей, ни точно выполняемой программы занятий и не мешала другим ее развлечениям, носившим очень мирный и невинный характер.

Есть люди, которые представляют себе эту жизнь как сплошную оргию, но не могли бы указать ни одного достоверного факта в подтверждение своего взгляда. История, по крайней мере, таких фактов не знает. Правда, может быть, история не совсем хорошо осведомлена? Может быть, за той более или менее назидательной картиной частной жизни императрицы, которую мы только что набросали, скрывались другие, позорящие подробности? Не было ли в Зимнем и Царскосельском дворцах и в Эрмитаже укромных уголков, скрытых от всех глаз, где Екатерина предавалась запретным наслаждениям? Мы думаем, что нет, и думаем так по причинам, основанным на самом характере Екатерины и на всем складе ее жизни: с известной точки зрения жизнь ее действительно можно назвать скандалом официальным, циническим, если хотите, но – откровенным. Впрочем, сама императрица блестяще опровергла – не словом, но делом – те оскорбительные обвинения, которые еще при жизни позорили ее. Англичанин Гаррис писал в январе 1779 года: «Императрица ведет жизнь, с каждым днем все более невоздержную и рассеянную, и ее общество состоит из того, что есть самого низкого среди ее придворных; здоровье ее величества, естественно, расшатано…» И когда Foreign Office[71]71
  МИД (англ.).


[Закрыть] пришло на основании этого донесения к заключению, что Екатерине, истощенной развратом, осталось жить лишь несколько дней, вся Европа узнала, что, напротив, императрица жива и здорова и никогда не чувствовала себя лучше ни в физическом, ни в нравственном отношении.

Екатерина была, без сомнения, чувственна; пожалуй, даже развратна, но ее ни в каком смысле нельзя назвать вакханкой. Ненасытно влюбленная и бесконечно честолюбивая, умела подчинять и свои увлечения, и свое честолюбие известным правилам, которых никогда не преступала. Фавориты занимали очень видное место при ее дворе и во всей ее и материальной, и нравственной, и политической жизни. Но никогда не могли заслонить собой императрицу и, как ни странно на первый взгляд, семейную женщину, с ее тихими привычками и привязанностями.

Екатерина страстно любила детей; ей доставляло искреннее и большое удовольствие играть с ними – это одно из ее любимых занятий. В письме к Ивану Чернышеву, написанном в 1769 году, она рассказывает, как вместе со своими друзьями того времени – Григорием Орловым, графом Разумовским и Захаром Чернышевым, братом Ивана, – забавлялась с маленьким Марковым, взятым ею во дворец, резвилась, каталась по полу и хохотала «до устали». Маркова, прозванного Оспенным (ему в то время шесть лет), заменил впоследствии сын адмирала Рибопьера. Но этого труднее оказалось приручить; он вбил в свою детскую головку всякие ужасы и, между прочим, то, что его зовут во дворец, чтобы казнить смертью. Но Екатерина сумела завоевать его доверие. Вырезала ему картинки, делала игрушки. Оторвала ленточку от своего воротника, чтобы сделать из нее вожжи для кареты, вырезанной ею из картона. Рибопьер находился у нее в комнатах целыми часами; она отсылала его, только когда к ней приходили с делами, но потом опять призывала к себе. Пяти лет он уже назначен офицером ее гвардии. Впрочем, не он один пользовался такими привилегиями: этой чести удостаились вместе с ним оба маленьких Голицыных, четверо внучатых племянников Потемкина, сын фельдмаршала графа Салтыкова, сын гетмана Браницкого, молодой граф Шувалов, сопровождавший впоследствии Наполеона на остров Эльба, и маленький Валентин Эстергази. Рибопьер рос в покоях императрицы до одиннадцати лет. Отпустив его тогда, Екатерина пожелала, чтобы он переписывался с ней, и на его первое послание ответила ему собственноручно. Но в ее письме оказалось на этот раз, против обыкновения, столько помарок, что она дала переписать его своему секретарю Попову, который вручил впоследствии Рибопьеру и сам оригинал. Екатерина цитирует в этом письме стихи:

 
…dans les вmes bien nues
La valeur n’attend pas le nombre des annues[72]72
  …цена рожденному по велению сердца / Не имеет возраста.


[Закрыть],—
 

приписывая их Вольтеру.

В своих «Записках…» Рибопьер говорит о портрете Екатерины, подаренном ему ею, когда ему было девять лет. Императрица спросила его как-то, есть ли у него ее портрет, и, когда он огорченно покачал головой, воскликнула: «А ты еще уверяешь, что меня любишь!» Сейчас же приказала принести один из своих портретов, тот самый, внизу которого граф Сегюр написал в 1787 году известные стихи. Мальчик хотел сейчас же увезти свое сокровище к себе домой. Ему подали придворную карету. Он с серьезным лицом поставил портрет на переднее место, а сам сел напротив. Этот случай очень тронул Екатерину.

Положению маленького Рибопьера при дворе сильно завидовали, и, как только его место освободилось, оно стало предметом непрестанных домогательств и соревнований. Зубов хотел ввести к Екатерине сына эмигранта Эстергази. Но императрица вскоре заметила, что мальчик только повторяет перед ней заученные – хоть и не всегда твердо – уроки. Он рассказывал вопиющие подробности о нищете в доме своих родителей, жаловался, что принужден носить рубашки из грубого холста. Раз он издал при Екатерине непроизвольный звук. «Наконец-то, – сказала она, – я слышу нечто естественное!»

Валентин Эстергази не имел, в общем, успеха своих предшественников.

После детей (мы не решаемся сказать – «прежде» них, хотя, может быть, это более точно) собаки и другие животные занимали также большое место в привязанностях Екатерины. «Семья сэра Тома Андерсона» имела при дворе более прочное положение, чем какое бы то ни было другое семейство в империи. Вот перечисление ее членов, сделанное самой Екатериной в одном из писем:

«Во главе стоит родоначальник, сэр Том Андерсон, его супруга, герцогиня Андерсон, их дети: молодая герцогиня Андерсон, господин Андерсон и Том Томсон; этот устроился в Москве под опекой князя Волконского, московского генерал-губернатора. Кроме них, уже завоевавших себе положение в свете, есть еще четверо или пятеро молодых особ, которые обещают бесконечно много: их воспитывают в лучших домах Москвы и Петербурга, как, например, у князя Орлова, у гг. Нарышкиных, у князя Тюфякина. Сэр Том Андерсон вступил во второй брак с m-elle Мими, которая с этого времени получила имя Мими Андерсон. Но до сих пор у них нет потомства. Кроме этих законных браков (ведь надо говорить о недостатках так же, как и о добродетелях, когда излагаешь чью-нибудь историю), у г. Тома было еще несколько незаконных привязанностей: у великой княгини есть несколько хорошеньких собачек, которые сводят его с ума; но пока побочных детей еще не появлялось, и, по-видимому, их нет; если же о них и говорят, то это клевета».