Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Необыкновенный оптимизм, свойственный Екатерине, который ее сподвижники, вроде Нассау и Потемкина, старательно поддерживали в ней, тоже сыграл печальную роль в ее царствовании. Басня о декорациях, написанных на холсте и расставленных по пути Екатерины во время ее путешествия в Крым, – они должны изображать несуществующие деревни – теперь опровергнута. Но ей почти веришь, когда читаешь рассказы даже тех свидетелей, которые именно и опровергали ее. К ним принадлежит, между прочим, принц де Линь. Он пишет, например, что Екатерина во время пути никогда не выходила из экипажа и потому видела только то, что ей хотели показать, и часто думала, что город выстроен и заселен, «тогда как в этом городе не было улиц, на улицах не было домов, а у домов не было ни крыш, ни дверей, ни окон». Граф Ланжерон, ставший впоследствии губернатором этих провинций, в «Записках…» которого нет и следа предвзятой враждебности к Екатерине, тоже упоминает о том, как часто она бывала обманута во время своего путешествия. Да и объявление харьковского губернатора Василия Черткова, возвещавшее жителям о приезде императрицы и о том, как они должны вести себя при этом торжественном случае, тоже очень характерно. Населению вверенной Черткову губернии вменялось в строгую обязанность надеть лучшие одежды, чтоб приветствовать по пути ее величество. «Девки» должны быть тщательно причесаны и иметь венки на головах. Им велено усыпать цветами дорогу, по которой следует императрица; все остальные жители должны выражать свою радость соответствующими телодвижениями и возгласами. Дома по сторонам дороги приказано выкрасить заново, крыши починить, двери и окна украсить узорчатыми полотенцами, а где возможно, и коврами. Строго воспрещалось напиваться пьяными и подавать Екатерине какие-либо прошения: последнее – под страхом кнута и каторжных работ. Местные власти должны, со своей стороны, следить за тем, чтобы проезд государыни не вызвал повышения цен на съестные продукты. Князь Щербатов рассказывает, что на время пребывания Екатерины в Москве оттуда изгнаны все нищие, чтобы не попадались на глаза императрице. Она «видела и не видала», прибавляет он. Да, видела, но не отдавала себе в виденном отчета. Таким образом и пришла к заключению, «что в России нет худощавых людей». Совершенно серьезно уверяла в этом Гримма!

Но нужно сказать, что все дело завоевания и заселения Крыма и Новороссийского края только грандиозная и блестящая феерия, поставленная на сцене гениальным режиссером Потемкиным и исчезнувшая после его смерти. Не знаешь даже, чему больше удивляться: необыкновенной энергии этого человека и богатству его воображения или той неслыханной наивности, с какой он и Екатерина верили в осуществимость этого предприятия, где так много мечтаний, безумия и детского самообольщения, но почти нет реальной возможности. Они хотели превратить пустыню в обработанную, культурную и населенную страну, где процветают промышленность и искусство, и хотели сделать это за несколько лет как по мановению волшебной палочки.

Потемкин принялся за работу. Насадил в степях леса, выписал семена всех известных овощей, развел виноградники, тутовые деревья для шелковичных червей, выстроил фабрики, театры, дворцы, казармы и соборы. Весь полуостров должен быть покрыт цветущими городами. История их поразительна, она превосходит даже те фантастические планы мгновенного создания городов, которые нам дает современная Америка.

В 1784 году начинают искать удобное местоположение для столицы нового края, Екатеринослава, то есть «славы Екатерины». Через два месяца город заложен и уже поднят вопрос об открытии в нем университета не только для местных жителей, но и для иностранцев, которые съезжались бы сюда со всех концов Европы. Вскоре на правом берегу Днепра, невдалеке от бедной татарской деревушки Кайдак, появляется целая армия рабочих; ими командует генерал-майор Синельников, которому на первые расходы выдано двести тысяч рублей. Новый город должен протянуться по берегу реки на расстоянии двадцати пяти верст; в общем же он займет тридцать квадратных верст, с величественными улицами двести футов шириной. В городе будет разбит парк с ботаническим садом, бассейном для рыб и другими приспособлениями, а посредине парка выстроят дворец великолепному князю Тавриды – светлейшему Потемкину. Дворец окружат кольцом здания правительственных учреждений; дальше пойдут жилища рабочих, занятых постройкой города, мастерские, заводы и, наконец, дома для будущего населения. Предполагалось открыть двадцать больших фабрик, причем одну – для производства шелковых материй; все необходимое для обзаведения отчасти уже собрано. Здание суда в стиле старинных базилик; большой гостиный двор вроде Пропилеев; биржа, театр, консерватория и, наконец, собор по образцу храма Святого Петра, но большей величины – займут возвышенные части города. По словам Потемкина, все необходимые материалы готовы. Даже профессоров для университета и консерватории уже выписывали из-за границы. Директором музыкальной школы назначен знаменитый Сарти. Для кафедры истории приглашен француз Гюйенн, по профессии офицер, но эту подробность находили несущественной. Подумывали и об астрономической обсерватории. Для ученых и студентов намеревались устроить что-то вроде парижского Латинского квартала.

Все это проекты. Посмотрим, какова действительность. Выстроен, правда, дворец Потемкина вместе с бесчисленными оранжереями – для ананасов, лавров, померанцев, гранатов, фиников и т. д. Фабрика шелковых тканей тоже открыта. Стоила двести сорок тысяч рублей и работала два года, после чего прекратила свою деятельность по многим причинам, из которых главная – отсутствие сырого материала. Шелковичные черви – для разведения их выписан из-за границы специальный мастер, получавший большое вознаграждение, – давали в год самое большее двадцать фунтов шелка! Все остальные прекрасные планы так и не приведены в исполнение, и Екатеринославу суждено стать небольшим губернским городом. Херсон, заложенный Иосифом II в 1787 году (положив первый камень, император сказал при этом, что Екатерина после него кладет последний), ожидала относительно более блестящая будущность. Впрочем, и в других частях империи создание новых административных и промышленных центров шло у Екатерины не очень успешно. Поэт Державин рассказывает, например, что, сопровождая в 1787 году олонецкого губернатора, отправившегося на торжественное открытие только что выстроенного нового уездного города, он никак не мог попасть с ним к цели своего путешествия: город, который так трудно разыскать, существовал, оказалось, только на бумаге!

И все-таки в конце концов Крым завоеван и заселен. «Таково двойное волшебство самодержавной власти и пассивного послушания в России, – писал граф Сегюр. – Здесь никто не ропщет, хотя нуждается во всем, и все идет своим чередом, несмотря на то, что никто ничего не предвидит и не заготовляет вовремя».

Все действительно шло своим чередом во время царствования Екатерины, и, бесспорно, она была многим обязана тому пассивному послушанию, о котором говорит Сегюр. Всем известен анекдот с английским банкиром в Петербурге Сэтерландом. Однажды к нему явился начальник полиции Екатерины Рылеев и со всевозможными предосторожностями сообщил ему приказ императрицы. Не порицать его он не мог, несмотря на все свое уважение к воле ее величества, но должен исполнить: ему поручено… набить из несчастного банкира чучело. Можно представить ужас Сэтерланда. К счастью, недоразумение выяснилось вовремя: императрица приказала сделать чучело из своей любимой, только что скончавшейся собачки – английское имя ее ввело Рылеева в ошибку.

Английский врач Димсдэл, оставивший записки о своем пребывании в России, рассказывает, со своей стороны, что, желая привить императрице оспу, решил взять лимфу у одного ребенка из простой крестьянской семьи; мать мальчика воспротивилась: по народному поверью, это должно вызвать смерть ее сына. Но тут вмешался отец: «Если бы государыня потребовала, чтобы мы отрезали ему обе ноги, разве мы этого бы не сделали?» Димсдэл рисует еще другую характерную черту: больной мальчик лежал в жарко натопленной комнате, в душном и зараженном воздухе – родители его боялись, что, открыв окно, убьют сына. Но Димсдэл показал им рубль – и они тут же распахнули окно настежь.

Этот анекдот говорит еще об одном средстве управлять людьми – всемирном и всемогущем, находившем и в России широкое применение. Екатерина не раз прибегала к нему. Пользовалась им всегда смело и по своему обыкновению не зная меры. Сама давала много, но брать позволяла еще больше. Во всех отраслях управления бессовестно обкрадывали казну. Раз, когда у Екатерины сильно разболелась голова, она сказала шутя – не удивляется, что так страдает: в счете, который ей подали, сказано, что тратит еженедельно пуд пудры на свои волосы! По этой мелочи легко судить обо всем остальном. Но зато и рассказы англичанина Гарриса, что французский посланник тратит десятки тысяч фунтов стерлингов на подкуп сановников Екатерины, совершенно неправдоподобны. Единственный французский посол, который мог бы еще располагать значительной суммой для взяток (до миллиона франков, но не больше), – барон Бретейль. Но этой возможностью он не пользовался. Преемникам его трудно добиться и десяти тысяч ливров, а не то что фунтов стерлингов, чтобы заручиться чьим-либо содействием или каким-нибудь секретным документом. Но и эти попытки, которые, впрочем, и в Версале считали бесполезными и опасными, не имели в царствование Екатерины никакого успеха. Только раз одно из высокопоставленных лиц, близких к императрице, выразило желание иметь карту парижской работы; но сановник спохватился вовремя, признался в своем неблаговидном поступке Екатерине, и императрица сама продиктовала ему вежливое, но ироническое письмо к французскому послу с отказом. После барона Бретейля из всех представителей французского двора в России действительным влиянием пользовался граф Сегюр, но деньги тут ни при чем.

С 1762 года и до самой смерти Екатерины в России только одно лицо действительно умело и могло подкупать русских, и это лицо – сама императрица. И хотя она прибегала к этому средству для блага государства – как она его понимала – и при помощи денег сумела совершить, бесспорно, великие дела, развращающее влияние этого приема не прошло бесследно. Новый взгляд на службу родине и привычки, которые она таким образом привила русским, имели неизгладимые и роковые последствия.

А теперь сделаем беглый обзор того, что достигнуто Екатериной – с ее удивительным искусством царствовать и управлять людьми.

I. Защита престола. – Заговорщики и претенденты. – Взбунтовавшийся епископ. – Смерть царя Иоанна Антоновича. – Политическая цензура. – Сочинения Жан-Жака Руссо. – Опасный политический и социальный кризис 1771–1775 годов. – Емельян Пугачев. – Реакция. – Тайная полиция при Екатерине. – Степан Иванович Шешковский.

II. Екатерина – законодательница. – Наказ комиссии о составлении проекта нового Уложения. – Монтескьё и Беккариа. – Влияние русских консерваторов и Вольтера. – Русский Монтескьё Иван Посошков. – Созыв комиссии. – Наказы. – Первые заседания. – «Собрание занимается анатомией качеств императрицы, а не рассмотрением законов». – Кабинет для чтения. – Отрицательные результаты. – Закрытие заседаний. – Суд общественного мнения. – Парижский парламент и русская императрица. – Новые заботы Екатерины. – Ее опять охватывает легисломания. – Частичные преобразования. – Недостаток коренной реформы. – Следовало бы начать сначала. – Вопрос крепостного права. – Положение крестьян в России. – Мнение Дидро. – Мнение Сегюра. – Процесс Дарьи Салтыковой. – Женщина, замучившая до смерти сто тридцать восемь человек. – Уложение о наказаниях графа Румянцева. – Заключение. – Достигнутые тем не менее результаты. – Дело, положившее начало новой эре.

III. Судебное ведомство. – Смелые преобразования. – Избирательный принцип. – Смягчение наказаний. – Плети. – Екатерина в роли верховного судьи.

IV. Администрация. – Деятельность Екатерины. – Недостаток последовательности. – Препятствия, на которые наталкивалась воля царицы. – Как в Москве создавали больных чумой. – Донесение французского инспектора полиции Лонпре. – Пророчество Дидро.

V. Финансовая политика Екатерины. – Откуда брались деньги. Ассигнации и займы. – Невозможность банкротства или революции. – Кредит России безграничен. – Особенная экономическая теория. – Ее оправдание. – Ее результаты. – Опять Посошков.

VI. Армия. – Военный дух и фаворитизм. – Дезорганизация. – Екатерина портит дело, завещанное Петром I. – Полки, приносящие доход своим командирам. – Русский солдат. – Победа дешевой ценой. – Заключение.

I

У счастливых народов нет истории: с точки зрения внутренней политики начиная с 1775 года русские могли причислить себя к таким счастливым народам. Подавив с громадным усилием Пугачевский бунт, Екатерина почувствовала себя утомленной и разочарованной и всецело отдалась внешним предприятиям: завоеванию Крыма, второй турецкой войне, второму и третьему разделам Польши и борьбе против французской революции. Но до 1775 года она применяла, отчасти поневоле, свою бившую ключом энергию ко всем сторонам внутренней жизни России. Ей пришлось защищать престол от более или менее опасных покушений, против которых ею приняты меры, доставившие ее имени тоже лишь относительную славу.

Уже в октябре 1762 года открыт заговор, составленный Петром Хрущовым, его братьями Семеном и Иваном и Петром Гурьевым, чтобы возвратить престол Иоанну Брауншвейгскому, томившемуся, как уже говорилось, в темнице с 1741 года. Все они приговорены к вечной ссылке в Якутскую область. В 1772 году Хрущов принял участие в восстании ссыльных в Сибири, поднятом знаменитым Беньовским. Ему удалось бежать, и после ряда романтических приключений он через Америку попал в Западную Европу; впоследствии служил во французской армии в чине капитана.

Этот заговор, действительный или вымышленный, потому что виновность преступников так и не удалось установить на суде, часто путают с другой историей, случившейся несколько позже, – в ней замешана сама княгиня Дашкова. В 1763 году, во время пребывания Екатерины в Москве по случаю коронационных празднеств, произведено несколько арестов по обвинению в государственной измене. Но несчастный Иоанн, прозябавший в своей тюрьме, на этот раз ни при чем. В обществе распространился слух о желании Екатерины выйти замуж за Григория Орлова, и несколько человек, принимавших самое деятельное участие в возведении Екатерины на престол, с Федором Хитрово во главе, нашли, что это нарушает интересы государства. Они решили воспротивиться намерениям императрицы и в случае упорства со стороны Екатерины убить фаворита. Хитрово выдан одним из своих товарищей, указавшим и прочих его сообщников: Панина, Теплова, Пассека, княгиню Дашкову – все герои события 12 июля. Хитрово арестовали, и он подтвердил свое участие в заговоре, считая, что только исполнил свой долг по отношению к родине и к государыне. Княгиня Дашкова объявила на допросе, что ничего не знает о заговоре, но, если бы и знала, все равно молчала бы. И прибавила: императрице угодно, чтобы она, княгиня Дашкова, сложила голову на плахе, после того как помогла возложить на голову Екатерины царский венец, – так она готова! Это дело не имело, впрочем, серьезных последствий. Один Хитрово сослан в свое орловское имение. Кроме того, под барабанный бой на улицах Москвы прочитан указ, – в сущности, повторение указа Елизаветы от 5 июня 1757 года, – воспрещавший жителям заниматься предприятиями, которые их не касаются. К этим предприятиям отнесены все государственные дела. Указ этот возобновлен и в 1772 году.

Почти в то же время ростовский митрополит Арсений Мацеевич поднял против Екатерины знамя бунта, и поднял его смелее придворных. Отношение императрицы к православному духовенству вызывало в представителях церкви законный ропот. Вступив на престол, Екатерина осудила, и притом в самых резких выражениях, мероприятия Петра III, восстановившие против него русское духовенство. Велела распечатать домовые церкви, закрытые по приказанию императора, воспретила представление языческих пьес, усилила цензуру книг; наконец, приостановила секуляризацию монастырских имений. И вдруг все это опять вошло в силу: Екатерина отменила ею только что данные приказания, не находя, по-видимому, нужным защищать интересы духовенства. Часть церковных имений, возвращенных монастырям, вновь отнята в казну. Духовенству оставалось только молча поникнуть головой, как при гонениях Петра III. Но Арсений выступил защитником попранных прав. В своем гневе на государыню он дошел до того, что ввел в богослужение новые слова, в которых, провозглашая анафему врагам Церкви, метил в Екатерину. Его арестовали и предали суду. Говорят, что в присутствии императрицы он вспылил и обратился к Екатерине с такой грозной речью, что она заткнула уши. Его приговорили к лишению сана и заточению в монастырь, где по особому приказанию из Петербурга заставили исполнять самую тяжелую работу: носить воду, колоть дрова. Но через четыре года, при новой попытке возмущения с его стороны, ему пришлось сменить монастырь уже на настоящую тюрьму. Сосланный в Ревельскую крепость, он обречен, таким образом, на молчание, так как его сторожа не понимали иного языка, кроме своего родного – латышского. Кроме того, Арсений расстрижен, лишен имени и должен называться отныне крестьянином Андреем Вралем или Бродягиным. Он умер в 1772 году. Незадолго до этого за обиженное духовенство поднял голос и купец Смолин. В полном язвительных и бранных слов письме, обращенном к императрице, открыто обвинял Екатерину в том, что отнимает имения у духовенства, лишь чтобы раздавать их Орловым и другим фаворитам. Он говорил в своем послании: «Ты имеешь каменное сердце, как фараон… Воров повелеваешь за грабительство и обиды народа наказывать нещадно, а ты чего достойна за разорение святых монастырей; на тебя суда сыскать негде!» Екатерина решила доказать исступленному купцу, что он на нее клевещет, – обошлась с ним довольно милостиво. Смолин только пять лет просидел в крепости, после чего, кажется по собственному желанию, ушел в монастырь и скрылся из виду.

После ропшинской драмы смерть Иоанна Антоновича Брауншвейгского наложила новое кровавое пятно на светлое царствование Екатерины. Как читатель помнит, маленький император, двухлетний Иоанн, был свергнут Елизаветой в 1741 году. Вначале сосланный с семьею в Холмогоры, он перевезен впоследствии в Шлиссельбургскую крепость и здесь вырос в одиночестве и во мраке тюрьмы. Ходили слухи, что он слабоумен и заика; но все-таки царствовал когда-то, и дворцовая революция, лишившая его престола, могла в один прекрасный день опять возвести его на трон. Он оставался угрозой. Его печальный образ беспокоил даже Вольтера, предвидевшего, что философы не нашли бы себе друга в этом императоре. А в 1764 году Иоанн Антонович погиб. Это событие дало повод к разноречивым толкам, в которых историку нелегко разобраться. Желая оказать услугу своей августейшей покровительнице, Вольтер постарался «замять дело». Ему помогали в этом и другие, в том числе сама Екатерина. А «дело» состояло в следующем. Офицер Мирович, несший караульную службу в Шлиссельбургской крепости, склонил на свою сторону часть гарнизона, чтобы освободить «царя Ивана». Но при Иоанне Антоновиче находились безотлучно два сторожа, которым строго наказано – умертвить пленника, но не выпускать его на волю. При поднявшейся тревоге они его и убили. Екатерину обвинили в этой смерти: говорили, что заговор Мировича – ловушка, устроенная им с согласия императрицы. Мировича, правда, судили, приговорили к смертной казни и казнили, – и он не выдал Екатерину ни одним словом. Но, может быть, его уверили в том, что спасут в последнюю минуту? Подобные случаи бывали в прежние царствования: при Елизавете несколько сановников, и в их числе Остерман, помилованы государыней, когда их головы уже лежали на плахе.

В процессе Мировича действительно имелись странные подробности; так, по личному распоряжению императрицы не сделано попыток найти участников заговора, а их между тем не могло не быть; даже родителей Мировича не подвергли допросу. Но все-таки это слишком неясные указания, чтобы заключить по ним о виновности Екатерины. В общем, при смерти Иоанна Антоновича, как и при многих других обстоятельствах, она выказала большое самообладание и силу воли. Известие о кончине Иоанна дошло до нее во время путешествия по Лифляндии, но она не ускорила своего приезда в Петербург и не изменила маршрута.

Через несколько лет ей пришлось пережить уже опасное и грозное восстание, продолжавшееся с 1771 по 1775 год. Во все времена, вплоть до начала девятнадцатого столетия, Россия была классической страной самозванцев. С первой половины семнадцатого века, когда пресеклась династия Рюриковичей, самозванцы появляются один за другим через краткие промежутки. В царствование Екатерины они следовали непрерывно. В 1765 году два беглых солдата, сперва Гаврила Кремнев, а потом Евдокимов, называли себя Петром III. В 1769 году окровавленная тень убитого царя воскресла вновь в лице солдата Мамыкина, тоже беглого. Емельян Пугачев явился, таким образом, продолжателем дела, уже начатого до него другими. Но на этот раз Екатерине пришлось бороться уже не с темным заговором или ничтожным покушением, которому легко положить конец несколькими ударами топора или плети. За спиной мрачного самозванца поднялась стихийная буря, грозившая снести не только престол, но и самые основы государства, весь его политический и общественный строй.

Это уже не поединок между узурпаторами, более или менее хорошо подготовленными для защиты или завоевания короны, уже много лет принадлежавшей в России тому, кто умел ее взять, – как все прежние революции. Это борьба совершенно другого характера и другого, неисчислимого значения. Война между современным государством, которое Екатерина по завету Петра I, оставленному потомкам, хотела создать в России, и тем первобытным состоянием, в котором продолжали прозябать массы народа, между организованным обществом и хаосом, не поддающимся никакой организации; между централизацией власти и центробежной силой, всегда увлекающей за собой дикие и вольные племена. Крик убогой нищеты многомиллионного народа против роскоши и богатства ничтожной – о, какой ничтожной в сравнении с ним! – кучки избранников. Безотчетный протест национальной совести против панегириков, в которых и философы, и поэты, и Вольтеры, и Державины наперебой друг перед другом воспевали великолепие нового царствования.

Ведь если Екатерина действительно прославила свое имя и власть на той высоте, где парила со свитой сановников и фаворитов в блеске и величии своего царского сана, то не сделала ничего или почти ничего для тех, кто внизу, – для бедного, трудового крестьянства; оно страдало, как и прежде, не принимало никакого участия и ничего не понимало в триумфах и победах, совершавшихся на высоте престола, и только раздражалось при виде сияния, окружавшего царицу и еще отчетливее освещавшего ему всю глубину его черного горя и нищеты. Короткое царствование Петра III разбудило было его надежды – и оставило в нем сожаление. Крестьяне смотрели на секуляризацию церковных имений как на первый шаг по пути к уничтожению крепостного права; и действительно, секуляризация и вела туда: бывшие монастырские крестьяне вышли из крепостной зависимости. Екатерина, как мы знаем, остановила этот процесс. Петр выказывал полную веротерпимость по отношению к сектантам, – стал бы он играть роль жандарма православной церкви! А легенда, как всегда, еще преувеличила его заслуги. Его особенно почитали скопцы, считали святым и мучеником, пострадавшим за их веру: Петр будто бы убит именно за принадлежность к их секте. Некоторые подробности супружеской жизни Петра давали пищу этим басням. Но Екатерина и в этом отношении не последовала примеру мужа, и ее недавняя победа обернулась теперь против нее. Раскол сыграл большую роль в поднявшемся восстании. Всё, что имело в России повод к недовольству или стремилось к свободной, беспорядочной жизни, даже мятежные азиатские племена, боровшиеся в окрестностях Казани и под Москвой против русификаторской гегемонии государства, – всё это заключило теперь союз против Екатерины и режима, созданного или поддерживаемого ею. Емельян Пугачев послужил только предлогом, чтобы сразу взбаламутилось море вековых обид и жадных вожделений бесчисленного крестьянства. Еще до его появления среди крестьян поднимались то тут, то там отдельные восстания. В 1768 году в одной Московской губернии девять случаев убийства крепостными своих помещиков. В следующем году таких убийств восемь, в числе жертв – герой Семилетней войны генерал Леонтьев, взятый в плен в битве при Цорндорфе и женатый на сестре победоносного Румянцева.

Емельян Пугачев – сын донского казака. Он тоже как простой солдат принимал участие в Семилетней войне, отличился в ней, потом сражался против турок и затем дезертировал. Его поймали, но он опять бежал и начал жизнь outlaw[54]54
  Вне закона (англ.).


[Закрыть] и бродяги, завершившуюся страшной, кровавой эпопеей. Рассказ о том, что случайное сходство с Петром III помогало ему играть роль самозванца, теперь опровергнут и, по-видимому, не имел никаких серьезных оснований. В сохранившихся портретах Пугачева нет ни одной черты, напоминающей Петра: тот походил на кривляющуюся обезьяну, а Пугачев – типичный русский мужик. Он принял имя покойного императора только потому, что другие поступали так до него. Но, в противоположность другим, сумел выбрать подходящий момент для общественного переворота. Он не вызвал движения, подготовлявшегося издавна; напротив, скорее, это движение овладело им. И Пугачев не пытался даже им руководить. Он только стал во главе его и, ничего не разбирая на своем пути, ринулся вперед, увлеченный бушующими грозными волнами восставшего народа. Шествие это ужасно: оно покрыло дымящимися, окровавленными развалинами половину громадной России. Но через четыре года дисциплинированная сила одолела силу дикую и неорганизованную. Пугачев взят в плен одним из помощников Панина, привезен в Москву в деревянной клетке, приговорен к четвертованию и казнен. Но палач отрубил ему голову прежде, чем начать пытку. Екатерина уверяла, что это сделано по ее приказанию: желала продемонстрировать, что у нее больше гуманности, чем у Людовика XV, четвертовавшего Дамиена. А между тем преступления Пугачева неизмеримо тяжелее: жертв, погубленных им и его шайкой, положительно не счесть. И хотя, пока он не пойман, Екатерина посылала Вольтеру более или менее язвительные остроты по адресу «маркиза Пугачева», но в душе сознавала, какая это грозная сила, и до трепета боялась его!

Во всей этой истории характерно то, что повторяется нередко при аналогичных обстоятельствах: восстав против государства и той его формы, в которую оно вылилось при Екатерине, Пугачев и его товарищи не нашли ничего лучшего, как начать именно с подражания этому самому государству или, вернее, с рабского и грубого копирования его в мелких внешних подробностях. Женившись на девушке из народа, самозваный император сейчас же окружил ее свитой «придворных дам». Выдрессированные под палкой, они – с бесконечно грубым комизмом – разыгрывали фрейлин, упражнялись в церемонных реверансах и почтительно целовали ручку «императрицы». Чтобы усилить иллюзию своего царского сана, Пугачев назвал приближенных себе разбойников именами первых сановников Екатерины: казак Чика получил фамилию Чернышев с чином генерал-фельдмаршала; другие назвались графом Воронцовым, графом Паниным, графом Орловым и т. д.[55]55
  Трагические перипетии пугачевщины дали богатый материал поэтам и романистам, прежде чем заинтересовать историков. Разбирать историю этого бунта с научным беспристрастием долгое время считалось неудобным. Пушкин впервые получил разрешение от императора Николая I прочесть бумаги в Государственном архиве, относящиеся к этому делу, и положил начало серьезному изучению событий Пугачевского бунта. После него многие историки ярко осветили в своих сочинениях эту эпоху. См: Щербальский А. Начало и характер Пугачевщины. СПб., 1868.; Иконников B. C. История Екатерины II: Курс лекций. Литогр. Киев, 1889. С. 277–509; Анучин В. Материалы для истории Пугачевского бунта // Рус. вестник. 1869–1872.


[Закрыть]

Но за эту комедию все заплатили дорогой ценой. Екатерина потеряла в ней последнюю веру, что возможно восстановить справедливость в классовых отношениях, а Россия, не считая громадных материальных убытков, утратила те великие реформы, которые молодая императрица могла бы дать ей, судя по началу ее гуманного царствования. Как мы уже говорили, с тех пор внутренняя политика Екатерины несет неизгладимый отпечаток этих страшных четырех лет – точно кровавый след от ран, полученных во время смертного боя. В этой борьбе погибли не только сраженные огнем и мечом. В ней погибли идеи Екатерины, с которыми она вступила на престол, – может быть, самое ценное из всего, что она принесла на служение России.

По сравнению с режимом Петра III внутреннюю политику Екатерины начиная с 1775 года можно назвать реакционной. Петр упразднил мрачную Тайную канцелярию – позорное наследие веков, которые русские вправе считать невозвратными. И Екатерина не посмела восстанавливать ее в отвратительной и устаревшей форме. Но сумела устроить у себя ту же канцелярию в замаскированном виде: ее роль играл Степан Иванович Шешковский. Вокруг таинственной личности этого сподвижника Екатерины сложилась целая легенда, неразрывно связанная с именем императрицы. Шешковского нельзя сравнивать с заплечных дел мастерами, пытавшими жертвы царя Ивана Васильевича, но он, без сомнения, бросал темную тень на императрицу, желавшую оправдать свою репутацию друга философов. Шешковский в ее руках тонкое и коварное орудие полицейского сыска. Он не имел никаких официальных полномочий, никакой определенной организации для своей инквизиторской деятельности. Но он все видел и все знал, его можно назвать вездесущим. Никогда не арестовывал – только приглашал к себе пообедать, но никто не смел уклониться от этого приглашения. После обеда он вступал с гостем в разговор, и глухие стены его уютной квартиры никогда не выдавали тайн этих бесед. Говорят, что в кабинете у него стояло особенное кресло, в которое Шешковский – всегда любезно, но настойчиво – просил гостя садиться. Ручки этого кресла неожиданно смыкались, обхватывая жертву словно железным кольцом, и кресло опускалось, но так, что голова и плечи гостя оставались в кабинете хозяина. Таким образом, находившиеся внизу агенты Шешковского не знали, с кем имеют дело, и подвергали нижнюю часть тела незнакомца более или менее чувствительному наказанию. Шешковский в это время отворачивался и делал вид, что не замечает маленькой неприятности, случившейся с его гостем. Когда экзекуция заканчивалась, кресло поднималось наверх и Шешковский, повернувшись к собеседнику, с улыбкой продолжал разговор, прерванный на полуслове. Сохранился рассказ, что один из его приглашенных, человек находчивый и большой физической силы, зная, что его ожидает, заставил самого Шешковского сесть в роковое кресло, после чего спокойно ушел из кабинета. О том, что произошло дальше, нетрудно догадаться. Шешковский умер в 1794 году, оставив громадное состояние.