Читать книгу "Заоконье: случайный код"

Глава 24

В один из пасмурных, но довольно жарких июльских дней Анна Ивановна наконец решилась на свой эксперимент и отправилась на разведку к несуществующему забору. Она уже давно обещала себе это сделать, но все никак не могла собраться с духом. Вроде бы ничего не мешало, и времени у бабушек было полно, да и не приглядывал за ними особенно никто на улице, однако Анна Ивановна все откладывала свой поход к лесу.

Больше всего ее смущало, что за два месяца, проведенных в доме престарелых, она ни разу не видела, чтобы кто-то из других «адекватных» старушек пытался бродить где-то вне их дворика. А еще, какие бы хорошие отношения ни сложились у нее с Таней и Лидой, как теперь она их звала, посвящать их в свои планы у нее почему-то язык не поворачивался. Они в ту сторону никогда даже и не глядели и вопрос этот не поднимали, будто это была запретная тема. Поэтому Стерхова подыгрывала, делая вид, что ее тоже не заботит, почему никто не пытается выйти за ничем не обозначенные, мифические пределы территории.

Нет, в один из первых дней своего проживания на новом месте любопытная старушка, конечно, попыталась расспросить новых приятельниц, зачем на дороге устроили контрольно-пропускной пункт с воротами, если все равно нет ограды. Они только закончили ужинать и уже расходились по своим комнатам. У Анны Ивановны в тот день не на шутку разнылись колени, и она могла передвигаться с большим трудом, поэтому подруги помогли ей добраться до своего номера. На невинный вопрос Стерховой про ворота Татьяна сердито поджала губы, Лидия нахмурилась, и обе они быстро переглянулись.

– Не думайте об этом, – просто сказала бабушка Лида, помогая Анне Ивановне сесть на кровать. – Пусть это странно выглядит, да и ладно. Я даже и не знаю, как объяснить.

Татьяна тем временем торопливо накапала корвалол на дно граненого стакана, стоявшего на тумбочке.

– Зачем? – удивилась Стерхова. – Мне не надо, у меня просто ноги болят.

– Я себе, – задыхаясь, проговорила Татьяна, добавила воды и в один глоток выпила жидкость. По комнате разлился удушливый мятный запах сердечного средства. – Нехорошо что-то.

– Так как же я могу не думать, если думается? – сказала Анна Ивановна. Все эти недомолвки напоминали сценарий бездарного фильма, где никто ничего друг другу до конца не объясняет, все говорят загадками, напуская таинственности, чтобы хоть как-то залатать отсутствие сюжета.

– И не вздумайте туда ходить, – не обращая внимания на ее слова, произнесла Татьяна, держась за грудь. Рука почти подпрыгивала на груди: видно было какими сильными толчками бьется сердце. Что-то действительно сильно разволновало обычно очень собранную женщину. Неужели этот дурацкий вопрос про ворота?

– Почему? – не выдержала Стерхова.

– Не проверяйте на себе, пожалуйста, – тихо попросила Лидия. – Там так все сделано, что и ворота не нужны. Просто поверьте.

– Ток там что ли по земле пропускают? – испугалась Анна Ивановна, которой в голову снова полезли какие-то фильмы о запретных зонах. – Но там тогда должны таблички предупреждающие стоять.

– Бог мой, ну какие таблички, какой ток? – Татьяна устало опустилась рядом с ней. – Ань, ну просто послушайте нас. Это условный рефлекс.

Последнюю фразу Стерхова уже совсем не поняла, но переспрашивать расхотелось. Игра в тайны в таком возрасте ей была неинтересна.

Поэтому однажды, когда Лидия немножко прихворнула и, жалуясь на близкую грозу и духоту, прилегла после обеда у себя в комнатке, а Татьяна осталась за ней поухаживать, неугомонная старушка решилась-таки отправиться на разведку.

Окинув взглядом площадку, где в большой беседке, как обычно, «гужевались неадекватные», – Анне Ивановне казалось, что это выражение больше всего подходит грубой и шумной компании, – а оставшиеся бабульки разместились с потрепанными книжками на двух или трех лавочках, Стерхова потерла больные коленки и потихонечку поднялась со скамьи. До нее никому не было дела, и она спокойным шагом поковыляла к выходу с площадки, опираясь на деревянную палочку. Ежеминутно она останавливалась, будто бы передохнуть, а сама оглядывалась назад. Вместо лиц и фигур она могла видеть лишь мутные силуэты, но все равно поняла, что пожилые женщины заняты своими делами, а здешний персонал вообще никогда не удостаивал бабушек своим появлением.

Вообще это выглядело очень и очень странным. В месте, где вокруг немощных стариков, казалось бы, должны постоянно виться сотрудники дома престарелых, никогда не было никого поблизости. Случись что – и помощи не дозовешься. А ведь это сплошь очень пожилые люди, у которых постоянно что-то болит, пошаливает сердце, скачет давление. Однако пока на памяти Стерховой не было еще ни одного случая, чтобы кому-то из обитателей этого места стало так плохо, чтобы пришлось звать врача. Да, большинство чувствовало себя неважно, но вполне терпимо. И у нее самой все так же ныли колени, и в глазах все расплывалось, но хуже ей не становилось. Даже иногда начинало казаться, что зрение стало чуть острее, но Анна Ивановна прекрасно понимала, что с катарактой и глаукомой, как у нее, это невозможно. Может, в этом и крылся секрет этого странного дома престарелых? Может, это место каким-то волшебным образом действовало на пациентов, позволяя жить спокойно, без ухудшений?

Думая об этом и заодно ругая себя за фантастические домыслы, Стерхова дотелепалась до края здания и еще раз аккуратно оглянулась на едва различимые силуэты людей, сидящих на скамейках и гомонящих в беседке. «Ну, остановят – значит, остановят», – рассудила старушка и, завернув за угол здания, потихонечку двинулась дальше.

* * *

Анна Ивановна прошла вдоль здания до места, откуда не были видны ворота, чтобы на всякий случай не попасть на глаза охранникам, и направилась туда, где по ее предположениям, могла находиться невидимая ограничительная линия. С каждым шагом ее уверенность таяла, и тревога закрадывалась в сердце. В голову лезли слова двух приятельниц, которые просили ее не экспериментировать.

– Вот тоже мне, сумасшедшая бабка, – бормотала себе под нос старушка, преодолевая пространство до леса. – На старости лет устроила шпионские игры, неймется ей, миссис Марпл недоделанная. Сидела себе во дворе и сидела бы дальше. Нет, лезет куда-то в лес, даром, что на ногах едва держится.

Она остановилась передохнуть и, опершись на свою палочку, подняла подслеповатые глаза к небу. Свинцовые тучи висели низко, густой влажный воздух пах приближающейся грозой.

«Вот же бестолковка, сейчас еще под дождь попадет, – снова обругала себя Анна Ивановна. – Ладно, уже почти дошла. Одним глазком гляну, есть ли там что, и обратно».

Но Стерхова беспрепятственно доковыляла до леса, не обнаружив ни упреждающих табличек, ни каких-либо преград, и вступила под кроны деревьев. Вот и лес.

«А за ним ведь, возможно, дорога», – вдруг подумала старушка. Что, если удастся выбраться на проезжую часть, где ее подберет кто-нибудь на машине и отвезет домой? Правда, куда ей с таким зрением по лесу шататься?

Анна Ивановна вдруг с удивлением поняла, что довольно неплохо различает и ближние и дальние деревья, вплоть до причудливых черных узоров на березовой коре.

– Батюшки, а это ж как? – прошептала старушка, не веря глазам. – Мерещится что ли? Или я, и правда, вижу?

От волнения у нее закружилась голова, и она прислонилась к одному из деревьев, чтобы не упасть. Влажная шершавая кора приятно холодила ладони. Вверху в листве раздался легкий шум: видимо, наконец начался дождь.

«Если этот лес обладает лечебной силой, почему же сюда никто не ходит? – с удивлением думала бабушка. – Да еще и обсуждать его боятся!»

По морщинистым щекам потекли слезы. Женщине отчаянно не хотелось возвращаться обратно – туда, где она снова почти ослепнет и к ней вернется ее старческая немощь, а она почему-то была уверена, что именно так и будет. Что-то в этом лесу возвращало утраченное здоровье. Почему же его все избегают? И причем тут условный рефлекс?

Старушка уже почти без страха отправилась дальше, аккуратно переступая помолодевшими ногами корни деревьев, оплетавших землю. Над головой шелестел дождь, но он был слишком слабым, и капли оседали на кронах деревьев, поэтому внизу пока было сухо. Зато, когда тучи пролились дождем, перестало парить и задышалось легче. Где-то вдалеке раздались первые раскаты грома. Анна Ивановна шла и шла куда-то, не замечая, как потемнело в лесу, как сгустился лес, словно деревья придвинулись друг к другу. Черные корни стали выше и изогнутей, будто им удалось немного вырваться из земного плена, и идти было труднее. Старушка постоянно спотыкалась. Она только сейчас поняла, что где-то оставила свою палочку, выпустив незаметно из рук, и ей почему-то стало тоскливо, словно порвалась путеводная нить. Она остановилась и принялась оглядываться, с ужасом понимая, что не видит просвета, и лес вокруг совершенно одинаковый. Анна Ивановна не представляла, с какой стороны пришла и как ей теперь выбираться. Лес шумел все сильнее: то ли от дождя, то ли это ветер усилился, а вот птицы молчали.

Деревья на миг осветились, и очень скоро бабахнуло: гроза приближалась. Анне Ивановне стало совсем неуютно. Что ж ее понесло сюда? Зрение было все таким же острым, только смотреть сейчас было не на что. Сплошные деревья, деревья, деревья. Как отсюда выйти? Кто ей поможет? Станут ли вообще ее искать здесь, если никто не ходит в эту сторону, даже персонал? Старушка шла наобум, с огромным трудом преодолевая барьеры из корней, которые так и норовили поставить ей подножку. Сквозь шуршание листвы ей мерещился шепот:

«Ивы не плачут, ивы плюются,

Черными ртами березы смеются…»

Она то и дело бросала обеспокоенный взгляд вниз, потому что ей казалось, что корни шевелятся и извиваются под ее ногами. Стволы деревьев стали мокрыми и склизкими на ощупь, словно по ним стекала вовсе не дождевая вода, а какая-то мерзкая жижа. Дождь утих, и гром больше не повторялся, но темень не рассеялась, а лес наполнила гнетущая мертвая тишина. Сквозь нее неожиданно прорезался странный звук: словно кто-то очень большой, страдающий одышкой, шумно и с присвистом дышал. Невидимый гигант делал очень глубокие вдохи, а затем медленно-медленно выпускал воздух, и Анне Ивановне показалось, что после каждого выдоха она чувствует порыв горячего ветра.

Ноги ее стали ватными. Старушка в ужасе заторопилась прочь: в сторону, противоположную той, откуда дул непонятный ветер, лишь бы не увидеть того, кто мог делать такие страшные вдохи и выдохи. Пересилив брезгливость, она хваталась за липкие стволы деревьев, лишь бы удержаться на непослушных ногах, то и дело поскальзываясь на корнях, которые тоже будто покрылись чем-то мерзким и мокрым. Наконец, к ее безграничному облегчению, впереди замаячил просвет между деревьями. Неужели выбралась?

Страх накатывал волнами, и сейчас она уже не хотела ни острого зрения, ни здоровых коленей, и даже не думала о возвращении домой в Москву, лишь бы поскорее убраться из этого леса, попасть в свою уютную комнатку, отмыться от липкой жижи, в которой измазались ее руки. А затем свернуться калачиком на постели под теплым одеялом. Несмотря на жаркий день, Анну Ивановну колотило в ознобе. Свистящее дыхание великана еще достигало ее, обжигая спину, и тем не менее ей было холодно. В конце концов старушка выбралась из тесного темного леса и оказалась на небольшой полянке, а вовсе не возле дома престарелых.

– Да что ж такое-то? – со слезами на глазах пробормотала Анна Ивановна, всплеснув руками.

Полянку устилала сухая трава, словно в это место долго и нещадно палило солнце, выжигая всю живую зелень. Деревья, окружавшие прогалину, тоже были высохшие, голые, с ободранной корой. «Могильник», – пришло в голову старушке.

На противоположной стороне полянки стояла человеческая фигура. Она была размытая и нечеткая, словно Анна Ивановна снова потеряла зрение, только вот все остальное она видела довольно хорошо: деревья за спиной человека, выгоревшую траву. И только он сам расплывался, и на нем невозможно было сфокусировать взгляд.

Пока старушка пыталась понять, как такое вообще может быть, и все моргала, надеясь, что муть из глаз уйдет, фигура вдруг оказалась ближе на пару метров. Человек не прошел вперед, он просто вдруг стал ближе, словно из старой кинопленки вырезали несколько кадров. Анна Ивановна, застыв на краю опушки, в изумлении хлопала глазами, а фигура вдруг так же незаметно, как в первый раз, переместилась еще на небольшое расстояние вперед. Теперь старушка разглядела, что она не размыта, а просто очень мелко и быстро дрожит, отчего и кажется, что у нее расплываются очертания. У человека вертелись руки и голова: неестественно, как на шарнирах, будто это была механическая кукла, в которой произошел сбой, и она заработала в несколько раз быстрее, чем надо. На какой-то миг мельтешение вдруг прекратилось, и голова и руки странного человека замерли в неприсущем живому существу положении, как будто ему свернули набок шею, а руки вывихнули в плечах. Человек, замерев, искоса глядел на Анну Ивановну, а рот его растягивался в мрачном оскале, открывая два ряда очень длинных и тонких зубов. Старушка, в ужасе вытаращившись на него, мелкими шажками стала отступать обратно в лес, а фигура вдруг затряслась, переместилась ближе и снова застыла. На месте глаз его было две кривых дыры, похожие на отверстия, сделанные пластмассовым шилом в пластилине, и тем не менее он видел Анну Ивановну: она буквально кожей чувствовала взгляд этих пустых глазниц.

Когда страшное существо снова замельтешило, собираясь переместиться еще ближе, старушка мысленно попрощалась с жизнью, потому что их разделяла всего пара метров, но в этот момент кто-то грубыми руками обхватил ее под мышки и с силой поволок в лес. Ослабевшие ноги больно бились об корни, пока кто-то тащил ее прочь от выжженной поляны с чудовищем внутри. Грудь сдавило от крепкого, бесцеремонного захвата, а в глазах снова появилась привычная мутная пелена, а потом Анна Ивановна потеряла сознание.

* * *

– На хрена ты ее вытащила, дура? – раздался скрипучий голос где-то вверху, и Анна Ивановна осторожно приоткрыла глаза. Она лежала прямо на мокрой траве, а над ней стояли и спорили трое старух, судя по выражениям и интонациям, из «неадекватных».

– Она мне мешала, – огрызнулась высокая и довольно еще крепкая женщина.

– Передушить бы этих бабок к хренам, – откликнулся первый голос, принадлежащий худой старухе с длинными распущенными волосами, свисающими на плечи седой паклей. – Может, хоть часть наших спасем.

– Сиди, блин, душитель, – противным писклявым голоском отозвалась третья, тучная пожилая женщина. – Еще неизвестно, что их тогда ждет, если не сюда. Но эту – да, могла бы и там оставить.

– Говорю же, мешала. Теперь не сунется. Ей хватило. Она на вертлявого наткнулась.

Толстая принялась часто креститься.

– Ты совсем уже что ли крышей поехала? – скрипуче засмеялась длинноволосая. – В тебя дух старушечий вселился?

– На всякий случай, – отмахнулась толстая и наклонилась над Анной Ивановной. – О, она, кажется, очухалась.

«Неадекватные» уставились вниз, на лежащую пластом старушку. Та, поняв, что разговоры послушать больше не удастся, попыталась встать. Высокая рывком подняла ее на ноги.

– Греби отсюда, бабанька, – грубо сказала она. У Анны Ивановны от обиды задрожали губы, но облегчение, что ее лесное путешествие закончено, было намного сильнее обид.

– Спасибо большое, бабушки, спасибо, – она чуть не кланялась, растерянно прижимая руки к груди. – Пойду я к себе, пойду. Только что же это было, милые?

– Угребывай, тебе сказано, – гаркнула высокая и несильно толкнула Стерхову. – Надеюсь, тебе хватило.

Анна Ивановна попятилась назад, продолжая что-то бормотать. В глазах привычно расплывалось, колени ломило еще сильнее, чем обычно. Жуткий лес брал слишком дорогую плату за временное улучшение здоровья, повторять больше не хотелось. Старушка развернулась и, с трудом переставляя ноги, поковыляла к зданию дома престарелых. Вот что, наверное, значило «условный рефлекс». Один раз ударит, больше не полезешь. Прививка от любопытства.

– Вот же, блин, – донеслись до нее обрывки разговора, – не повезет кому-то, она еле шевелится.

– И не дохнет же, зараза. И еще долго не сдохнет. За что нам такое?

– Магнус, сука, извращенный ублюдок…

Глава 25

Потянулись беспросветные, одинаковые дни. После истории с попыткой изучить лес, которая еще не известно чем бы закончилась, не подоспей вовремя «сталкерша» из неадекватных, Анна Ивановна совсем скисла. Отругав себя хорошенечко за безрассудство, она вначале думала, что теперь успокоится, не будет больше думать про лес и заживет обычной жизнью в доме престарелых, как и прежде. Но, видимо, до тех пор она жила ожиданием этой своей вылазки, где-то подспудно надеясь, что новые знания что-то изменят. Теперь же ждать было нечего, кроме крадущейся к ней потихонечку смерти. В появление Бориса она больше не верила. На пути между домом и «Последним приютом» находилось нечто чужеродное, ненормальное, которое просто не могло существовать на свете. В него даже поверить было невозможно, но тем не менее оно окружило и почти поглотило кусок территории, на которой находился этот странный, никому не известный дом престарелых. Но почему-то именно он был нужен этой жуткой потусторонней силе, которая никого не выпускала.

Анна Ивановна, главным развлечением которой теперь стало как можно незаметнее подслушивать разговоры неадекватных, узнала, что мистическая зона, захватившая их в плен, постепенно расширяется. Высокая старуха, что спасла ее, однажды за обедом вполголоса рассказывала о своей очередной опасной «ходке». Стерхова теперь иногда специально задерживалась, чтобы не идти в столовую с подругами, а потом усаживалась одна как можно ближе к столам неадекватных: почти на границе «их» территории, ничем не обозначенной, но молчаливо всеми признанной. Высокую неадекватные называли именем Габи. Она считалась «сталкершей»: изредка ходила в лес, принося им новые сведения о том, как расползается «дрянь», и о тех, кто ее населял.

– Дела все хуже и хуже, – пригнувшись к столу, пробубнила Габи.

Несколько других старух также наклонились поближе и стали похожи на заговорщиц. Анна Ивановна вся обратилась в слух. Ей даже казалось, что Габи и остальные видят ее любопытство, но почему-то игнорируют.

«Не ставят в расчет такую немощную», – решила Стерхова.

– Мне удалось добраться до стоянки, – продолжала Габи. – Дрянь уже даже там.

– А за стоянкой? – взволнованно зашептала худая растрепанная бабка, которая когда-то советовала передушить адекватных. – Может, прямо за ней выход, может, это они так свою территорию заняли?

– Да я уже не знаю, есть ли выход, – прошипела Габи и смачно выматерилась. Анна Ивановна еле сдержалась, чтобы на ее лице не отразилось возмущение, удивление или и то, и другое сразу. – Может, уже давно весь шар земной дрянью затянуло, а мы тут сидим.

– А это потому что Магнусу криворукому надо было сразу кол в гудок вогнать, чтобы помучался, а потом сдох, паскуда. А ему, блин, все карты в руки, аппаратуру, технику, деньги: работай, дружочек! Мы будем самыми крутыми в этой сфере!.. А он дел наворотил, а теперь это под контроль не может взять.

– А нехрен потому что с такими вещами играть, – мрачно пробасила Габи, затем соскребла с тарелки остатки пюре с подливой, торопливо проглотила и поднялась. – Пойдем что ли. Не хочу я больше туда ходить. С каждым разом все страшнее. Вертлявый с какой-то дикой скоростью по лесу мотыляется, я уже не знаю, как его обходить.

– Ну да, может, и не надо. Вон Черри не вернулась.

Бабки шумно отодвинули стулья, кряхтя повставали с мест и двинулись к выходу. Анна Ивановна продолжала скромно доедать свое пюре маленькими глоточками, как будто она просто такая медленная старушка, а вовсе не бабка-подслушка.

* * *

Иногда Стерхова подбиралась к компашке поближе прямо во время прогулки и, делая вид, что сильно устала, опиралась на свою палочку и долго так стояла, словно пыталась отдышаться. Кто-то пару раз бросал на нее косой взгляд, но обычно этим дело и заканчивалось. Видимо, неадекватным было не так и важно, что узнает или не узнает какая-то бабулька, которая уже на ладан дышит.

Но через какое-то время ей наскучило и это, тем более, каждый раз услышав от «сталкерши» рассказ об очередной жути из леса, она в красках и деталях вспоминала свое неудавшееся путешествие, и ей становилось дурно. Она даже ни разу не дослушала до конца ни одной такой истории, чтобы не мерещились потом новые страсти.

Унылые дни тянулись медленно, однако как-то незаметно промелькнуло лето, да и осень не задержалась. Наступила зима: такая же неправильная, неестественная, как и все здесь. Даже снег и то падал безжизненно, ложился на землю белым мертвым крошевом, словно это не снег, а пластмассовая стружка сыпалась с неба.

Текущее из ниоткуда в никуда время чем-то было похоже на полузабытый сон, в котором при пробуждении остаются не заполненные ничем пробелы и паузы, смазанные картины происходящего и постоянное ощущение полного абсурда. Однако это был не сон, а явь, только какая-то ущербная.

До приезда сюда Анна Ивановна по-разному представляла себе, каким должен быть дом престарелых. Но даже в самых безрадостных ожиданиях она видела его как невеселое место, где стоит запах старости и лекарств, медсестры и сиделки шныряют по коридорам, старики ковыляют туда-сюда с ходунками, кого-то везут в инвалидном кресле. Все это выглядело очень печально, но все же там была жизнь. Пусть в конце своего пути, пусть закат этой жизни.

Здесь же существовало лишь полупустынное здание с гулкими коридорами, где жизнь вообще не ощущалась. В этом месте даже смысла никакого не было. Заброшенные люди, старики, предоставленные сами себе. Спасибо, что их еще хотя бы кормили и систематически забирали вещи в стирку. Анна Ивановна поначалу сильно переживала, что же будет делать с одеждой, ведь она даже не взяла с собой теплых вещей! Но как только похолодало, она, вернувшись с завтрака в номер, обнаружила на кровати небольшую стопочку: плотное белье, брюки с ворсом и свитер. Все бесформенное, мрачных расцветок, но новое и чистое. На вешалке в шкафу висела осенняя куртка, а на дне стояла пара демисезонных ботинок, уродливых, но зато очень удобных. Эта странная холодная забота удручала еще сильнее, чем полное безразличие, но старушка не могла понять, почему.

Каждый день Анна Ивановна смотрела на бумажную фотографию, где в обнимку стояли Борис с женой и их дети. Подолгу разглядывала, приблизив карточку к глазам: все боялась, что их черты утекут из памяти, а зрение сядет совсем, и у нее не останется ровным счетом ничего. Зрение не ухудшалось, но Стерхова уже взяла себе в привычку каждый раз вот таким образом «общаться» с семьей.

* * *

За последние полгода кое-что все-таки произошло в их замершем болотце, но события были не из веселых. Никто из стариков так и не умер от старости, однако среди неадекватных было два случая суицида. Анна Ивановна даже отчасти их понимала: смерть не хотела забирать изношенные тела и души, и люди сами шли к ней навстречу.

По этому поводу в «Приюте» не было никаких траурных мероприятий, однако все неадекватные ходили в те дни мрачнее тучи, а вечерами горланили песни. Татьяна Матвеевна сказала, что они таскают остатки продуктов из столовки и гонят из них брагу.

– Жуткое, наверное, пойло. Даже представить страшно, – поморщившись, сказала она, и ее передернуло.

– Что ж они так-то? – посетовала Стерхова. – Опасно ж в нашем возрасте такую гадость, да еще в таком количестве, что петь охота, употреблять.

– Да тьфу на них. Ничего их не берет, как с гуся вода. Вон, дождаться не могут, сами уходят. По-другому никак им от себя не избавиться.

В начале зимы немногочисленный лагерь адекватных покинула бабушка Лидия. Просто с утра она будто проснулась совсем другим человеком и, проплутав какое-то время по пустым коридорам, наконец буквально по запаху вышла к столовой. Войдя в обеденный зал, она не посеменила на противоположную сторону к столику, откуда махала ей Татьяна Матвеевна, а нервным резким взглядом окинув помещение, быстро сориентировалась и уселась за один из ближайших столов.

Напрасно вытягивала шею Анна Ивановна, в надежде услышать хоть словечко с той стороны. Сегодня они сели вместе с Татьяной: слишком далеко от зоны неадекватных. Однако сквозь мутную пелену своих почти слепых глаз, Стерхова видела, что к Лидии кто-то сразу придвинулся, и за столом раздался приветственный гомон. Они ее приняли!

– Тань, как же это происходит? – прошептала Анна Ивановна. – Ты просыпаешься уже неадекватным? Или как ты это понимаешь? А как другие? Ведь они ее не прогнали, ты посмотри!

– Я не знаю, как это происходит, – пожала плечами Татьяна. Она размешала сахар в чашке с водянистым кофе и равнодушно проследила взглядом, как закрутилась на поверхности маленькая пенка. – Когда-то давно я пыталась узнать, но они с нами не разговаривают.

– Но это же Лида! – не унималась Стерхова. – Может, она с нами поговорит? Может, хоть что-то она помнит? Пусть мы для нее теперь чужие, но раньше же мы общались. По старой памяти хоть скажет пару слов.

– Сомневаюсь, – поморщилась Татьяна. – Иначе бы уже давно хоть кто-то так пообщался. И ты лучше не подходи. Уверена, нарвешься на грубость, как тогда Анечка. Да и другие уже напарывались. Я не знаю, что с ними делают, после чего они так ненавидят свою прошлую жизнь и людей из нее.

Кого мало волновало происходящее вокруг – так это Анечку. Она одна продолжала хоть иногда улыбаться, хотя все же плакать стала чаще. Но тем не менее на прогулке она радовалась даже «пластмассовому» снегу, постоянно елозя по нему на коленях. В оттепель она, то и дело оскальзываясь и падая, катала большие снежные шары и делала из них снеговиков. Однажды даже как-то вылепила довольно объемную крепость.

– Вы только не ломайте, пожалуйста, – умоляющим голоском просила она каждую старушку, проходящую мимо. На нее не обращали внимания. Снежное укрепление простояло долго, почти до самой весны, постепенно оседая и превращаясь в крепко сбитый сугроб.

Анна Ивановна как-то раз, вспомнив самое первое знакомство с Анечкой, спросила у нее, как там дела с комнатами, которые меняются. Старушонка засмущалась, опустила глаза и пробормотала что-то вроде «Я в это больше не играю». Стерхова, которая уже полностью уверилась в сумасшествии бедной женщины, только покачала головой и больше не приставала к ней с вопросами. Зачем трогать больного человека, тем более, что он, кажется, был наименее несчастным из всех, собравшихся в этом месте.

В один из похожих друг на друга дней, ближе к концу февраля, Анна Ивановна осмелилась поговорить с бывшей приятельницей Лидией. Татьяна обычно была против и каждый раз отговаривала ее, но в этот раз она осталась в номере и пропустила прогулку, и Стерхова решила воспользоваться ситуацией. К тому же, она давно не слышала ничего нового от неадекватных, потому что не хотела бросать Татьяну одну в столовой, а та предпочитала сидеть как можно дальше от буйной компашки. С остальными из клана адекватных они общались, но приятельских отношений ни с кем больше не сложилось. Казалось, что среди нормальных остались лишь самые древние, еле живые бабушки с тусклыми глазами и трясущимися руками. Многие даже не всегда выходили из номеров. Будто в лагерь неадекватных проводили некий отбор по бодрости, состоянию здоровья и возрасту.

Анне Ивановне повезло: Лидия, как нарочно, шла к месту сборища одна, шаркая непослушными ногами по заснеженному двору.

– Лида, подожди! – позвала Стерхова и, прихрамывая, заторопилась к ней. Лидия даже не обернулась, и тогда Анна Ивановна еще сильнее прибавила шагу и быстро доковыляла до бывшей подруги.

«Ох, напомнят мне сегодня об этом мои колени», – подумала она и тронула Лидию за плечо. Женщина резко обернулась, словно приготовившись тут же дать сдачи, и Стерхова отпрянула.

– Тебе чего? – грубо спросила Лида.

– Поговорить хочу. Хоть пять минут. Мы же дружили, ты хотя бы расскажи, что с тобой произошло!

– Ты, бабка, совсем больная что ли? Окстись! – осклабилась бывшая подруга. – Тоже мне дружбан, дружилка еще не отросла. Вали лучше к себе, не нарывайся.

Она развернулась и потопала к своим. Этих нескольких фраз, произнесенных совершенно незнакомым, чужим тоном, было достаточно, чтобы у Анны Ивановны пропало всякое желание к дальнейшим расспросам. Только сейчас она в полной мере осознала, что означало «они меняются», когда ей рассказывали о том, как вдруг становятся неадекватными. До этого она считала, что это нечто вроде перемены характера и отношения. Но чтобы настолько, что даже взгляд стал чужим…

«Вот правильно ж меня учили, чего я везде лезу? Каждый раз убеждаюсь, что не зря предупреждали, а потом беру и снова лезу», – привычно обругала себя старушка и пошла было прочь, но ее остановил очередной обрывок разговора.

– …если бы Нэнси не застряла. На моем месте должна была быть она, но она не дошла, не знаю, что страшнее…

Анна Ивановна замерла, чтобы не скрипеть ботинками по снегу, и прислушалась, пытаясь разобрать слова.

– Так бы и воткнула вилку в эти наглые голубые глазки! – донесся до нее уже знакомый скрипучий голос. Разговор, кажется, снова пошел о каком-то загадочном Магнусе, которого часто костерили на чем свет стоит все неадекватные.

– А ты его видела что ли?! – почти с восторгом ахнула собеседница.

– Представляешь, как свезло? Я видела его мерзкое, ненавистное лицо! Нет, он конечно хорош собой, гаденыш, даром что психопат.

– Сказала психопатка, – съехидничал кто-то писклявым голосом – наверное, толстуха.

– Такого хочется оттрахать грубо, а затем придушить, – не слушая ее, мечтательно произнесла первая старуха.

Раздался женский хохот, перемежающийся старческим кашлем.

– Тебе бы только душить!

– И трахать!

У Анны Ивановны от услышанных мерзостей кровь отлила от лица, и она, едва не падая на слабых непослушных ногах, поспешила поскорее уйти подальше от неадекватных, пока ее не заметили.

* * *

Ночью того же дня Анна Ивановна проснулась оттого, что ее кто-то тормошил, причем, довольно бесцеремонно.

– Поднимайтесь, – услышала она сквозь сон нетерпеливый женский голос: он звучал глухо, как через ватную прослойку. – Эй, Анна Ивановна, вам пора вставать.

– Что? Что случилось? – ничего не понимающая старушка приподнялась на постели, безуспешно вглядываясь в лицо стоящей над ней женщины. В свете ночника она видела только темный силуэт. За ним стоял еще один.