Читать книгу "Семь сестер. Семейная сага от Люсинды Райли. Комплект из 4 книг (часть 5–8)"

– Девять утра? – Лусия повернулась к Менике. – С ума можно сойти! Это же еще ночь!

– Но мы должны делать так, как он велел. Он ведь знает здешние правила, Лусия.

– Конечно, ты прав, – вздохнула она в ответ. – Но ничего! Зато сегодня вечером мы устроим себе праздник! Будем пить вино и веселиться!

* * *

– Вы готовы к нью-йоркскому дебюту? – прошептал Антонио Триана на ухо Лусии, когда две недели спустя они стояли в кулисах в ожидании своего выхода. Сквозь щелочку она видела разноцветные огни, скользящие по залу, слышала шумную разноголосицу посетителей, заполнивших до отказа зал элитарного ночного клуба, который простирался перед ними. Ночная жизнь в клубе «Бичкомбер» била ключом. По дороге к дверям, ведущим на сцену, Лусия, к своему удовольствию, смогла убедиться, что у входа в клуб толпится огромное количество людей, жаждущих попасть внутрь.

– После всех этих репетиций по утрам, да еще в такую несусветную рань, я чувствую себя готовой, как никогда, – объявила она Антонио.

– Вот и отлично! Ибо я должен сообщить вам, что сегодня в зале присутствуют Фрэнк Синатра, Борис Карлофф и Дороти Ламур.

– Борис Карлофф? Этот тот человек-чудовище? А он зачем пришел сюда? Чтобы напугать меня?

– Чтобы посмотреть, как вы танцуете, Лусия, – улыбнулся в ответ Антонио. – Уверяю вас, в жизни он совсем не похож на чудовище. Просто он играет всяких монстров в фильмах ужасов. А сейчас, – он взял ее за руку, – покажем всем этим богатым американским знаменитостям, что такое настоящая Испания. Удачи, Ла Кандела. – Антонио легонько поцеловал кончики ее пальцев. – Идем!

Менике, сидя на стуле сбоку от сцены, увидел, как Лусия выпорхнула из-за кулис и в сопровождении Антонио прошла на середину сцены. Как и на всех своих дебютных выступлениях, она была облачена в идеально сшитые брючки из черного атласа, тугой корсет, обхватывающий ее узкие бедра, и пиджак-болеро с острыми плечиками. Антонио отвесил ей поклон и удалился со сцены, послав на прощание воздушный поцелуй. Менике почувствовал неожиданный укол ревности, но тут же подавил в себе это мстительное чувство, чтобы оно ненароком не перекинулось на его пальцы.

Он коротко кивнул Пепе, и три гитариста тронули струны, а Лусия встала в начальную позицию farruca, высоко вскинув руки над головой и вывернув наружу пальцы.

– Удачи тебе, моя любовь, – прошептал Менике, понимая, что еще никогда в своей жизни Лусия не выступала перед такой искушенной и такой требовательной публикой.

Часом позже Менике издал на гитаре уставшими от напряжения пальцами последний аккорд, глядя на то, как Лусия завершает свои вращения, танцуя уже в роскошном платье фламенко насыщенного фиолетового цвета. Мысленно он усмехнулся тому, что, несмотря на все старания Антонио во время репетиций, Лусия в ходе своего выступления отмела прочь большую часть его указаний, заменив их, по своему обыкновению, чистейшей импровизацией.

«И в этом и состоит главная сила твоих чар, mi amor. Ты, как всегда, непредсказуема, и я должен постараться любить тебя за это».

Менике поднялся со своего места, чтобы вместе с Хозе и Пепе получить свою порцию аплодисментов. Ему было видно, как вскочил на ноги Фрэнк Синатра, аплодируя Лусии, а она все выходила и выходила на поклоны. И в этот момент слезы выступили у Менике на глазах, и он даже забыл, что вообще-то был настроен категорически против их приезда в Нью-Йорк.

«Какой невиданный успех, – подумал он. – Остается лишь молиться, чтобы ты наконец остановилась в этом своем неуемном стремлении вверх, все выше и выше…»

* * *

Дебют Лусии сопровождался ворохом восторженных рецензий в прессе, а впереди уже маячил концерт в Карнеги-холл. Каждое утро Лусия просыпалась ровно в восемь, и еще никогда Менике не видел ее такой собранной и энергичной. Вся труппа репетировала каждый день. Антонио руководил артистами профессионально, проявляя завидное терпение и такт. Менике с удивлением видел, что все критические замечания своего наставника Лусия воспринимает с покорностью овечки.

– Я же тебе говорила, что хочу усовершенствоваться в своем мастерстве. Должна же я научиться всему тому, чего они хотят здесь, в Америке.

Однажды ночью, выйдя из спальни, чтобы налить себе стакан воды, Менике увидел, что Мария все еще сидит в гостиной их номера и шьет костюмы для следующих выступлений.

– Два часа ночи, Мария. Почему вы до сих пор не спите?

– А ты почему не спишь?

– Не могу уснуть.

– Вот и я не могу. – Иголка на какое-то мгновение зависла в воздухе. – Хозе до сих пор еще не вернулся.

– Понимаю.

– Не думаю, что ты понимаешь до конца. Зато я точно знаю, что он снова пустился в загул. Всю прошлую неделю он приходил домой на рассвете, спустя много часов после того, как все вы возвращались к себе после репетиций.

– Он говорил мне, что задерживается, чтобы порепетировать еще немного с некоторыми новыми членами нашей труппы, – совершенно искренне ответил Менике.

– И кто ж такие они будут?

– Несколько молоденьких танцовщиц, которых мы приняли в свой коллектив уже здесь, в Нью-Йорке.

– В частности, Лола Монтес, верно? – Мария опустила глаза на шитье. – И еще некая Мартина. Хорошенькие, да?

– Мария, я понимаю ваше беспокойство, но сразу же говорю вам, что на предмет Лолы не стоит волноваться. Невооруженным глазом видно, что она по уши влюблена в Антонио.

– Тогда остается Мартина…

– Честное слово, я не думаю, что…

– Зато я думаю! – отрезала Мария. – Уж ты поверь мне, все признаки налицо. А я не могу, не могу! – понимаешь? – снова терпеть весь этот кошмар. Ведь он же обещал мне, Менике, когда я согласилась принять его обратно. Клялся жизнью наших детей… Если все это правда, тогда мне придется бросить все и уехать. Возможно, я вернусь домой, в Испанию.

– Вам пока нельзя домой, Мария. Вся Европа еще объята войной, там царит хаос. Может, вы все преувеличиваете? С учетом вашего прошлого негативного опыта…

– Дай-то бог, чтобы ты оказался прав. Но я торчу здесь, в гостинице, целыми днями напролет и не знаю, чем он там занимается на стороне. Может, ты станешь моими глазами и ушами, а? По сути, ты – единственный человек, которому я всецело доверяю.

– То есть вы предлагаете мне начать шпионить за Хозе?

– Получается, да. А сейчас пойду, пожалуй, к себе, немного посплю в своей пустой постели. Спокойной ночи, Менике.

Менике молча проводил Марию взглядом: красивое, стройное тело, исполненная особого достоинства женская стать. Какая жалость, что все так вышло, подумал он с грустью.

«Впрочем, – тут же мелькнуло у него, – любовь всех нас превращает в дураков».

* * *

– Я им не нравлюсь! – Лусия бросилась на диван и громко разрыдалась. Менике молча пережидал, пока Лусия выплачется, а потом попросит его почитать вслух статью-обзор, появившуюся на страницах «Нью-Йорк таймс».

Их вчерашнее выступление в Карнеги-холл имело грандиозный успех. Публика проводила артистов бурными овациями, лично у него не было ни капли сомнения в том, что и критическая статья будет изобиловать положительными откликами.

– Ты не права, дорогая, – попытался он переубедить свою подругу, выискивая в статье комплиментарные предложения, которых, надо сказать, было много.

«Удивительно гибкое и хрупкое тело, доведенное до высшей степени накала чувств, при этом полностью контролируемое исполнительницей».

«Головокружительные вращения, бешеный темп, чисто физическое возбуждение, в котором пребывает танцовщица, но при этом каждое ее движение исполнено необыкновенного артистизма и полностью подчинено строгим канонам танца».

«В своих alegrias, которые она исполняет с особой виртуозностью, каждая частичка ее тела – это одновременно и движение, и законченность линии, и объем», – перевел Менике очередной пассаж.

– Да, но они назвали мое вчерашнее выступление «заурядным». Сказали, что не надо мне было танцевать под аккомпанемент гитар кордоба. И это белое кружевное платье! Я его ненавижу! У меня был вчера дурацкий вид.

– Дорогая, весь их негатив свелся лишь к тому, что твоя исполнительская манера соответствует более камерной обстановке, а не таким громадным залам, как Карнеги-холл, где публика просто физически не имеет возможности разглядеть твой танец во всех его подробностях и насладиться той страстью, которую ты вкладываешь в каждое движение.

– Да, а еще они в оскорбительной манере отзываются о моих размерах. Дескать, с галерки или с балкона я смотрюсь на сцене крохотной точкой. Представляешь? Лолу Монтес они так не оскорбляли за ее bulerias. Ее даже папа поздравлял больше, чем меня, – с новой силой разрыдалась Лусия.

– Публика любит тебя, Лусия, – устало отозвался Менике. – А это – главное.

– На следующей неделе мы отправляемся на гастроли, и я обязательно настою на том, что буду открывать шоу исполнением soleares. Это было ошибкой Антонио, что он не позволил мне это здесь, потому что меня нельзя загнать в какую-то одну определенную форму. Я такая, какая есть, и должна танцевать, как чувствую сама. – Она вскочила с дивана и стала нервно расхаживать по комнате.

– Знаю, Лусия, знаю. – Менике приблизился к ней и обнял за плечи. – Ты действительно такая, какая есть. За это тебя и обожают зрители.

– Ты еще увидишь, когда мы проедемся по всей Америке и выступим перед настоящей публикой! Никто не преминет попасть на мои концерты! Публика будет ломиться на них в каждом городе. Детройт, Чикаго, Сиэтл… Я покорю все эти города, до единого! – Лусия вырвалась из его объятий и снова принялась возбужденно мерить комнату шагами. – Клянусь, я нашлю проклятья на эту газетенку! А сейчас я иду к маме.

Лусия с такой силой хлопнула за собой дверью, что содрогнулись даже стены их номера.

Они провели в Нью-Йорке уже больше четырех месяцев, и если Лусия буквально источала из себя энергию, то Менике, напротив, чувствовал себя так, будто этот неистовый, безумный город высосал из него все жизненные силы. Менике терзали постоянные простуды, морозная погода позволяла лишь изредка выбираться на прогулку в Центральный парк, чтобы полюбоваться в оранжереях окультуренным буйством цветов и красок, так напоминающих ему незабвенные пейзажи любимой Мендосы.

Он снова взял в руки газету, чтобы дочитать статью до конца. Последний абзац – всего лишь каких-то пять слов, моментально поднял ему настроение.

– «Выступление Менике было очень успешным», – повторил он эти слова про себя.

Что ж, на данный момент слова утешения и поддержки были нужны, как никогда.

* * *

Спустя месяц они отправились в гастрольный тур. Менике потерял счет дням, неделям и месяцам, которые они проводили в поездах, пересекая страну из одного конца в другой, и в каждом отдельном уголке все-все-все – и еда, и люди, и даже язык, на котором они разговаривали, все ласкало слух и радовало глаз. Лусия осталась верна своему слову. Раздосадованная отрицательной рецензией на свое выступление в Карнеги-холл, она на каждом представлении танцевала, как говорится, не на жизнь, а на смерть.

Пепе тоже расцвел буквально на глазах, его игра стала более уверенной и профессиональной. Часто они вдвоем с Менике засиживались далеко за полночь, вместе рылись в газетах, выискивая в них последние новости о войне. Попутно Менике обучал Пепе английскому языку.

После еще одного успешного выступления в Сан-Франциско, в городе, где Менике чувствовал себя так, будто вечный туман, висевший здесь с утра и до позднего вечера, уже проник в его кости и напитал их своей сыростью, вся труппа в полном составе завалилась в небольшой ночной ресторанчик, заняв сразу все кабинки.

– Советы уже на подступах к Берлину, – обронил Менике, глянув на первую полосу газеты, оставленной кем-то из посетителей на их столике.

Пепе тут же пристроился рядом и, вытянув шею, стал читать статью.

– Значит, война скоро закончится, да? – спросил он. – Я сегодня вечером столкнулся в баре с одним моряком. Говорит, они собираются отплыть на Окинаву. Судя по всему, в Японии сейчас тоже жарко.

– Нам остается лишь молиться, чтобы все это побыстрее закончилось, – ответил Менике, и они оба заказали еще по одному безвкусному гамбургеру.

Менике искоса глянул на Пепе, погруженного в чтение газеты, и подумал, что природа в очередной раз сыграла злую шутку, наделив Пепе спокойным и уравновешенным характером матери и броской красотой отца. Впрочем, несмотря на восторженные взгляды многочисленных зрительниц, Пепе, казалось, вовсе не замечал все эти знаки внимания. Чего никак нельзя было сказать о Хозе…

К их столику подошла Мария.

– Пепе, мальчик мой, Хуана хочет переговорить с тобой, еще раз уточнить, сколько вступительных аккордов ты сделаешь, прежде чем она начнет исполнять свои bulerias.

– Si, мама. – Пепе с готовностью подхватился со своего места и исчез, а Мария вошла в кабинку и уселась напротив Менике.

– Ты сегодня прекрасно играл, – улыбнулась Мария. – И соло у тебя было дольше обычного.

– Пришлось выпрашивать, чтобы они позволили, – ответил Менике, закуривая сигарету.

– А я и не знала, что ты куришь.

– Обычно не курю. Еще одна плохая привычка, которой я научился у Лусии. Та смолит минимум по две пачки в день.

Менике увидел, как Мария, откинувшись на спинку банкетки из красного пластика, шарит взглядом по ресторану, пытаясь отыскать мужа. Ему же самому было видно, что Хозе сидит в соседней кабинке рядом с Мартиной, вальяжно положив руку на сидение за ее спиной.

– Знаете, Мария, скажу вам честно. За все то время, что длятся наши гастроли, у них, по-моему, дальше разговоров и выпивки дело не пошло.

– Возможно, – грустно улыбнулась в ответ Мария. – Но всего ведь не увидишь. Да и уловки всякие имеются. Как бы то ни было, а все последние месяцы я сплю одна. Хозе теперь богатый человек. К тому же известный, талантливый.

– А вы, Мария, по-прежнему очень красивая женщина. Уверен, Хозе любит вас.

– Но не так сильно, как люблю его я. Не надо меня утешать, Менике. Разве ты не видишь, как я измучилась? Быть рядом с ним и одновременно знать наверняка, что одной меня ему мало.

– Да все я вижу. Мне и самому эти гастроли кажутся уже бесконечными. Как нам было хорошо в Южной Америке. Там такие красивые места, такая вкусная еда, отличное вино. Они говорят на нашем языке, понимают нас, а здесь! – Менике с несчастным видом уставился в кромешную темень за окном. – Самое лучшее, что они могут нам тут предложить, это их хваленый хот-дог, сосиску в тесте.

– Согласна с тобой. Я тоже скучаю по Южной Америке. Зато Лусия, по-моему, здесь счастлива. Она покорила Америку. Победила Аргентиниту на ее собственной территории. Может, сейчас Лусия хоть немножко сбавит обороты и расслабится.

– Нет, Мария. – Менике покачал головой. – Мы с вами оба знаем, что такое никогда не случится. На ее горизонте возникнет еще какая-нибудь очередная Аргентинита… Еще одна страна, которую нужно покорить… Хочу поделиться с вами одним секретом.

– Слушаю тебя.

– Меня пригласили в Мехико выступить соло в одном очень известном кафе фламенко. Они ознакомились с рецензиями на наши выступления, которые были опубликованы в «Нью-Йорк таймс» и в других газетах.

– Понятно. И что ты решил?

– Пока еще не определился окончательно. Ведь до конца гастролей еще несколько недель. Кто знает, что будет потом? Наверное, я предложу Лусии поехать вместе со мной.

– А как же остальные члены труппы?

– Их не приглашают. – Менике взял со стола свою кружку с пивом и отхлебнул глоток.

– Лусия не поедет с тобой, Менике. Ты же знаешь это. Она не может просто взять и бросить все, оставить остальных.

– Что ж. – Менике залпом осушил кружку до дна. – Это ее выбор.

– Но и твой тоже, – возразила ему Мария.

* * *

По возвращении в Нью-Йорк артистам труппы Альбейсин был предложен контракт на выступления в известном театре «46-я улица». Но, когда они приехали в отель «Вальдорф Астория», им сказали, что свободных номеров нет и все места забронированы.

– Как забронированы?! – воскликнула Лусия в полном негодовании, пока портье сопровождал их по шикарному, отделанному мрамором, вестибюлю к выходу. – Ay! Да у них половина номеров стоят пустыми. Они должны быть счастливы заполучить нас снова в качестве своих постояльцев.

Они стояли на остановке в ожидании такси, спасаясь от весеннего ливня под каким-то жалким зонтиком; Менике обнял Лусию за плечи, пытаясь хоть как-то успокоить ее.

– Лусия, наверное, они не пришли в восторг от того, что ты сотворила с их дорогущей деревянной мебелью, со всеми этими горками и буфетами, когда мы тут останавливались в последний раз.

– А на чем мне было разогревать сардины? – совершенно искренне удивилась в ответ Лусия. – Нужны же мне были какие-то дрова для разведения огня.

В итоге вся труппа разместилась в больших комфортабельных квартирах на Пятой авеню Манхэттена.

– Я рада, что снова в Нью-Йорке. Чувствую себя здесь как дома. А ты? – спросила Лусия у Менике, распаковывая свои многочисленные чемоданы и вываливая их содержимое охапками прямо на пол.

– Нет, у меня такого чувства нет. Ненавижу Нью-Йорк. Это не мой город.

– Но тебя же здесь так любят!

– Лусия, мне надо поговорить с тобой.

– Si, конечно. Сочинил что-нибудь новенькое для нашего шоу? Я видела, как ты что-то писал на бумажке, пока мы ехали в поезде. – Лусия встала перед зеркалом, небрежно набросив на себя роскошное манто из белого меха, которое она только что извлекла из чемодана. – Как тебе эта вещица?

– Думаю, за те деньги, что она стоит, можно было бы кормить целый месяц всю Австралию, но в целом смотрится очень мило, mi amor. Пожалуйста! – Менике почувствовал, что его терпение уже на исходе и он вот-вот взорвется. – Пожалуйста, присядь на минутку.

Лусия мгновенно уловила напряжение в его голосе, сбросила с плеч манто и уселась рядом.

– Что случилось?

– Мне предложили контракт в одном очень знаменитом фламенко-клубе в Мехико. Как сольному исполнителю.

– И как долго ты будешь отсутствовать?

– Пока не знаю. Может, месяц… А может, уеду на год… Или даже навсегда…

Менике поднялся с дивана и подошел к окну, глянув вниз на бесконечный поток машин, запрудивших всю проезжую часть Пятой авеню. Даже на их тридцатом этаже было слышно, как громко сигналят клаксоны автомобилей.

– Лусия, я просто… Я больше не могу так.

– Чего ты не можешь?

– Таскаться за тобой этаким хвостиком. У меня тоже есть талант, какие-то способности… Я хочу реализовать все это, пока не станет слишком поздно.

– Конечно! Что за разговор! Предусмотрим больше твоих сольных выступлений в наших концертах. Поговорю с папой, внесем нужные изменения в репертуар. Не вижу в этом никаких проблем, – сказала Лусия, закуривая сигарету.

– Нет, Лусия. Боюсь, ты меня не поняла.

– Чего я не поняла? Говорю же тебе, я могу дать тебе все, что тебе нужно.

– А я говорю тебе, что все то, что ты мне можешь дать, мне больше не нужно. И я не хочу этого. Речь идет о моей музыкальной карьере. В сущности, речь о нашем с тобой будущем.

– Si, я тоже постоянно думаю о нашем будущем. Ты же знаешь, как давно я мечтаю стать твоей женой, однако даже спустя столько лет, что мы вместе, ты так и не оказал мне этой чести. Почему ты не женишься на мне?

– Я много раз размышлял на эту тему. – Менике повернулся лицом к Лусии. – Кажется, наконец я нашел ответ.

– И что же это за ответ? У тебя появилась другая женщина? – Лусия сверкнула на него глазами.

– Нет, другой женщины у меня нет. Хотя в каком-то смысле я был бы рад, чтобы причина была именно в этом. Лусия! – Менике опустился перед ней на колени и взял ее за руки. – Разве ты не понимаешь, что я хочу жениться на тебе? Но я не хочу жениться и на всей твоей труппе, на твоей семье, на твоей карьере, наконец.

– Я тебя не понимаю, Менике, – растерянно посмотрела на него она. – Тебе не нравятся мои родственники? В этом вся проблема?

– Напротив! Я считаю твоих близких очень хорошими людьми. Беда в другом. Я, как был, так и останусь для всех вас посторонним человеком, даже когда стану твоим мужем. Твой отец распоряжается финансами, организует гастроли… По сути, он распоряжается твоей жизнью. Впрочем, это было бы не так уж и важно, если бы не многое другое. Мне уже тридцать пять. Все, чего я хочу для нас с тобой, – это маленький домик где-нибудь в Южной Америке. Вполне возможно, и в нашей любимой Испании, когда мы сможем туда вернуться. Я хочу, чтобы после того, как мы закроем дверь своего дома, никто бы к нам не врывался в любое время дня и ночи, независимо от того, хотим мы видеть этого человека или нет. Я хочу иметь детей, но растить и воспитывать их не в поездах, а как положено, чтобы они смогли стать достойными членами общества. Во всяком случае, так растили и воспитывали меня самого. Да и тебя тоже первые десять лет твоей жизни… Я хочу, чтобы мы смогли выступать вместе, найти такое место, которое было бы рядом с нашим домом, чтобы мы каждый вечер могли уходить из дома, а потом снова возвращаться к себе и спать в собственной постели. Лусия, я хочу, чтобы ты стала моей женой в полном смысле этого слова. Я хочу иметь свою семью, свою настоящую семью… Хочу, чтобы все мы… сбавили обороты и начали получать удовольствие от того, что у нас есть, наслаждаться тем успехом, который мы уже заработали, а не очертя голову нестись навстречу новым авантюрам. Ты понимаешь меня, mi amor?

Лусия, сверлившая Менике взглядом своих черных глаз все то время, пока он говорил, отвернулась от него. Потом тоже поднялась со своего места и скрестила руки на груди.

– Нет, я тебя не понимаю. Все, что я поняла, так это то, что ты просишь меня порвать со своей семьей и отправиться за тобой, чтобы стать твоей женой.

– В каком-то смысле, да. Именно об этом я и прошу тебя.

– Но как я могу?! Что станет с нашей труппой без меня?

– Но там ведь есть еще Мартина, Антонио, Хуана, Лола, твой отец, твой брат, наконец…

– То есть ты хочешь сказать мне, что они вполне могут обойтись и без меня, да? По-твоему, я им не нужна?

– Ничего подобного, Лусия, я не хочу сказать. С чего ты взяла? – Менике тяжело вздохнул. – Я просто стараюсь объяснить тебе, что в жизни каждого человека наступает такой момент, когда он достигает некой определенной точки в своем развитии и понимает, что двигаться так и дальше нельзя. Фигурально говоря, нужно пересечь мост, чтобы идти уже новым путем. Вот такой момент наступил и в моей жизни. – Он подошел к ней и обнял за плечи. – Лусия, поехали со мной. Давай начнем новую жизнь вместе. И обещаю тебе, как только ты скажешь мне «да», я тут же беру тебя за руку и веду в ближайшую церковь. И уже завтра мы поженимся. Станем наконец мужем и женой.

– Да ты меня просто шантажируешь! Сколько раз ты говорил мне то же самое, но до свадьбы дело так и не доходило. – Лусия сбросила его руки со своих плеч. – Я не такая уж наивная дурочка, как ты это себе вообразил! А что же моя карьера? Ты хочешь, чтобы я бросила танцевать?

– Конечно же, нет! Повторяю, больше всего на свете я хочу и впредь выступать вместе с тобой. Но зачем нам все эти большие подмостки? Зачем такие огромные залы?

– То есть ты попросту хочешь спрятать меня от публики? Заставить уйти в полуизоляцию?

– Нет, Лусия, вовсе нет. И, поверь мне, я буду счастлив, если время от времени ты захочешь вместе со своей обновленной труппой выступать на больших сценах. Но не каждый же день, и не все недели подряд. Говорю же тебе, я хочу иметь свой дом.

– Что лишний раз подтверждает, что в тебе больше от всех этих payos, чем от цыган. Что с тобой случилось? Что не так?

– Много чего случилось. – Менике устало пожал плечами. – Да, мы с тобой такие, какие мы есть, это правда. Но прошу тебя, заклинаю от всего сердца, хорошенько подумай над тем, что я тебе сказал. Я вовсе не жажду славы или успеха так, как жаждешь всего этого ты. Однако и у меня есть какое-то самолюбие. И оно подсказывает мне, что пора мне наконец получить свою порцию признания отдельно от клана Альбейсин. Надеюсь, тебе не в чем меня винить, правда?

– Ты, как всегда, безупречен, а источник всех зол – это я. Но я ведь дива! Разве ты не понимаешь, что это благодаря мне мы сейчас имеем то, что имеем? Благодаря мне! – Лусия с силой постучала кулаком в грудь. – Это я, а не кто-то другой, спасла маму и Пепе от всех ужасов гражданской войны. И я никогда не предаю! Никогда…

– Хотелось бы надеяться, что ты помнишь, что я тоже, в некоторой степени, причастен к тем событиям и тоже помогал тебе, – вполголоса пробормотал Менике.

– То есть ты ставишь меня перед выбором, si? Я должна выбрать между своей карьерой, своей семьей и тобой.

– Да, Лусия, после стольких лет я действительно прошу тебя определиться со своим выбором. Если ты любишь меня, то поедешь вместе со мной, мы поженимся и начнем новую жизнь уже вместе.

Лусия погрузилась в затяжное молчание, столь не привычное для нее. Видно, обдумывала еще и еще раз все, что только что сказал ей Менике.

– А ты? Ты любишь меня настолько сильно, чтобы остаться? – спросила она наконец.

Невыразимая боль отразилась в его глазах, и она все поняла.

30

– Война в Европе окончена!

Мария вихрем ворвалась в номер Лусии. Та лежала, свернувшись калачиком на диване, в полной темноте. Мария подскочила к окну и раздвинула шторы. Яркий солнечный свет хлынул в комнату.

– Девочка моя, весь город собрался на Таймс-сквер. Все празднуют победу. Наши все тоже побежали туда. А ты почему не пошла с ними?

Ответа не последовало. Тарелка с едой, которую Мария принесла дочери вчера вечером, стояла нетронутой, рядом с пепельницей, полной окурков.

– От него по-прежнему ни слова? – спросила Мария, подходя к Лусии.

– Нет.

– Я уверена, он вернется.

– Нет, мама. На сей раз он не вернется. Он сказал, что не любит меня столь сильно, чтобы и дальше оставаться здесь. Просил, чтобы я порвала с семьей, оставила свою карьеру. Но как я могу? – Лусия села на диване и залпом выпила холодный кофе, который стоял на полу уже много часов. И сразу же снова закурила очередную сигарету.

– Не забывай, милая, это твоя жизнь. Думаю, все бы поняли тебя правильно, если бы ты согласилась поехать с Менике. Ради любви многие из нас готовы сделать то, чего им не сильно хочется.

– Это ты про себя и про папу, что ли? И про его новую шлюху? – выпалила Лусия с ненавистью в голосе. – Ненавижу любовь. Я больше в нее не верю.

Мария подавленно молчала, все еще приходя в себя после откровений дочери. Хотя она и сама уже много месяцев кряду догадывалась об очередной интрижке мужа, горькие слова Лусии, подтвердившие сей факт, вонзились в сердце, словно нож.

Так они и сидели молча какое-то время, каждая погруженная в свое собственное горе.

– Я знаю, как ты тоскуешь по Менике. – Мария заговорила первой. – С тех пор как он уехал, ты ведь почти ничего не ешь.

– У меня желудок расстроен. Болит сильно, есть ничего не могу! В этом все дело.

– Так себя можно до смерти уморить, милая. Не позволяй ему так над тобой издеваться.

– Ничего он не издевается, мама! Просто Менике сделал свой выбор и уехал. И на этом точка. Он выбрал себя, а не меня. Впрочем, так поступают все мужчины, в конце концов.

– Съешь хотя бы пару кусочков. – Мария наколола на вилку пару сардинок и протянула их Лусии.

– Не могу. Я, как только взгляну на сардины, сразу же вспоминаю Менике и тут же чувствую, что меня вот-вот стошнит.

– Хорошо, пусть так, доченька. Сейчас я оставлю тебя одну, но если что, знай, я рядом. На Таймс-сквер я не пойду. – Мария направилась к дверям.

Она вышла из комнаты, оставив Лусию в одиночестве. Лусия поднялась с дивана и глянула на замочную скважину в дверях с торчащим в ней ключом. Какое-то время она бесцельно поиграла с ключом, а потом резким движением повернула его в скважине, прислушиваясь к тому, как лязгнул металлический замок, язычок плавно скользнул в паз.

После чего Лусия отступила на несколько шагов и гневно ткнула в дверь пальцем, словно увидела перед собой ядовитую змею.

– Вот это он и хотел сотворить со мной! Запереть на ключ, отгородить меня от моей семьи, раз и навсегда захлопнуть перед ними парадную дверь нашего дома, поставить крест на всей моей карьере. Ну и прекрасно! Пусть себе уматывает на все четыре стороны! – выкрикнула она с пафосом, обращаясь к дивану и двум креслам. – Мне без него даже лучше! Да, лучше!

Никто не ответил ей, никто не возразил. Она прошлась по огромной пустой комнате, размышляя о том, как здорово, что больше не надо будет слушать это вечное бренчание гитары Менике или видеть разбросанными по столу и по полу его любимые газетки, которые печатают его дружки payos.

Все еще не в силах успокоиться, она подошла к окну и глянула вниз на ликующие толпы народа, запрудившие всю Пятую авеню вплоть до Таймс-сквер. Транспорт не ходит, улицы всецело отданы в распоряжение горожан. Она открыла окно, и ее тотчас же оглушил вой сирен, громогласные звуки горнов и рожков, веселые крики, свист. Такое впечатление, что отмечать окончание войны вышел весь город, все радуются, все счастливы… Она слегка поморщилась, увидев, как пары целуются и обнимаются прямо на улице.

Лусия с громким стуком захлопнула окно и задвинула шторы. Плотно зажмурила глаза и обеими руками обхватила свое худенькое тельце. Тишина в комнате давила своей тяжестью, была невыносимой. Лусия снова рухнула на диван и зарылась лицом в подушку, чувствуя подступившие к горлу слезы.

– Я не буду плакать! Я не должна лить по нему слезы! – Лусия со всего размаха стукнула кулаком по подушке, пытаясь побороть слезы. Еще никогда в своей жизни Лусия не чувствовала себя такой одинокой и никому не нужной.

«Может, он все же вернется. Ведь раньше возвращался…»

«Нет, не вернется. Он предложил тебе выбор…»

«Он тебя любит…»

«Он тебя никогда не любил так сильно, как…»

«Я люблю его…»

– НЕТ! – громко выдохнула она, снова села и сделала глубокий вдох. – Всю свою жизнь я работала, как каторжная, чтобы получить все это! Если ему этого мало, тогда…

Она в отчаянии затрясла головой.

– Я тоскую без него, – прошептала Лусия. – Он нужен мне. Я люблю его…

Она снова зарылась лицом в подушку и наконец дала выход своему горю, залившись безутешными слезами.

* * *

– Что с ней творится? – поинтересовался Хозе у жены, когда вся труппа собралась за ужином в квартире Лусии после еще одного успешного концерта, который они дали в театре «46-я улица».

Мария помолчала. Она подумала, что до сих пор Хозе так и не соизволил спросить у нее, почему она больше не спит в его спальне.

– Ты и сам все прекрасно понимаешь, Хозе. Она тоскует без Менике.

– И как нам его вернуть обратно?

– В этой жизни не все так просто. Думаю, на сей раз он ушел навсегда.

– Никто навсегда не уходит, Мария. Ты и сама это прекрасно знаешь. – Хозе сделал несколько глотков прямо из бутылки с бренди.