Читать книгу "Разыскания к изначальной Руси. А почему не обязательно так"

– Ну так прямо и пишите, СЛЕДУЕТ ПРИЗНАТЬ, ЧТО ВЕСЬ РАСОВЫЙ СОСТАВ СОВРЕМЕННОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ВИДА HOMO SAPIENS ВЫШЕЛ ОТСЮДА, ИЗ СУНГИРИ – КОСТЁНОК, где он ещё кипел-разминался в немыслимых сочетаниях запущенного расогенеза.

Разве не то следует из текста заключения маститых антропологов?

НЕ ПИШУТ…

Впрочем, картина в целом выглядит значительно сложнее, нежели простое восполнение «академической недосказанности», в конце – концов, наряду с такими агрегатными субъектами, как сунгирский «вождь – богатырь», есть и и НЕСОМНЕННЫЕ НЕГРОИДЫ с Маркиной горы (Костёнки-14) с вполне выраженным антропологическим набором характерных признаков: широконосность, прогнатность, и как не оговаривался Г. Дебец «об условности идентификации» (Тьфу!), всё же вынужден был идентифицировать их как гримальдийских людей, «…причисляемых к протонегроидной расе»; М. Герасимов заявил об этом безоговорочно. Современные датировки предельно сблизили по времени многорасовые памятники Костёнок – Сунгири (30—29 тыс. д.н.э.): размах колебаний определяется только техническими возможностями инструментария и продуманностью методик.

При этом – в полное разрушение всяких виляний – в «пещере детей» в Ментоне были найдены останки одновременно пересёкшихся там и классических «белых кроманьонцев» 194 см. роста, и 160-см. «гримальдийских негроидов». При этом если судьбу многорасового контакта в Ментоне трактуют как трагическую – уничтожение вторгшимися европеоидами более ранних негроидов, то на Костёнках обнаружилось длительное соседское, даже совместное в одном случае, сожительство. На этом фоне теория какого-то «случайного забегания» горемыки-негроида к большим белым дядям становится предельно сомнительной.

Под грузом этих материалов Р. Седрик Леонард частично восстанавливает представления рубежа 19—20-го веков, утверждая о наличии двух рас HOMO SAPIENS под общим ярлыком «кроманьонцы»: могучих белых «Атлантов», и негроидных низкорослых «Лемуриан», предельно ущербные уже потому, что не учитываются «монголоидные филиации» Шанселяде и Сунгири. Даже в первом приближении к материалам налицо не менее 3-х расовых типов.

1.Классические высокорослые (средний рост порядка 190 см.) долихокефалы Кро-Маньон (баскетболисты);

2.Мощные среднерослые (около 175 см.) брахицефалы Сунгири и Шанселяде, сочетающие мозаичные признаки 2-х расовых типов (европеоидов и монголоидов), а то и всех 3-х (европеоиды, монголоиды, негроиды) / (гиревики);

3. Низкорослые негроиды – австролоиды «гримальдийского типа» (протонегроиды Костёнок-14, Пшедмости, Комб Копелль, Ментоны); грациальные изящные «гимнасты» с одухотворёнными лицами на реконструкциях М. Герасимова.

При этом 2-й расовый тип можно разделить по меньшей мере на 2 подтипа: длинноносые протоиндейцы – америнды и коротконосые протомонголы – азинды т.е. предположить в нём 2 вызревающих расы…

А сам он, Сунгирский человек, великолепно приспособленный к обитанию в высоких широтах, не будет ли ещё одной расой, продолжающейся поднесь в эскимосах?

А и только ли Сунгирский?

Раскол пробежал и по Европеоиду…

Столь восхищавшееся до 1939 года и выстраивавшееся в очередь на потомков классического кроманьонского баскетболиста «образованное человечество» вдруг исполнилось подозрительности к ним, и сменило знаки своих пристрастий на минус: их «чрезвычайная долихокефальность» … при«при коротком лице и большом лбе», «вкупе с большой челюстью и выдающемся подбородком» стало «известной среди антропологов как «дисгармонизм» («disharmonism») и считается диагностическим (или специфической) чертой кроманьонцев (Briggs, 1955).» – и только выступающие надбровные дуги создавали видимость, что «антропологическая линия лоб-подбородок была вертикальной», что в совокупности с массивным скелетом, вынужденным держать 2-х метровую дылду породило глубокомысленный вывод HOMO SAPIENS = КРОМАНЬОНЕЦ ещё не является Современным Человеком (…подожди годок, подучи грамматику – в следующем году поступишь…), И НА ЭТОМ ОСНОВАНИИ ОТГОРОДИЛОСЬ ОТ НИХ ВСЕХ, заявив себя и нас присных новооткрытым видом HOMO SAPIENS SAPIENS (Дважды Разумный? Разумный в Квадрате?). Чтобы совсем уж не одичать в НАУЧНОМ СООБЩЕСТВЕ я использую в публикациях чуть иную форму диагностики умопомешательства HOMO SAPIENS SAPIENТIS: пусть этикетка на клетке животного «Разумный Разумнейший» и свидетельствует о состоянии его рассудка, но по крайней мере в грамматически удобоваримой форме.

Но вопрос – нам что, следует ожидать появления папочки вида HOMO SAPIENS 1/4 —SAPIENS? 1/2 —SAPIENS? 3/4 —SAPIENS?…

…И как на этом фоне относиться к «антропологическим авторитетам»?

– Скептически, Т. Е. ПРЕДЕЛЬНО ВНИМАТЕЛЬНО к их обзорам полевого материала – и НАПЛЕВАТЕЛЬСКИ к их заранее ангажированным выводам.

А пака в ожидании итогов радений Цензовых Синклитов обратимся к тому рабочему варианту, который складывается из наличного материала:

1.От ПОЛИГЕНИЗМА: широкая гибридизация антропологического материала, НЕ ПРЕКРАЩАВШАЯСЯ ВСЕ ПОСЛЕДНИЕ 400 ТЫСЯЧ ЛЕТ, столь заметная и превозносимая ранее МОНОГЕНИСТАМИ в отношении Схульских, Старосельских и прочих«гибридных неандертальцев» 50—40 тыс. д.н.э. и немедленно свёрнутая по «обретению африканской Люси» резко усиливается с устремлением мощных миграционных потоков в «охотничий рай» Северной Евразии, в Циркум-Уральском регионе открывшийся значительно раньше (прикидочно с 60 тыс. д.н.э.) прочих окраин, что становится основой мощного обмена генофондом и рекомбинацией старых и новых расовых типов.

2.От МОНОГЕНИЗМА: прямое расообразование на основе расщепления ранее единого типа, исходного носителя таксонов 3—4-х исторически состоявшихся больших рас (общее число их в процессе могло быть и значительнее), в наличном состоянии уже выделившего протонегроидов – австролоидов, сформировавшихся где-то в ареале субтропиков (к ним очень близки Схульсские и Старосельские «прогрессивные неандертальцы»); преимущественно европеоидных долихокефалов; сохраняющих черты исходного универсального единства брахицефалов европеоидно – монголоидно/америндского – монголоидно/эскимосско/азиндского типа… Общая картина усложняется потоком встречной непрерывной метисизации, возможность которой ярко выражена на многорасовой стоянке Костёнки—14. Впрочем, и сам остаточно-универсальный тип продолжал долго сохраняться и продуцировать мозаичные признаки, в том числе и протонегроидности – т.е. весь состав оформляющегося расогенеза.

Развивая МОНОГЕНЕТИЧЕСКУЮ ЛИНИЮ (сразу признаюсь, прикидки к ПОЛИГЕНЕЗУ раскрывают такое богатство возможностей, что описатель попадает в положение бога, для которого нет законов – лучше повременить, пока море безбрежное означит какие-либо ограничения) по значительно более ранним датировкам кроманьонских артефактов Русской Равнины в отношении прочих регионов Ойкумены именно она становится Главным претендующим центром НА ФОРМИРОВАНИЕ ЧЕЛОВЕКА СОВРЕМЕННОГО ТИПА, коли господа антропологи подрезали его связь с АФРИКАНСКИМ HOMO SAPIENS своей Второй Разумностью.

Было бы естественно ожидать старта расогенеза именно здесь, в наличии столь выраженных черт «мозаичного сочетания расовых признаков» всех больших современных рас, при том, что у него имелся вполне приличный разбег в 15 тысяч лет от момента поселения на Русской Равнине до появления контактных неоантропов Сунгири и чистого протонегроида Костёнок—14 в 30-м тыс. д.н.э.

Именно этот район создаёт хорошие условия расселения как на Запад и Северо – Запад по пути отступления ледника, при том, что освобождение Западной Европы долго задерживалось горными ледниками системы Пиренеи – Альпы – Судеты – Саксонский Лес; так и ещё лучшие для продвижения на Восток и Северо – Восток, в Азию и к Америке вслед за значительно более быстрым сходом ледников; при этом выходя на наилучшие позиции для трансконтинентального прыжка. Движения в этих направлениях прямо навязываются сообществам охотников, следующих за отступающей приледниковой фауной. Можно заметить, что именно на Русской Равнине полирасовый Неоантроп зафиксирован наиболее глубоко в Северной Евразии, в том числе и его протонегроидный субстрат; при том, что в Центральной Европе он зафиксирован не севернее Карпат, а в западной лишь на Средиземноморском карнизе Альп. Было бы естественно полагать, что в движении на восток выделилась и ушла далее ветвь длинносых монголоидов-америндов, отстоялась и закрепилась ветвь коротконосых классических монголоидов – азиндов, открылась ветвь наиболее древних коротконосых монголоидов «эскимосского типа». Продолжая далее, контакт монголоидов-азиндов с «денисовскими людьми в 30—20 тыс. д.н.э. стал основой формирования малой меланезийской расы; ну, а остаточный субстрат положил основу тому европеоидному субстрату, что наличествует как антропологическая основа местного населения от Шигирской археологической культуры 11тыс. д.н.э. вплоть до сейминско – турбинских афанасьевцев 2 тыс. д.н.э., «сохраняющих европеоидный тип с признаками лёгкой монголоидной метисизации», что усмотрел у Шигирцев М. Герасимов, и проступает на реалистических изображениях сейминской бронзы. Линию можно вести и дальше, по времени и в пространстве, вплоть до рыжеволосых и голубоглазых дин-линов китайских хроник, до современного населения Русской равнины, при всех различиях языковых семей сохраняющих «европеоидный тип с признаками лёгкой монголоидности»; некое свойство, вызвавшее меланхолическое замечание Н. Карамзина «потри русского – найдёшь татарина»…

Но вполне очевидно, что это уже опережающие хронологию вариации, забегающие от времени основного материала дискуссии – монолога Разочарованного со своим Предметом: начальными 2/3 эпохи Верхнего Палеолита на Русской равнине (50—25 тыс. д.н.э.),открываемое началом Костенковской археологической культуры и закрываемой финалом Сунгирской, когда относительно мягкое межледниковье сменяется новым наступлением льдов сходящимися потоками с Северо-Запада и Северо-Востока к Циркум – Уральскому району.

Можно утверждать, что отсекающим избирательным бутылочным горлышком для избыточного разнообразия антропологического материала Русской Равнины и Западной Сибири стал пик оледенения Северного полушария, который устанавливают на 20—18 тыс. д.н.э., в частности сделавший невозможным здесь пребывание протонегроидов и вызвавший общее смещение населения по условиям распостранения ледника к Уралу и Кавказу, Прикаспию. С 25 по 15 тыс. д.н.э. археологические культуры севернее линии, задаваемой Волынским Кряжем – Жигулями приобретают характер спорадических вхождений без взаимной связи и преемственности. Но эти набеговые вселения свидетельствуют о том, что сложившийся тип и антропологическая преемственность населения, по морфологическим, бытовым, комплексно-хозяйственным качествам и характеристикам наиболее приспособленные к жизни в суровом, не прощающем, но изобильном «зверином рае» огромных туш Приледниковье сохранились, вряд ли докучаемые и нарушаемые частыми вхождениями малоопытных неадаптированных чужаков – скорее налицо были элементы антропологической и социальной консервации. В то же время устойчивые традиции жизни в искусственных жилищах обеспечивали необходимую подвижность следовать, наступать или отступать, за подвижками ледника.

Очень созвучно к этому периоду утверждение Б. Поршнева о «падальном периоде» жизнеобеспечения в становлении архантропов…

Что делается с тушей павшего по естественной причине животного в тёплом климате? – Она гниёт и заражает местность.

Что делается с тушей павшего по естественной причине животного в арктическом климате? – Она превращается в замороженные мясные консервы (в условиях вечной мерзлоты на столетия).

С 16 тыс. д.н.э. начинается необратимое таяние ледников, принявшее с 14 тыс. д.н.э. характер смены ландшафтных зон и биоценозов и имевший катастрофически деформирующие последствия для многих социумов Ойкумены. Так произошло угасание древнейших очагов земледелия в предгорьях Атласа в Алжире и Фаюмском оазисе долины Нила17—14 тыс. д.н.э.; начинается упадок оседлых пещерных культур Испании и Франции, носители которых вынуждены решительно менять своё хозяйство и образ жизни к бурно меняющейся действительности, извлекающей из старых неподвижных автохтонных ниш.

На Европейско-Сибирском средостении ситуация была совершенно иная: большая подвижность хозяйственно-бытового уклада обеспечивала длительное сохранение его сложившихся форм – единственно что подвижки вперёд-назад по смещению границы ледника сменяются устойчивым движением вперёд вслед-вместе со смещающимся приледниковым биоценозом, т.е. в условиях сохранения устоявшейся социально-экономической ниши, выход из которой в целом определяется не диктатом навязанных условий, а свободой выбора к переходу на новые заманчивые занятия и образ жизни. При этом открывающиеся с отступлением ледника просторы доставались в первую очередь именно автохтонному населению приледникового «фронтира», которое уже само определялось, следовать ли ему вслед за уходящими мамонтами, или оставаться в наполняемым копытными и рыбой освобождённых пространствах (см. мою «Цивилизацию сетей, лодок…»). Запускался гигантский сепаратор: те, кто следовал за мамонтами, ушли дальше всех, и чукчи зают мамонта, как огромного реального наземного зверя, тунгусо-самодийские народы имеют расщеплённый образ огромного мохнатого наземного животного и фантастического водяного зверя, который подрывает берега рек; русские, автохтонное происхождение которых я подозреваю, имеют сложно-слитный образ фантастического подземного однорогова индрик – зверя, появляющегося на земле в образе стремительного однорогова коня, в котором мамонт, шерстистый носорог или овцебык уже неразличимы под контаминацией дикой лошади – тарпана с чем-то другим.

Но рубеж 16—12 тыс. д.н.э. значим для теоретической истории и в другом плане: с него можно, с некоторой долей доверия, использовать достижения компаративистики и лингвистики, которые в своих декларациях (отец и сын Старостины) и первых опытах пытаются охватить весь период с 50 тыс. д.н.э. от момента широкого исхода HOMO SAPIENS из Афро – Азиатского =Аравийско – Ближневосточного предбанника по всему Старому Свету. Если результаты расширительного подхода ещё сомнительно – шатки, то для более узких рамок вхождения в Мезолит обнаруживаются некоторые основания, становящиеся вполне серьёзными для периода, охваченного «ностратической теорией» В.М.Иллич – Свитыча. Т.о. открывается возможность обратиться от Антропологического Человечества к Руси, напрямую используя-интерпретируя результаты филологии к своим целям историка; при этом непосредственно в области этногенеза: ведь народ – это язык + ещё нечто…

…Но при этом попадая в ситуацию, невольно воскрешающую в памяти картину Питера Брейгеля: вереница слепых, которая влечётся за верёвкой поводыря – в последние десятилетия историки пребывают в очень превратном для себя положении: в своих интенциях они зачастую должны исходить из сторонних материалов как в обосновании своих представлений обществу, что ещё терпимо «вот и физики говорят», так и в исходном побуждающем импульсе к возникновению темы. Объект исследования раскрывается не из внутренних предметных источников, а из внешних вторжений, сторонних историческому инструментарию, т.е. и квалифицированной предметной критике – историк не анатом-антрополог, не генетик, не лингвист, не вхож в нарастающее число методик естественно-научных экспертиз и датировок. Ему предъявляется «апробированный современной наукой» вердикт, а он… должен принимать или не принимать его в меру своей интуиции, «верю – не верю», т.е. уже га границами «сциентизма».

Итог?

Прогресс есть – но жертвой и расплачивающейся стороной по известной формуле «прогресс в одном отношении всегда регресс в другом» всегда оказывается история. Памятно дикое забивание всех хронологий Древнего мира до эпохи античности, построенных на династических списках Манефона и Бероса, когда они стали подопытными кроликами «радиокарбонных игр» в хронологию, поставившими с ног на голову Древнеегипетские и Скандинавские датировки 5—2 тыс. д.н.э., как будто цивилизация «изошла» из Норвег в Долину Нила; и по одной причине: степень загрязнения атмосферы CO2 в перенаселённой долине Нила была на порядки выше девственно-хвойной чистоты Скандинавии, что резко уменьшало показатели для Афразии и увеличивало для Скандинавии; кроме того, что за пределами 10-тысячелетнего срока (т.е. ниже 8 тыс. д.н.э.) радиокарбон утрачивает достоверность, а к 20-тысячелетнему становится АБСОЛЮТНЫМ ШУЛЕРСТВОМ – но как часто появлялись в статьях «датировки по радиокарбону» в 25—40—50 тысяч лет! И разумеется, не могло быть пресечено компетенцией историка и его критикой, кроме случаев карикатурных искажений… Радиокарбон как-то обтесали, ввели в общий ряд полевого исторического инструментария, обратили в полезное средство исследования в СОВОКУПНОСТИ И ЕДИНСТВЕ С ФРОНТОМ ПРОЧИХ; НО ЭТО НИКАК НЕ ПРЕСЕКЛО ПОПЫТОК «пристегнуть» историю влекомой лошадью к телегам других наук, наподобие памятных поучений филолога ак. Малова историческому сообществу не оперировать с письменными источниками, пока они не будут «квалифицированно обработаны и переведены языковедами»…

– Право, обеими руками «ЗА»! …Если бы не 2 обстоятельства:

1.Техническое. Почему-то они за пределами литературно – эпических памятников впадают в летаргический сон, и по настоящее время нет полного перевода на русский язык даже Хроники Саксона Грамматика, наиболее полного источника по древнейшей истории северо-европейских стран и Руси —понимаю пристрастие литературоведов к истории принца Амлета, многократно отмеченной переводами – но не приемлю пренебрежения русской историей.

2.Принципиальное. Не погружённые в историческую реальность филологи извлекают из её источников такой продукт, который зачастую перечёркивает всякую и всяческую историю: как то Арон Добровольский, в потугах превзойти ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ гениального Иллич – Свитыча, извлёк из «ностратических реконструкций языка 10 тыс. д.н.э. «рабов», «торговлю», «земледелие», едва ли не «ссудный процент» – тут, надо сказать, испугалось и филологическое сообщество и, быстренько перекрестившись, объявило его Этимологические потуги в форме 3-томного «Этимологического словаря ностратических языков» «неудачным опытом», кулуарно объяснившись со своими присными «этого нельзя разглашать, так как последует поголовный бунт историков (Г. Старостин).М-да, хорошее знание истории в объёме средней школы бывает полезным (почему я воздерживаюсь от признания таковых у г-на Старостина в рамках обязательных общих курсов истории гуманитарных факультетов ВУЗов ниже).

Искажения, возникающие при интерпретации в отсутствии соучаствующих историков лингвистического материала источников поистине чудовищные, они худшие лжецы, нежели самый изощрённый Рейнике-Лис, они не понимают материал, они подгоняют материал, они искажают материал – они… Ну, такие, какие есть – и очень немногие, которые пребывают в чётком осознании рамок своего предмета и его возможностей, и следуют в своих заключениях только в его границах. Это гении – склоняю перед ними голову.

В рамках истрического антропогенеза и этногенеза история древнего общества от биологизированных форм до неклассовых социумов наиболее сближается с компаративистикой, как в рамках общего сравнительно – исторического метода с разным педалированием на составляющие его названия, так и по целям: для компаративистики раскрытие истории языка, которая одновременно и неотъемлемо является историей человека и общества, через архаические реликты речи приоткрывая их мир, становится прямой историографией – ДРУГИМИ СРЕДСТВАМИ, которыми, увы, владеют – спекулируют – извращают неисторики.

В настоящее время возникла совершенно возмутительная ситуация, когда целый этап истории, обращение человека разумного в человека социального, от оформления HOMO SAPIENS до становления классово-иерархических цивилизаций «филологи» узурпировали у историков, пользуясь тем, что материально – объективный археологический контент «немногословен» за пределами технологий, а слово от реликтов эпоса до наличной картины прерогатива лингвистов, оперирующих в своей области самодержавно в составе комплексных этнографических экспедиций или – современная практика – самовластных лингвистических экспедиций, и вплоть до теоретических построений и этно – социальных интерпретаций породивших слово социальных стихий, беззаботно переходя грань от «корней» к социумам. Нужно подчеркнуть, этой болезнью «дисциплинарного недержания» в наибольшей степени поражено российское историко – филологическое сообщество, и если проникновение вглубь историко – обусловленных лингвистических процессов, вырастающие на этом громады возвышений и расщеплений исторически конкретных макросемей как отражение реально кипящей во времени Ойкумены надо всячески приветствовать, поддерживать, охранять как научно-историческое своеобразие и достижение, возможное в целом только на фоне и опыте гиперэтноса Евразии, то вторичные заскоки следует решительно препарировать, даже отсекать по обнаружившемуся искажению исторического, отчётливо понимая: филолог неповторим, как соло-единица в оркестре комплексно – исторического исследования, только и возможного в настоящее время – но история и её маг-историк возникает и вырастает на полифонии множественности проявлений человеческого бытия. Не сложилась полифония – нет истории, историографического. Вспомните научную судьбу ак. Н. Марра, при огромном даровании, что сейчас подтверждает развивающаяся ему во след теория сино-кавказкой языковой макросемьи – но вышедшего за пределы филологии и ставшим подлинным проклятием отечественного гуманитарного знания вместо уготованной ему роли светоча.

Как же выглядит история Северо – Евразийского региона Ойкумены через филологическую лупу с точки зрения историка, в границах и обозрениях её возможностей и перспективы? О последнем немало говорит история и само состояние компаративистики в настоящем, тех её разделов, которые непосредственно выходят на вопросы исторического палео – этногенеза и этногенеза.

В 1913 году датский филолог Хольгер Педерсен, развивая аналогии тех представлений, которые привели к конституированию основных языковых семей Старого Света из разноязыкового конгломерата, высказал предположение, что большая часть из них (индоевропейские, финно-угорские, тюркские, семито-хамитские, картвельские, дравидийские) вышли из единой исторической макросемьи – праязыка, которому присвоил обозначение «ностратический» от латинского NOSTER-НАШ. В сущности, это было не развёрнутое обоснованное теоретическое представление, а некий умозрительный конструкт из частных наблюдений от Ф. Страленберга, О. Бётлингка, Р. Колдуэлла до Г. Мёллера и других, кто многократно отмечали частное сходство между теми или иными группами языковых семей, оказавшихся в поле их интересов, и которые теперь Х. Педерсен умозрительно свёл под шапку общего названия – конструкт был настолько произволен, что например по настоящее время включение «дравидийских» и «картвельских» языков в состав ностратических вызывает непреходящую спорность, восходящую ещё к первооткрывателю дравидийской языковой семьи Р. Колдуэллу, подметившему сходство её языков с семитскими и скифскими/индо-иранскими… В сущности это была игра ума, подстёгиваемая честолюбием, отлившаяся в частный пассаж в рамках небольшой статьи о сравнительной фонетике тюркских языков, которая даже по названию должна была затеряться для темы в безбрежном море филологических публикаций (Turkishe Lautgesetze), стереться бесследно, если бы в середине 1960-х годов замечательно скромный в отношении своего громадного дарования сотрудник Института Славяноведения АН СССР В.М.Иллич-Свитыч в публикациях о своём НАУЧНОМ ОТКРЫТИИ ОБЩНОСТИ – МАКРОСЕМЬИ ОСНОВНЫХ ЯЗЫКОВЫХ СЕМЕЙ СТАРОГО СВЕТА (Индоевропейской, Уральской, Алтайской, Семито-Хамитской, Картвельской, Дравидийской – современные названия, Иллич– Свитыч оперировал с другими: тюркская/исследованная часть алтайской/; финно-угорская/исследованная часть уральской/…) не отметил своего предшественника. Поразительна этическая и научная требовательность к себе как и скромность самооценок своих результатов этого человека, правнука польских революционеров и русских народовольцев – когда его научный руководитель ак. Берштам предлагал и даже настаивал выдвинуть его диссертацию по узкой научной специализации «балто-славянское языкознание» не на «кандидатскую», а на докторскую» степень по отличным результатом в сложнейшей теме «историческая акцентуация в балто-славянских языках» он решительно отказался, не видя в ней особой научной значимости, что вызвало даже определённое охлаждение в отношениях с руководителем – немалая честь, если ваши аспиранты сразу защищаются на «докторов»: он что, так невысоко ставит мои оценки? Как показала последующая судьба работы – академик оказался не «как всегда прав», а просто ПРАВ.

Немалую часть филологического сообщества подспудно раздражала, и ещё более раздражает по открытию его правоты, особенность работ Иллич-Свитыча – они выполнены в традиционно филологической методологии: намёки и укоризны в консервативном «младограмматизме» конца 19 века исподволь устойчиво вставляются в рецензии и отзывы о нём. Ностратическая Тема, которую треплют теперь на всех уровнях от симпозиумов до балаганов, как бы отделилась от своего создателя. Ему как-то не могут простить ни громадности результата, ни того, какой методикой он его добыл, ни его столь обычной для 50—60-х годов 20 века деликатной непритязательности интеллигента – работника умственного труда по научному цеху (интеллигентный оплеватизм от Л. Ландау: «Эффект Черенкова конечно открыт Черенковым, но как можно дать столь замечательную премию как Нобелевская одному такому малокультурному человеку, как Черенков» – дали Четырём). И следуя той же стайности аспирантских курилок, на достижение гения отечественного языкознания начинают навешивать бороды предшественников от Страленберга до Соссюра, т.е.,беря ту же физическую аналогию, ничтожить наследие Ньютона раздачей его всем сестрам по серьгам от Архимеда до Декарта.

Кажется, недоброжелателей со светлым лицом особенно раздражало то, что он прошёл научное поле как-то отстранённо от модно-обязательных поветрий филологической среды, остался равнодушен к перспективам, которыми манила – завлекала открытая М. Сводешем и триумфально шествовавшая по филологическому миру в 50-е годы глоттохронология. Было бы неубедительно предполагать, что сотрудник-лингвист специализированного института АН СССР не был в курсе нового напрвления, которое было у всех на слуху, не прикидывал его вдохновляющих возможностей установление родства языков, языковых семей, и то, что несомненно уже начинало грезиться за фоном повседневно – обязательного, Грандиозная Макросемья. Методик, особо привлекательных, что они вносили во вкусовщину и относительность оценок моментов и состояний исторически текучих лингвистических процессов хронологическую определённость, число и меру, с завораживающей точностью, до года – месяца – дня – и чего изволите, указывая этапные моменты их преобразований. Но какое – то подозрение в отношение новаций, увлёкших всех, заставили его сторониться ликующего бума, втянувшего в себя молодую поросль академических институтов, его очевидных сверстников и сокурсников. Мощь здания, построенного Иллич – Свитычем, основывалась на совокупной прочности всей филологической науки, оно вырастало как закономерная вершина горы; обезвешенная парящая точка, тяжко-монолитная своим основанием. В новых методиках он увидел то, что невозможно было обеспечить средствами филологии, это было воплощение сравнительно-исторического метода, но в котором ведущее шло от истории и её коллизий, а не от опосредующего их языка.

Суть глоттохронологической методики вытекает из аналогии с радиокарбонной датировкой по накапливающемуся в процессе функционирования биологического организма радиоактивного изотопа углерода Сху и его последующего распада со скоростью 12000 лет на половину состава, по разнице уровней содержания в органических остатках и атмосфере вычисляется дата прекращения жизнедеятельности т.е. время существования организма.

В компаративистике в качестве «мерной атмосферы» строят на основе совокупности всей известной семьи/макросемьи «базовый словник», в который включают только те слова, что ОБЩИЕ ВСЕМ ЯЗЫКАМ/СЕМЬЯМ проверяя несовпадения на предмет сторонних замен. Объём базового словника 200—100—50 слов по мере перехода на большую древность, или субъективное пожелание исследователя к скорости экспертизы или её достоверности: последняя выше на большем объёме словника, но резко возрастает сложность построения баз.

// проверки базовой достоверности слова /и его инерциальной весомости – разные группы компонентов языка тоже меняются/вымываются, при этом с разной скоростью//.

Далее уже по базовому словнику строят его двойник-отражение в исследуемом языке/семье и по сопоставлению базового словника с оставшейся его частью по исключению накопившихся замен судят о времени выхода данного языка из семьи или данной семьи из макросемьи уже посредством проведения стандартной математической процедуры, т.е. подствляя в формулу:

в=– (1/c) lnр

Где в – время в тыс. лет; р – совпадение с базовых словником; с – скорость естественного изменения базового словника, установленная Сводешем в 14 слов в 1000-летие для 100-словника.

Если ставится задача установления времени существования общего предка ч языков, совпадение по вторичным базовым словникам которых составляет р (например 50 слов из 100 т.е. 0,50 для расчёта),формула меняет вид:

в=– (1/чс) lnр

на количественном материале это выглядит так:

1). в= -1/0.14 (ln0.5) =-7.1428* (-0.6932) =4.95142 тыс. лет назад индоевропейские языки выделились из «ностратических»;

2). в= -1/0.28 (ln0.5) =-3.5714* (-0.6932) =2.47569 тыс. лет назад разделились хинди и русский язык.

Показатели совпадений базовых словников ностратического и праиндоевропейского, хинди и русского принимаются в 0.5 (50 слов в 100-словных базовых словниках) по Г. Старостину.

Ах, какая восхищающая мою математическую голову и настораживающая моё историческое сердце точность!…

В сущности это «математизированная» методика классического языкознания, которыми были открыты все основные семьи языков старого света: индоевропейская, финно – угорская, семито – хамитская, дравидийская и проч., но формализованная, подтянутая под строй одного представления о ходе языковых процессов и ВЫРАЗИТЕЛЬНО ПРОФАНИРОВАННАЯ, т.к. знание языков и вырастающих на нём интуиций («чувство языка») как бы подменялось стандартными процедурами манипулирования с крохотными их фрагментами, что вдохновляло ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ перспективой оперировать над МНОЖЕСТВАМИ ЯЗЫКОВ, но особенно взбудоражило серую массу «соискателей», нашедших в паре – тройке формул заветный золотой ключик к дверям Олимпа.