Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Но советов этих во Франции не слушали, или они пришли, может быть, слишком поздно: черви уже заканчивали свою разрушительную работу. До 1792 года, впрочем, сношения между обеими странами не разрывались. После отъезда графа Сегюра представителем Франции в Петербурге назначен Женэ; это родной брат госпожи Кампан. Выступление его в литературе бледно, и в дипломатии ему тоже не удалось блеснуть. Он только что напечатал две неизданные оды Горация, которые признаны апокрифическими. Но на новом поприще его ждали еще худшие злоключения. Правда, положение французских дипломатов в то время вообще очень трудное. Представитель России в Париже Симолин остался на своем посту и сохранил права полномочного министра. В мае 1790 года вице-канцлер Остерман убеждал его вступить в сношения с влиятельными членами Национального собрания. Симолин ответил, что это можно сделать при помощи денег; Остерман согласился и просил только указать необходимую сумму. Речь шла о том, чтобы «побудить Францию вооружиться, дабы внушить страх Англии». В этом рассчитывали особенно на Мирабо. Симолин писал:

«Мирабо прекрасно вник во все, что ему было внушено, и дал понять, что Национальное собрание не отнесется равнодушно к посылке английской эскадры в Балтийское море; по его мнению, тогда следовало бы вооружить все эскадры во французских портах. Старания этого депутата, который является душой дипломатического комитета и мнение которого очень веско, могли бы оказать нам еще более действенную помощь, если бы мы имели возможность поощрить его способами, введенными в самое широкое употребление Англией и прусским евреем Ефраимом по отношению к членам Якобинского клуба. Известно, что этот последний истратил со времени своего приезда в Париж 1 200 000 ливров… Не так легко определить сумму, израсходованную английским послом. Но что достоверно, это то, что деньгами можно добиться всего от патриотизма депутатов, управляющих Францией, что Мирабо недоступен этой приманке и что его приближенный [son entour (sic)], умнейший из людей и преданный мне, отдался бы всецело нашему двору, если бы я мог подать ему надежду, что услуги его будут вознаграждены».

На полях этой депеши Екатерина написала: «Великолепно, если он не умер». В Петербурге уже знали, что жизнь великого трибуна в опасности. 4 апреля 1791 года, когда эти печальные ожидания оправдались, Симолин писал Остерману: «Этому человеку следовало бы умереть на два года раньше или позже». Два года назад русский дипломат не знал еще подхода к всемогущему депутату, к которому, как оказалось, так удобно заходить с заднего крыльца. Симолин называл его тогда не иначе как «современным Катилиной». Между тем Остерман настаивал, чтобы русский посол нашел в среде собрания другого такого же влиятельного и доступного члена, которым мог бы заменить Мирабо. Только сделать это не так просто. Положение Симолина становилось все труднее: он должен сохранять добрые отношения и с Национальным собранием, и с королевским двором. В июне 1791 года ему пришлось, как известно, публично осудить поведение русской дамы, госпожи Корф, принявшей участие в заговоре, составленном шведским дворянином графом Ферзеном, чтобы дать возможность бежать королю. На следующий год Симолин увидел, что ему больше уже нечего делать в Париже. Он знал, что Екатерина со дня на день собирается отпустить из Петербурга Женэ. Он тоже представил свои отзывные грамоты, но, прежде чем уехать, решил переговорить конфиденциально с королем и королевой. Свидание произошло в полной тайне. Королева приняла его у себя в спальне как частное лицо. Он был «во фраке и в плаще». Мария-Антуанетта сама заперла за ним дверь на задвижку, а потом в течение целого часа говорила ему о своих несчастьях и о своей благодарности русской императрице. Тут вошел король и принял участие в разговоре. Он подтвердил, что вся его надежда на Екатерину, «которая была всегда счастлива во всех своих начинаниях». После этого он ушел, но Мария-Антуанетта задержала Симолина еще на два часа, все говоря о чувствах, которые она и король имели к императрице, и жалуясь на «непостоянство своего брата». В конце концов она дала ему письмо к Екатерине и к австрийскому императору. Симолин обещал заехать в Вену, чтобы рассказать там о положении Франции и их величеств. По странной игре случая он превращался, таким образом, в посланника французской монархии при антиреволюционной коалиции.

Жизнь де Женэ в Петербурге была непрерывным мучением. Екатерина отказывалась принимать его, министры едва с ним говорили. Привилегии и почет, связанные с его положением, перешли к толпе французских придворных, имевших более или менее официальное положение при дворе Екатерины: среди них барон Бретейль, принц Нассау, маркиз Бомбелль, Калонн, граф Эстергази были представителями кто графа д’Артуа, кто графа Прованского, кто самого Людовика XVI. Эту последнюю роль играл граф Сен-При, которого представил ко двору поверенный в делах конституционного правительства Франции, то есть Женэ. Другие прибегли к покровительству австрийского посланника. В сентябре 1791 года Женэ запретили являться ко двору, а в июле 1792 года вовсе изгнали из России. Екатерина не имела, впрочем, никаких иллюзий относительно тех дипломатов, что заменили его. В январе 1792 года, когда маркиз Бомбелль подал Остерману записку о «причинах несогласия между королем и принцами», она написала на полях его доклада: «Во всем этом я вижу только ненависть Бретейля к Калонну. Следовало бы прогонять вон таких советников, как барон Бретейль и Калонн, – также и потому, что он буквально ветреник». Калонн держал себя с таким высокомерием, что если бы его положение и не было так двусмысленно, и тогда оно могло бы показаться дерзким. Получая приглашения на обеды к министрам и даже к императрице, он позволял себе приезжать на час позже назначенного времени. В Царском Селе Екатерина принимала его запросто, потому он и в Петербурге вздумал входить в личные покои ее величества без разрешения, тогда как вход в них был воспрещен строжайшим этикетом. Кавалергарды грубо вытолкали его оттуда. Кастера рассказывает, что обыкновенно все называли его «вором». А епископ Аррасский, сопровождавший в Петербург вместе с Дамасом, Эскаром и швейцарским полковником Роллем графа д’Артуа, получил прозвище meneur[63]63
  Главарь (фр.).


[Закрыть]. Сам граф д’Артуа играл довольно жалкую роль. Эстергази выставлял напоказ свою бедность и одевал маленького сына, которого Екатерина часто призывала к себе, в залатанное платье, выпрашивая этим нищенским приемом пособия, хотя ему в них и не отказывали. Бомбелль, напротив, старался поразить всех своей роскошью и несуществующим богатством. Соперничество этих двух лжепослов забавляло весь двор. Только Сен-При, бывший прежде блестящим представителем Франции в Константинополе, сумел не показаться смешным. Екатерина вскоре дала ему тайную миссию в Стокгольм.

Но зато искренне потешалась глупостью и чванливостью его коллег. Заставляла маленького Эстергази петь революционные куплеты «Ça ira» и «Карманьолу», вознаграждая по-царски его отца за доставляемое ей удовольствие.

Эстергази, кроме денежных пособий, получил дом в Петербурге и земли в Волыни и Подолии. Принцам тоже выданы значительные субсидии. В июле 1791 года, благодаря императрицу за обещанное им содействие, они обратились к ней с льстивыми словами: «Нет ни одного вида славы, к которому бы не стремилось ваше величество. Вы разделяете с Петром Великим честь создания вашей громадной империи, потому что если он первый вывел ее из хаоса, то ваше величество, похитив с неба луч солнца, как Прометей, дали ей жизнь». Лесть Екатерина любила и охотно заплатила за нее: в следующий месяц она выдала принцам два миллиона ливров. Но они единодушно нашли, что этого мало: им необходим миллион рублей. «Тогда, – говорили они, – перейдя Рейн с десятью тысячами человек, мы будем вскоре иметь их уже сто тысяч; гений Екатерины поведет нас за собой». Но им хотелось, чтобы у этого гения были хорошо золоченые крылья. В Людовике XVI больше достоинства, чем в братьях: при аресте короля Екатерина передала ему 100 тысяч ливров, которые имела во Франции, и предложила еще увеличить эту сумму по первому слову царственного пленника. Но Людовик отказался. Принцам стоило большого труда заставить императрицу вынуть требуемый миллион из своих сундуков. После долгих упрашиваний она послала наконец половину этой суммы через Бомбелля, но к деньгам присоединила наставление, которое могло рассматриваться как оскорбительное: «Как отказать вам в поддержке, когда вы говорите, что благодаря этой помощи освободите вашу родину от жестоких притеснителей? Но зато это условие, исполнения которого вся Европы ждет от вас». Она не желала, чтоб ее деньги пропадали даром. И в то же время она не колеблясь согласилась признать в сентябре 1793 года графа Прованского регентом королевства, а после смерти маленького дофина – наследником престола. «Я считаю постыдным не признавать Людовика XVIII, раз Людовик XVII умер», – писала она Гримму. Она всеми силами старалась убедить короля и его сторонников немедленно восстановить монархическое правление во Франции. Это казалось ей, впрочем, делом нетрудным.

«Я утверждаю, – говорила она, – что стоит завладеть только двумя или тремя ничтожными крепостями во Франции, и все остальные падут сами собой… Я уверена как дважды два четыре, что две крепости, взятые открытой силой кем угодно, заставят всех этих баранов прыгать через палку, которую им подставят, с какой стороны захотят… Двадцати тысяч казаков было бы слишком много, чтобы расчистить дорогу от Страсбурга в Париж: двух тысяч казаков и шести тысяч кроатов будет довольно».

Неудача, постигшая экспедицию герцога Брауншвейгского, отступление при Вальми, расстройство (la cacade, как Екатерина выражалась по-французски), вызванное им среди войск коалиции, удивительный успех революционных армий – все это не смущало ее. Она по-прежнему с огнем и страстью проповедовала энергическую борьбу с «якобинской чернью». Но, также по-прежнему, участвовала в этой борьбе лишь словами и деньгами: ее две тысячи казаков все медлили занимать парижскую дорогу. И в последнюю минуту, подписывая уже составленный для них маршрут похода, Екатерина неожиданно отправила их в другое место – послала в Польшу. В сущности, как мы уже говорили, одна Польша и занимала ее во всей этой истории. Екатерина только ее и имела в виду, и то, что происходило на берегах Сены, служило для нее лишь удобным случаем, чтобы развязать себе руки на берегах Вислы. Но не она одна смотрела в эту сторону: ее товарищи по борьбе с революцией, прусский король и австрийский император, тоже обратили туда свои взоры, сначала с тревогой, а потом с твердой решимостью не давать Екатерине работать там одной во имя своих личных интересов, в то время как они должны сражаться во Франции за интересы французской и других европейских монархий. Таким образом, хищное соперничество участников раздела 1772 года парализовало действия коалиции 1793 года. Польша расплатилась за Францию, и гибель вековой республики утвердила торжество республики юной, только что рожденной революцией.

И лишь в 1796 году, когда второй и третий разделы Польши были закончены, Екатерина решила наконец послать во Францию своего победоносного генерала, восстановившего в Варшаве порядок на грудах трупов: Суворов должен померяться силами с революционной гидрой. Не во главе двух тысяч казаков, конечно: эти самонадеянные фразы Екатерина могла произносить, пока не принимала лично участия в борьбе. Теперь же шестидесятитысячная армия сопровождала победителя Польши. Екатерина хотела, чтобы сам Людовик XVIII присоединился к ее войску, «вместо того чтобы притворяться мертвым в каком-нибудь немецком городе». Разве подобное поведение подобало королю Франции? «Дай бог, чтобы это не было с его стороны просто трусостью!.. С ней далеко не уйдешь», – писала Екатерина. Выступив против революции, она уже не останавливалась ни перед какими соображениями или препятствиями. «Прусский король вооружается, что вы думаете об этом? – говорила она в письме к Гримму. – И против кого? Против меня. Чтобы доставить удовольствие кому? Цареубийцам, своим друзьям. Но если этими вооружениями думают заставить меня остановить мои войска под командой фельдмаршала Суворова, то очень ошибаются. Я проповедую и буду проповедовать, что все монархи должны действовать сообща против разрушителей престолов и общества, несмотря на всех приверженцев презренной противоположной теории, – и мы еще увидим, кто одержит верх».

И в то же время сама спокойно занималась тем, что разрушала соседний престол; только делала при этом вид, что считает его созданием революционного духа. «Якобинский клуб» Варшавы, как она называла местную патриотическую партию, потоплен в крови. Но ей приходилось бороться с революцией и у себя дома и, если верить осведомленности несчастного Женэ, даже в собственной семье. Женэ приводит в одной из своих депеш довольно странный разговор между великим князем Константином и французским художником Венеллем, которому поручено написать портрет его высочества:

«В е л и к и й к н я з ь. Вы демократ, как мне говорили?

В е н е л ль. Ваше высочество, я очень люблю мою родину и свободу.

В е л и к и й к н я з ь (со свойственной ему пылкостью и резкостью тона). Вы правы! Я тоже люблю свободу и если бы был во Франции, то, право, сражался бы за нее от чистого сердца; но я не смею говорить этого здесь всем. Да и не стал бы говорить, черт возьми! А ваши пошлые эмигранты – ведь они почти все теперь разъехались от нас?

В е н е л ль. Да, ваше высочество.

В е л и к и й к н я з ь. Я очень рад, потому что терпеть их не могу».

Женэ рассыпался при этом в похвалах к чувствам великого князя. Он называл его «горячим демократом».

Но особенно ревностно преследовала Екатерина революционеров среди французов, живших в России. Это видно по ее знаменитому указу от 8 февраля 1793 года.

Вот клятва, которую должны были торжественно приносить соотечественники Женэ под страхом быть немедленно изгнанными из России:

«Я, нижеименованный, сею клятвою моею, пред Богом и Святым Его Евангелием произносимою, объявляю, что был не причастен ни делом, ни мыслью правилам безбожным и возмутительным, во Франции ныне введенным и исповедуемым, признаю настоящее правление тамошнее незаконным и похищенным; умерщвление короля христианнейшего Людовика XVI почитаю сущим злодейством и изменою законному государю, ощущая все то омерзение к произведшим оное, каковое они от всякого благомыслящего праведно заслуживают; в совести моей нахожу себя убежденным в том, чтоб сохранять свято веру христианскую, от предков моих наследованную, NN исповедания, и быть верным и послушным королю, который по праву наследства получит сию корону; и потому, пользуясь безопасным убежищем, от Ее Императорского Величества Самодержицы Всероссийской даруемым мне в империи ее, обязуюся, при сохранении, как выше сказано, природной моей христианской веры, исповедания NN, и достодолжном повиновении законам и правлению, от Ее Величества учрежденным, прервать всякое сношение с одноземцами моими французами, повинующимися настоящему неистовому правительству, и оного сношения не иметь, доколе с восстановлением законной власти, тишины и порядка во Франции последует от Ее Императорского Величества Высочайшее на то разрешение. В случае противных моих сему поступков подвергаю себя в настоящей временной жизни казни по законам, в будущей же – суду Божию. В заключение же клятвы моей целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

«Санкт-Петербургские ведомости» печатали в течение некоторого времени список лиц, подчинившихся этому акту, – их около тысячи. Кроме того, воспрещены всякие сношения с Францией, даже деловые и торговые, до восстановления в ней монархии. Французским судам не разрешалось заходить в русские порты: Екатерина объявила бойкот республике и революции. Но любопытно сопоставить эти меры с тем впечатлением, которое они произвели на некоторых подданных Екатерины, судя по свидетельству одного склонного к философскому мышлению русского, писавшего много лет спустя:

«Заря науки для нашего отечества начала пробиваться сквозь мрак невежества в конце осьмого десятка протекшего столетия. Сколько бы излиха ни вопияли: „Распинайте французов!” – но они одни гораздо более способствовали нашему научению, нежели совокупно вся Европа. Россия, по воле Петра Великого находившись более полувека под ферулою немецкою, даже и признаков не являла просвещения. Царствованию Екатерины принадлежит вся честь водворения в нашем отечестве полезных наук, которые разительнейшим образом начали иметь влияние на нравственность. Повторю паки: сколько бы старообрядцы, новообрядцы и все их отголоски ни вопияли: „Распинайте французов!” – но Вольтеры не Мараты, Ж.-Ж. Руссо не Кутоны, Бюффоны не Робеспьеры».

IV

Польша

Говоря о разделе Польши, мы не станем, конечно, возвращаться к тем волнующим и бесплодным спорам, которые столько раз и кстати и некстати поднимались и историей и дипломатией и, по нашему убеждению, никогда не приводили ни к чему. Русские историки круто, от книги к книге, меняли свой взгляд на этот щекотливый вопрос, то объясняя раздел Польши законами этнических группировок, то проще – правом сильного. Это случилось и с самым знаменитым из них – Соловьевым. Немецкие историки выбивались из сил, чтобы очистить память Фридриха II от обвинения в том, что он зачинщик этого дела. Но доводы их с успехом оспаривались в России. Одно только недвусмысленно установлено и той и другой стороной: недостойный характер этой политической сделки. Правда, ее старались оправдать соображениями пользы и выгоды для государства, то есть тем, что называется государственной необходимостью. Но, к несчастью – или к счастью для морали, смеем думать, – вопрос о том, отвечал ли раздел Польши интересам участников его, и особенно интересам России в то время, когда их оберегала Екатерина, остается очень спорным. Только с этой точки зрения он и имеет, впрочем, отношение к настоящему очерку, в котором мы и коснемся его в беглых чертах.

Мы не будем останавливаться на соображениях чувства и справедливости. Все знают, что в делах политических они не имеют никакого значения. Есть ли на свете хоть одна великая держава, которая сложилась бы, не разделив кого-нибудь или чего-нибудь в свою пользу? Единственное исключение из этого правила только одно государство, и именно Польша: она никогда не присоединяла к себе чужих областей, если они добровольно не отдавались ей. Но зато это необыкновенное государство и оказалось нежизненным. «Тот, кто не выигрывает, теряет», – говорила Екатерина. Держава, ничего не отнимающая у своих соседей, утрачивает право на существование. Соседи Польши доказали ей это, взяв ее себе всю, без остатка, и доказали, без сомнения, убедительно.

Мы не станем также касаться вопроса и с принципиальной точки зрения, хотя не может не быть опасным для государства идти вразрез с принципом, который лежит в основе его собственного бытия, составляет сущность его исторического предназначения. Панславизм, говорят его приверженцы, не просто политическое учение: его неизбежное осуществление в силу географических и этнических условий вопрос лишь более или менее отдаленного будущего. До семнадцатого века во главе славянских народностей могла стать Польша. Но она утратила эту возможность, и наследие польско-литовской монархии Ягеллонов законно перешло к России. И теперь преемники Екатерины взяли на себя роль защитников общеславянских интересов, борцов за права славянской расы и объединителей всего славянского, родственного по духу. Допустим, что это так и что и история прошлого, и понимание настоящего подтверждают это нам, может быть и неопровержимо. Но тогда как совместить это с панславистской программой, от которой Россия не может отказаться теперь, не потеряв значительно больше, чем две или три провинции, – первый шаг, сделанный в 1772 году к ее осуществлению: известное число славян тогда, правда, воссоединено (хотя они и не выражали к тому ни малейшего желания), но зато часть их, то есть плоть от плоти своей, отдана Россией общим врагам всей славянской расы, одному – в числе трех миллионов поляков, другому – пяти миллионов? Заметим, что Галиция населена при этом не только поляками; там также и русины греческого вероисповедания, настоящие русские, по современному этническому определению. И они до сих пор принадлежат Австрии, несут на себе немецкое иго, и никто не думает о том, чтобы освободить их. Даже софийские славяне – болгары, а не русские – и те оказывались в этом отношении счастливее.

Но не будем настаивать на этой стороне дела. Есть другая, которая еще ярче обрисовывает его.

Увеличенная на треть Польши, Россия, несомненно, представляет могущественную державу. Но она могущественна и до 1772 года, имея более удобных соседей. Бессилие Пруссии, когда во главе ее стоял сам Фридрих, против России, когда ею управляла только Елизавета, доказано Семилетней войной. Русский генерал спокойно, как на прогулке, вошел тогда в Берлин. Такое вряд ли возможно теперь. Другой русский генерал тоже едва не въехал победоносно в Константинополь. Сейчас путь из Петербурга в столицу Турции очень удлинился: он проходит через Вену, и одним из главных препятствий на нем служат именно те семь миллионов славян, отданных в 1772-м и следующих годах габсбургской монархии.

Это еще не все. Положение вещей в Польше до первого раздела таково, что естественно давало России верховную власть над ней, власть, которая, если бы и не привела рано или поздно к мирному присоединению всей Польши к России, как полагают многие историки, то, во всяком случае, стоила такого присоединения. Когда государство имеет возможность навязывать по собственному выбору для соседней страны правителя вроде какого-нибудь Понятовского, ясно, что независимость опекаемого народа становится чисто фиктивной. Уже Петр I мог взять себе в окрестностях Вильны или даже Варшавы любую землю, какую пожелал бы. Но он устоял против искушения, сознавая, что тот народ, которым он призван управлять, должен уметь ждать. Екатерина не поняла этого в 1772 году. Может быть, тут сказалось ее происхождение. И она отнеслась к вопросу как мелкая принцесса Цербстская или как ребенок, которому показали лакомый кусочек. «Груша была еще незрелой» (французская поговорка), но это не остановило Екатерину – аппетит ее все разгорался. Фридрих еще больше возбуждал его в ней: она решила попробовать грушу сейчас же, чуть не сломала о нее зубы, и в конце концов ей пришлось разделить ее с другими.

Что касается того, кому именно принадлежала идея раздела и по чьему настоянию она осуществлена, то, во-первых, вопрос этот кажется нам довольно второстепенным, а во-вторых, благодаря множеству уже давно опубликованных документов – совершенно ясным. Русское историческое общество напечатало в одном из своих Сборников (LXXII) донесения прусских посланников при петербургском дворе; но, на наш взгляд, они не сообщают ничего нового. И прежде было известно из «Записок…» Фридриха, что он посылал в 1769 году в Петербург проект раздела Польши, составленный графом Линаром. Вот где первоначальная идея раздела, и факт, что в издании «Записок…» 1805 года строки о проекте Линара пропущены, ясно показывает, что в Берлине понимали все историческое и политическое значение этого документа. Но зато из другого, тоже достоверного источника мы знаем о совещании в Петербурге еще задолго до приезда графа Линара, а именно в 1763 году; на нем председательствовала сама императрица. Граф Захар Чернышев развивал тогда в совете мысль о необходимости воспользоваться первым удобным случаем, например смертью польского короля, которой тогда все ожидали, чтобы захватить у Польши стратегическую линию Двины, от Полоцка до Орши. Итак, ясно, что в Петербурге опередили Берлин. Но какая цена этому доказательству? Даже поверхностное знакомство с политическими веяниями той эпохи, с проблемами, занимавшими правительственные сферы в начале восемнадцатого века, и с теми дипломатическими тайнами, которые по справедливости можно назвать секретами Полишинеля, показывает, что ни Фридриху в 1769-м, ни графу Захару Чернышеву в 1763 году не приходилось напрягать воображение, чтобы породить идею, уже давно бывшую достоянием всех. Раздел Польши – да ведь все о нем говорили после смерти последнего Ягеллона, скончавшегося в 1572 году. Весь вопрос сводится, значит, к тому, чтобы установить, кто сделал первый шаг и первый поднял руку на чужие владения. Была ли то Екатерина или Фридрих? Нет, не он и не она – это тоже вполне точно установлено историей. Сделал это третий хищник – Австрия.

Как только Екатерина вступила на престол, она начала заигрывать насчет Польши со своим другом, прусским королем. Положим, она писала в то же время графу Кейзерлингу, представителю России в Варшаве: «Скажите моим друзьям и врагам, что я императрица всероссийская и что никакая другая воля не может идти наперекор моей, если я чего захочу». Это был тон, которым и следовало говорить преемнице Петра I на берегах Вислы; но наряду с этим она с нетерпением побуждала Фридриха принять участие в ее игре, чего Петр I, наверное, никогда не сделал бы даже для того, «чтобы освободить прусского короля из рук французов», как объясняла Екатерина свое поведение графу Кейзерлингу. Фридрих не мог, разумеется, желать ничего лучшего и сейчас же стал искать подходящую арену для совместных с Екатериной действий; остановился он на диссидентах. Россия могла взять на себя защиту православных, а Пруссия – протестантов: таким образом, оба государства вмешались бы во все внутренние дела республики. Но этот выбор неудачен для Пруссии: Фридрих вскоре убедился в этом. Протестантов в Польше мало, а православных и униатов очень много. Поняв свою ошибку, Фридрих хотел остановить игру, но уже поздно: Россия зашла слишком далеко. Тогда Фридрих решил смешать карты и, бросив диссидентов, заняться конституционными реформами Польши; но от этого отказалась Россия. Она упорно настаивала на своем праве защищать диссидентов, предоставляя полякам менять свою конституцию как им угодно. Вот каково положение дела к концу 1771 года, когда брат Фридриха, принц Генрих Прусский, появился в Петербурге. Преимущество на стороне Екатерины, но она напрасно вовлекла третье лицо в партию, которую прекрасно могла бы сама довести до конца. Проиграв первую ставку, Фридрих рассчитывал теперь захватить главный куш. Это ему удалось, и вот каким образом.

Миссия принца Генриха Прусского состояла вовсе не в том, как многие предполагали, чтобы столковаться с петербургским кабинетом насчет раздела польских владений. Это видно по инструкциям, данным ему, и по его переписке с братом. Вопрос стоял не о дележе, а об умиротворении Польши, в которой слишком энергичные действия русских вызвали сильное брожение. Фридрих хотел, чтобы на границах у него все жили в мире. Вообще он мечтал о мире, который дал бы ему возможность собраться с изнуренными силами. Да и на проект графа Линара еще недавно ответили явным несогласием: у России, мол, своих достаточно земель, чтобы думать еще о чужих. Только раз в письме к брату принц Генрих слегка касается вопроса о «возмещении убытков», которого могла бы добиться Пруссия от Польши, но прибавляет, что заговорить об этом при русском дворе едва ли возможно. «Ну что же, – ответил ему на это король, – не надо в таком случае об этом и говорить». И действительно, об этом так и не заводили разговора, а беседовали о трудном положении Пруссии как союзницы России ввиду конфликта последней с Портой, в особенности если бы Австрия, как она того, по-видимому, хотела, вступилась вместе с Турцией за польские вольности. Фридрих заявил и лично, и через брата, что не станет рисковать ссорой с Австрией и Францией «за соболиную шкуру», как вдруг в первых числах января 1771 года в Петербург точно снег на голову свалилось неожиданное известие: Австрия заняла военным порядком два польских староства.

Это сразу наладило осложнившиеся между Россией и Пруссией отношения и развязало им руки. Вот решающее событие этой печальной драмы, толкнувшее всех на путь преступления.

Легко понять волнение принца Генриха. Он бросился к императрице. Екатерина сделала вид, что смотрит на дело шутя. Стала весело высмеивать ненасытную жадность австрийского дома, но как бы невзначай бросила фразу: «Если они берут, то почему же и всем не брать?»

Смертный приговор Польше произнесен.

Почему бы, в самом деле, Пруссии не занять Вармийское епископство? На этот раз вопрос предлагал принцу Генриху уже граф Захар Чернышев. А так как пруссак колебался, боялся выдать себя и даже ссылался на безупречную корректность брата, который только двинул войска к границам республики, но не позволял себе занять их, Екатерина спросила опять: «А почему бы их и не занять?»

Впоследствии, беседуя с графом Сегюром, принц Генрих хвалился тем, что не только сумел ответить на эти намеки императрицы, но даже сам их вызвал. Екатерина будто бы воскликнула после этого: «Какая блестящая идея!» Но принц напрасно приписывал себе честь этой блестящей идеи, что, впрочем, видно и по его переписке: идея исходила от самой Екатерины, а толчок дан Австрией.

Отметим, что в первую минуту Фридрих очень холодно отнесся к мысли о разделе; он давно лелеял ее, но теперь она возвращалась к нему в новой форме и была далеко не так соблазнительна. Вармийское епископство? К чему оно ему? «Оно не стоит и шести пфеннигов». Он желает мира и не станет нарушать его из-за пустяков. Приобретения Австрии? Польские староства? Такие же пустяки, как и епископство! Стоит ли об этом думать?.. Да это его и не касается.

Смеялся ли он над своим братом, когда писал и ему в том же тоне? Возможно, но вероятнее, просто выжидал и зондировал почву, потому что 20 февраля 1771 года вдруг изменил свое мнение. В этот день он продиктовал своему представителю в Петербурге две депеши, на этот раз уже искренне передававшие его мысли. В одной такие слова: «Ничего не забудьте, употребляйте все возможные для человека средства, чтобы добиться для меня какой-нибудь части Польши… хотя бы ничтожной». Другая – готовый проект раздела.

С этой минуты он уже не выпускал добычи из рук. Теперь Россия хотела отступить. Граф Панин, к чести своей, указывал императрице на истинный интерес России. Но уже поздно. Опираясь на Австрию, Фридрих прижал свою союзницу к стене; она должна выбирать: или общее соглашение трех держав для раздела, или союз Пруссии и Австрии для борьбы с русскими интересами в Польше и Турции. Екатерине оставалось только подчиниться, но, в сущности, принудила ее к разделу Австрия и Австрия – главная виновница несчастья Польши. Мария-Терезия могла сколько угодно оплакивать тяжелую необходимость «обесчестить свое царствование»: за каждые вновь пролитые слезы требовала себе все новые польские земли. Фридрих тоже решил, что бесчестье выгоднее епископства Вармийского.