Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Императрица искренне не замечала при этом, что сама давно впала в разврат и содействовала падению нравов в России. Ей казалось вполне естественным писать Потемкину про его преемника Мамонова: «Сашенька тебя любит и почитает как отца родного». Она без всякого смущения расспрашивала сына и невестку о короле Понятовском, которого они видели при проезде через Варшаву. «Я думаю, – писала она им, – что его величеству польскому королю было очень трудно припомнить мое лицо таким, каким оно было двадцать пять лет назад, по портретам, которые вы ему теперь показали».

«Никто не смел, – говорит принц де Линь, описывая Екатерину, – осуждать перед императрицей Петра I или Людовика XVI или позволить себе малейшее замечание насчет религии или нравов. Только иногда можно было сказать при ней что-нибудь рискованное, но непременно очень тонкое, что вызывало у нее улыбку. Сама же она никогда не говорила ничего двусмысленного ни о ком».

Заботясь об общественной нравственности, она издала указ, обязывающий содержателей публичных бань устраивать отдельные помещения для мужчин и для женщин и пускать на женскую половину только тех мужчин, присутствие которых необходимо по делам службы, и врачей. Но при этом делала странное исключение для художников, которые пожелали бы изучать женское тело по живым моделям.

Екатерину не раз обвиняли, имея в виду преимущественно последние годы ее жизни, в позорных наклонностях и привычках. Говорили, что, помимо малых приемов в Эрмитаже, там собирался иногда более интимный кружок, в который входили два брата Зубовы, Петр Салтыков и несколько женщин – их имена мы предпочитаем не называть. По поводу этих вечеров произносили имя Лесбоса, и к другим мифологическим обожествлениям великой Екатерины прибавлялось название Северной Цибелы. Нам претит разбираться в этих отвратительных осуждениях. Но мы не смеем утверждать, чтобы Екатерина не заслужила их; разве грязь, поднятая вокруг ее имени, после того, как она умерла, не была достойное искупление за совершенное ею зло?

Внезапная смерть – Екатерина скончалась неожиданно, в своей гардеробной, – другое искупление. Уже давно, как мы знаем, ходили слухи, что излишества, которым предается императрица, подточили ее крепкое здоровье. В мае 1774 года Дюран расспрашивал одного придворного о причине некоторых симптомов, тревоживших лейб-медиков ее величества; тот ответил ему, что «эти потери вызваны прекращением периодических очищений или истощением ослабевшего органа». В другой депеше, говоря об опасениях, которые внушало фавориту состояние здоровья императрицы, французский поверенный в делах писал: «Ему известно то, чего, однако, почти никто не знает, а именно что императрица упала на днях в обморок, перед тем как сесть в холодную воду, и этот обморок продолжался более получаса; что, по словам ее самых преданных слуг, у нее замечаются с некоторых пор странные подергивания и движения; что вследствие злоупотребления холодными ваннами и табаком она по временам точно теряет сознание и у нее появляются идеи, противоречащие ее характеру. Заключение, которое я вывожу из всего этого, то, что она страдает истерией».

В 1774 году эти предположения преждевременны, но через двадцать лет они оправдались.

Просим наших читателей и особенно читательниц простить нас за то, что приподняли завесу, которую время и забвение набросили на все эти подробности. Нами руководило при этом только одно желание (пусть оно послужит нам извинением) – вложить за неимением других достоинств как можно больше правдивости и искренности в этот очерк, который, несмотря на все неизбежные препятствия и затруднения, глубоко привлекал нас удивительным и, может быть, единственным в своем роде разнообразием, сложностью и оригинальностью строго исторических данных, способных поспорить с измышлениями самого богатого и пылкого воображения. Надеемся, он заинтересует тем же и других.

Заключение

Остается теперь показать Екатерину в той среде, где она жила и царствовала с блестящей свитой сподвижников и товарищей, и в ослепительной рамке, созданной ею для своей славы. Надеемся исполнить когда-нибудь этот дополнительный труд. Пока же, заканчивая этот очерк, считаем своей обязанностью подвести краткий итог.

Екатерина – человек привилегированный. Среди прочих преимуществ она имела то, что вокруг ее имени исчерпаны всевозможные похвалы и всяческие поношения. В устах поклонников или хулителей она поочередно то слава, то позор своего пола. Мы постарались примирить эти крайние мнения, сглаживая неточности, противоречия и заблуждения истории и предания; мы стремились начертать возможно ближе к истине нравственный и физический облик государыни и женщины, которую Вольтер называл Catherine le Grand[78]78
  Великая Екатерина (фр.).


[Закрыть], а бесчисленные памфлетисты клеймили именем Мессалина. И вот приблизительно к чему мы пришли.

Екатерина – принцесса ничтожного германского двора, и родители предназначали ее в жены какому-нибудь мелкому владетельному князю; ее француженка гувернантка, мадемуазель Кардель, дала ей соответствующее воспитание и образование. Но случай привел Екатерину в Россию, и здесь в силу непредвиденных обстоятельств и своих выдающихся дарований она заняла положение, на которое по рождению не могла рассчитывать. Поставленная между наследником престола, странности и пороки которого делали его решительно неспособным к царствованию, и императрицей, управлявшей Россией с грехом пополам, Екатерина почувствовала, что призвана сыграть на своей новой родине не только декоративную или династическую роль. Честолюбие влекло ее дальше. К осуществлению этих мечтаний о власти она сумела приложить редкую энергию и настойчивость – совершенно исключительные для ее возраста и пола. Стремясь привлечь на свою сторону как можно больше людей, хотела показать себя достойной их преданности и доверия и занялась своим перевоспитанием.

Упорной работой усвоила себе и гений этого народа, которым надеялась в будущем управлять, и западную культуру, внесенную в Россию стараниями Петра I. Изучала русский язык на уроках Ададурова и в беседах со старыми придворными дамами, приставленными к ней; знакомилась с историей и политикой, читая Вольтера и Монтескьё. Читала, кроме того, Брантома и Бейля и извлекла из них сведения, послужившие большой опорой ее честолюбивым планам, хотя, может быть, и в ущерб морали.

Таким образом, еще при жизни Елизаветы она стояла разумом выше всех окружающих, возбуждая в них тревогу, надежды, ревность и опасения. Муж называл ее то madame la Ressourse[79]79
  Мадам Находчивость (фр.).


[Закрыть], то «ехидной», которую хотел раздавить. Елизавета смотрела на нее с завистью и ужасом. Но государственные люди, министры и иностранные послы стояли за нее, и, наконец, армия – сила, не имевшая себе равной в громадной и варварской России, свергавшая и возводившая на престол императоров и императриц, – обратила на нее свои взоры.

Екатерина стала политической союзницей Бестужева и Вильямса и подругой нескольких прекрасных собой гвардейских офицеров. Ее молодость и пылкий темперамент восставали против ненавистного мужа, не очень, впрочем, настаивавшего на своих правах на нее, и придворного этикета, тоже не слишком строгого. Она смело отдалась любви и не вполне законным наслаждениям. Сладострастная атмосфера двора, который по свободе нравов не уступал Западу, захватывала ее все сильнее. Но, по небывалому в истории счастью, она сумела согласовать интересы со страстями и любовь с политикой и среди избранников своего сердца нашла могущественных помощников для достижения грядущего величия. Так, сблизилась с красивым Сергеем Салтыковым, изящным Понятовским и с удалым Григорием Орловым. Ко времени смерти Елизаветы все уже готово, чтобы привести вопрос о престолонаследии в надлежащий порядок и поставить молодую женщину на место, по закону доставшееся ее мужу. Несколько смельчаков рискнули произвести один из тех придворных переворотов, к которым Россия почти привыкла за последнее время: на сцену явились Орловы, и Петр III «позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать».

Екатерина прибыла в Россию в возрасте пятнадцати лет; когда это событие совершилось, ей тридцать три года.

Слухи о ее красоте, так красноречиво воспетой в сложившихся о ней легендах, историей почти опровергаются. Но у нее то, что ценнее красоты, – очарование. «Я нравилась, и в этом была моя сила», – говорила она. Правда, с годами ей пришлось прибегать к иным средствам, чтобы нравиться, и, конечно, не обаянием своего лица она пленила Зубова в 1789 году – ей почти шестьдесят.

О духовном облике Екатерины можно судить и по характеристике, составленной ею самой, но многие черты этого самоописания далеко не точны. Екатерина отдает в нем дань истине, отказывая себе в «творческом уме», но говорит слишком снисходительно о кротости своего нрава и добродетельной стойкости принципов. Нам кажется, что она принадлежала к избранной породе великих честолюбцев, которых отличают холодная, обдуманная, но готовая идти на любой риск смелость, властный ум, самоуверенность и способность не останавливаться ни перед чем для достижения своих целей. Фаталистическая вера, вдохновлявшая впоследствии Наполеона, жила и в великой русской императрице.

У нее тоже своя звезда. Но ей эта звезда не изменяла, как Бонапарту, а только тускнела по временам. Поэтому Екатерина и могла остаться до конца жизни «непоколебимой». Она оптимистка до мозга костей. Кроме того, очень тщеславна. Считала, что ее власть и могущество совершенно безграничны, – любила, чтобы другие были в этом так же твердо убеждены, как она, и высказывали ей это открыто. Самые преувеличенные похвалы и лесть казались ей естественными и законными, когда обращены к ней. А между тем она охотно подчеркивала в себе отсутствие самолюбия и кокетства. Признавала, что может казаться вполне заурядной вне своего императорского сана. Не обиделась на Лафатера, когда он пришел к такому заключению. Если требовала себе почестей, то только как самодержице всероссийской. Об этом августейшем титуле составила себе чрезмерное представление, далеко превосходившее действительность, и ловкой политикой сумела в течение тридцати лет внушать эту иллюзию всей Европе. В этом и заключалась тайна ее обаяния как императрицы.

Впрочем, разве не принадлежит мир, согласно новейшей теории, именно людям сильной веры и даже галлюцинатам? А лучезарная галлюцинация, которую видела перед собой Екатерина и на которую зачарованными глазами смотрел вслед за ней и весь Запад, создалась не только обманом чувств: наряду с фантастическими грезами в ней много реального. Громадное место принадлежало личным качествам самой императрицы, прежде всего ее исключительной силе воли, которую, однако, ослабляла женственная непоследовательность ума, низводившая в Екатерине «великого человека» до обычного уровня представительниц ее пола. Она всегда желала сильно, но слишком часто меняла свои желания. По ее собственному выражению, «умела только начинать, ничего не доведя до конца».

Но, по-видимому, России того времени и не требовалось ничего иного. Даже после Петра I в этой необъятной стране еще многое оставалось нетронутым. И Екатерина сыграла для своего народа роль побудительной силы, с необыкновенной настойчивостью и энергией неустанно двигавшей его вперед. Она не знала, что значит физическое и нравственное утомление, упадок духа или уныние, и большим самообладанием возмещала в себе природный недостаток хладнокровия и крайнюю живость характера. Трудоспособность ее очень велика. По выражению одного поэта, она стала «часовым, который вечно на часах». Неисчерпаемая веселость, вошедшая у нее в привычку и ставшая как бы нравственным законом, помогала ей переносить всю тяжесть разнообразных трудов. В шестьдесят пять лет она охотно играла с детьми и жмурки сохранили для нее свою прелесть. Ее моральное здоровье превосходно. В общении с людьми у нее столько терпимости и снисхождения, столько простоты, любезности и приветливости, что самые строгие судьи находили ее обворожительной. Она говорила, что сердце у нее от природы доброе и чувствительное, но жаловалась, что в силу политической необходимости не всегда может давать волю своим влечениям.

Возможно, что судила о себе справедливо. Но политика слишком рано завладела всеми ее чувствами, вытеснив даже привязанность к семье, и в конце концов совершенно поглотила и ум ее, и сердце. В ее истории есть страницы, где мы не видим и тени доброты или отзывчивости. Щедрость ее вошла в поговорку – она и тут не знала меры. Дарила много, но не умела толком дарить. Все, впрочем, служили ей охотно. Свою прислугу баловала. Вопреки излишествам, которым предавалась, в ее живом, сангвиническом, пылком темпераменте не замечалось никакого органического недостатка. Она не истерична. Любовь для нее естественное отправление. Все же другие ее склонности и вкусы указывали на полную – и физическую и моральную – уравновешенность натуры. В ней ничего чудовищного, но зато многое, если не все, что составляет женскую прелесть.

Главная сила Екатерины заключалась в ее характере. Ум ее относительно невысок. Самобытность, которой она так любила хвалиться, проявлялась скорее в способе действовать, чем в мышлении. Тщетно искать в ее сочинениях хотя бы одну оригинальную идею. Много здравого смысла и богатое воображение составляли, дополняя одно другим, сущность ее ума. Тот громадный авторитет, которым она между тем пользовалась именно благодаря этому уму, образовался искусственно – под обаянием ее повелительной воли, тонкого умения вести взятую на себя роль и блестящего, разнообразного, живого разговора. Однако на остроумие она никогда не претендовала. В ее остротах сказывалось германское происхождение, шутки тяжеловесны. Ум Екатерины по преимуществу практический, с большим запасом юмора и молодой жизнерадостности. Она сознавала, что полученное ею образование и не основательно, и не разносторонне, и любила выставлять на вид свое невежество. Читала много – слишком много и неправильно, чтобы усвоить прочитанное. Знания ее, как отчасти и вся ее правительственная деятельность, представляли, по ее собственному выражению, «смесь чего-то отрывочного». Ее научные опыты могут вызвать только улыбку. Говорила и писала довольно нескладно на тех трех языках, которые обыкновенно употребляла. Но если не изучила в совершенстве русский язык, то сумела зато понять саму душу русского народа и сделать эту душу своей.

Воззрения и понятия Екатерины отмечены тем же недостатком, что и ее поступки, – непоследовательностью. У нее очень мало твердых и постоянных принципов и идей. Она относилась с пренебрежением к доктринерам и доктринерству. Склад ума ее чисто эмпирический. Единственная идея, которой она оставалась неизменно верна, – представление о собственном величии, неразрывно сливавшееся у нее с представлением о величии страны, которой она призвана управлять.

Кроме того, у нее была политическая мечта, которую она тоже лелеяла всю жизнь: великая идея ее царствования – греческий проект, завоевание Константинополя. Все остальные ее воззрения и планы – это полный хаос, они противоречили одни другим. В политике она не раз говорила о своей «республиканской душе» и признавала в то же время, что лучшая из форм правления – самодержавие. В философии всегда называла себя другом Вольтера, а иногда – иезуитов. Ее идеи или, вернее, симпатии, сложившиеся под влиянием воспитания и общения с философскими и освободительными тенденциями века, значительно изменились к концу царствования. Первый порыв либеральных стремлений сейчас же столкнулся с практикой власти, и она с удивлением увидела, в какую форму выливаются иногда гуманитарные идеи при осуществлении их в жизни. Это сперва поразило ее, а потом она испугалась. Кончилось тем, что ей пришлось огнем и мечом душить народное движение, поднятое Пугачевым во имя воли, а французская революция нашла в ней непреклонного врага. В искусстве царствовать Екатерина виртуозна. Ей немало помогало, конечно, и счастье: самые рискованные ее предприятия почти всегда кончались успешно, но многим она обязана и лично себе. Ее выдержка, решительность, самообладание и власть над собой и над другими; высокомерная ясность духа в минуты самых жестоких испытаний положительно не знают себе равных в современной истории. Ее умение управлять людьми исключительно, так как она ввела в него все те приемы и средства, к которым прибегают женщины, чтобы покорять мужчин. Это странная обольстительница, императрица-Цирцея. Но она не всегда удачно выбирала людей. Зато брала от них зато всю ту долю труда, энергии и талантливости, на какую они только способны. Сама служила им примером. В моменты кризисов проявляла изобретательность, неутомимость и находчивость, граничившие почти с чудом. Кроме того, ввела в политику несколько невиданных прежде, новых приемов: с первых шагов царствования стала приводить в смятение всех дипломатов смелостью своих решений и намеренной резкостью и откровенностью речей, подобно сошедшему в могилу великому государственному деятелю современной Германии; как и он, охотно прибегала к силе, которая в наши дни почти вершит судьбы мира, – общественному мнению: заставила служить себе печать, пользовалась рекламой, положила в некотором роде почин политическому журнализму. Не брезговала, впрочем, и старинными приемами власти: у нее своя тайная канцелярия. Но, несмотря на высокое искусство управлять страной, и ей случалось иногда делать ошибки. Виной тому ее оптимизм: не только жила химерами, не замечая действительности, но часто намеренно закрывала на нее глаза, когда она не совпадала с мечтами. Во время знаменитого путешествия в Крым, походившего на прекрасную сказку, не видела, сколько горя и нищеты прячется за роскошными декорациями блестящей феерии, созданной на миг, чтобы пленить ее воображение. Но благодаря личной энергии и умению вдохновлять других ее правление достигло в общем больших результатов в области внутренней и внешней политики.

Внутри империи ей пришлось прежде всего защищать престол от покушений, более или менее сходных с тем переворотом, с помощью которого сама достигла когда-то власти. Из этой борьбы она вышла победительницей. Иван Антонович убит в своей тюрьме, а лже-Петр III привезен в клетке в Москву и предан казни. В своих законодательных начинаниях Екатерина менее удачлива. Великая комиссия, призванная ею, чтобы выработать для России новое Уложение, которое должно превзойти все европейские своды законов, потерпела полную неудачу. Императрица, умевшая «только начинать», на этот раз долго не замечала, что для того, чтобы ее реформа увенчалась успехом, ей надо «начать сначала», то есть с уничтожения крепостного права. Но когда поняла это, сейчас же отступила. Ей не дано разрубить этот гордиев узел.

Несколько усовершенствовала судебное ведомство, понизила степени наказаний, бывших до нее непомерно жестокими, но не уничтожила плети. Ее деятельность оказалась более плодотворной в области чисто административной. Здесь Россия обязана ей первыми попытками ввести правильное, систематическое внутреннее управление. Финансовая политика Екатерины меньше заслуживает похвалы. В сущности, это политика изворотливости: Екатерина постоянно нуждалась в деньгах и для войн, и для роскоши, которой любила окружать себя, и для удовлетворения своих прихотей. Не задумываясь доставала их, делая займы за границей и фабрикуя ассигнации у себя дома. Положила этим начало режиму, который со времени ее смерти все дальше и больше развивался в стране. Но России всегда приходилось дорого платить за свою славу.

Результаты внешней политики Екатерины у всех на глазах: она навсегда уничтожила могущество Оттоманской империи, завоевала Крым и несколько важных гаваней на Черном море и произвела раздел Польши. Но во всех своих предприятиях, приведших к этим результатам, несомненно, руководствовалась скорее безудержным и безграничным честолюбием, чем соображениями справедливости, чести или хотя бы истинным пониманием интересов своего государства. Прежде всего стремилась утолить свою беспокойную, почти болезненную потребность удивлять мир, заставлять говорить о себе, находиться в постоянном движении и шуме. К счастью для нее, первая турецкая война превратилась в ряд блестящих побед, а не поражений, которые вполне могли быть из-за беспечности и непредусмотрительности императрицы. Это «война кривых со слепыми». При первом разделе Польши Екатерина сыграла роль орудия в руках Фридриха. На второй и третий разделы ей пришлось пойти, потому что хотела слишком многое предпринять сразу. Но при этом потеряла, и потеряла, пожалуй, безвозвратно, возможность мирно и постепенно создать верховенство России над большой семьей славянских народов, отданных ею на растерзание честолюбивым соседям. А приобрела только печальную славу участницы и чуть ли не зачинщицы бесчестного дела, которое опозорило ее век. Происки Екатерины в Польше и Турции, естественно, отдалили ее от Франции. Но зато, разорвав вековые связи, соединявшие Россию с Великобританией, она поставила этим первые вехи на пути сближения, создавшего франко-русский союз. И, как бы предчувствуя будущее, час которого еще, впрочем, не пробил, она мечтала сломить мощь своей соперницы Англии, напав на нее в Индии. В общем, оставила своему преемнику наследство, увеличенное почти наполовину. Население империи возросло за время ее царствования с 20 до 37 миллионов, и соответственно этому раздвинулись границы России к западу и югу.

Екатерина была другом Вольтера и всех философов вообще. Ей нравилось – или делала вид, что нравится, – общество писателей, ученых, художников. Она любила – или думала, что любит, – книги, произведения живописи, ваяния и архитектуры. Купила библиотеку Дидро, библиотеку фернейского патриарха, и поставщики ее музеев, Гримм и Рейффенштейн, выбивались из сил, чтобы удовлетворить всем ее требованиям. А между тем русская литература, наука и искусство мало чем ей обязаны. По отношению к Западу она меценат, главным образом потому, что это служило ей рекламой. На зарождающуюся духовную жизнь России, на первые робкие попытки развить самобытный русский гений она смотрела или как равнодушный зритель, или как подозрительный жандарм. В то же время находила искреннее удовольствие в писательстве, до страсти любила строить и с большим увлечением отдавалась изучению русской истории. В этой области тоже была инициатором, побуждающим к движению вперед дремлющие вокруг нее силы.

Писала исторические сочинения, комедии, драмы, повести, сказки, комические оперы; но больше всего написала писем. Ее переписка с Гриммом – любопытный памятник, оставленный потомству. Кроме того, она публицист, поэт, педагог. Учрежденные ею школы стоят выше ее стихов: некоторые из них сохранились до сих пор. Но слава основателя народного образования в России принадлежит, однако, не ей, а ее современнику Новикову, которого она жестоко преследовала, как врага.

Частная жизнь Екатерины, как ни скандальна она с известной точки зрения, не отвечала тем картинам сладострастных оргий, которые связывались с ее именем в воображении современников и потомков и давали легендам и людскому злоречию богатую пищу. Большую часть этой жизни она посвящала труду и тихим радостям домашнего очага: добросовестно выполняла свои сложные обязанности императрицы – чувство долга всегда в ней неизменно и твердо – и находила удовольствие в невинных развлечениях. Рано вставала и ложилась спать и отдыхала от работы за чтением, просматривая свои коллекции в Эрмитаже или играя с детьми, которыми всегда любила себя окружать. Увлекалась садоводством и украшением своей любимой летней резиденции – Царского Села, целиком созданного ею. Ее приемы в Эрмитаже, на которые допускалось ограниченное число лиц, показывали, сколько в ней простоты, непосредственности, веселья и приветливости в обращении с людьми.

Семейная жизнь ее в самом начале омрачилась несчастливым браком, он стал ей вскоре ненавистным и привел к кровавой драме. Сын отнят у нее с колыбели, чувство материнства не успело развиться в ней и впоследствии совершенно исчезло. Честолюбие и политика, толкнувшие ее посягнуть на права мужа и сына, убили в ней любовь к ним вопреки голосу природы и нравственности. Но не доказано, что она принимала участие в смерти мужа; как и не доказано, что хотела лишить сына престола.

Приехав в Россию, Екатерина застала на ступенях трона форму царственного разврата, подобного тому, что господствовал и при других европейских дворах. На русском престоле царил мужской фаворитизм – делил власть с рядом императриц, после Петра I чередовавшихся одна за другой и по странной случайности свободных от брачных уз и высокомерно презирающих требования морали.

Достигнув престола при помощи нескольких влюбленных в нее смельчаков, Екатерина стала вести на высоте его ту же жизнь, что и ее предшественницы, но с более широким размахом. Продолжала поддерживать своеобразный союз, доставивший ей власть, – соединять политику с любовью. Отчасти это удалось ей: завоеватель Крыма – ее фаворит и первый министр. Она искренне любила его. Так же любила и Ланского, может быть, так же – Мамонова и еще многих других. Любили ли они ее? Ответить на это утвердительно трудно. Но и отрицать тоже нельзя. Если она и не внушала им любви, то всегда, до конца жизни, умела внушать уважение.

Это необыкновенная женщина и великая императрица. Как женщина, доказала, что может стоять на высоте самых трудных, самых ответственных обязанностей и долга; как императрица, сделала для величия России столько же, сколько Петр Великий. Не тем, как утверждали некоторые, что ввела Россию в лоно европейской культуры: в России и теперь так же мало европейского, как двести лет назад. Это не Европа и не Азия, а шестая часть света, сказал кто-то справедливо. Но самобытной России, которая, вероятно, останется таковой и впредь и, вступая в круг европейских интересов, идет в то же время своим путем, подчиняясь своим, особенным законам развития, и, вдохновляясь западной культурой, не дает ей поглотить себя, – этой России, созданной Петром I, Екатерина II дала сознание силы, гения и исторического предназначения.

2 августа 1892 года