Читать книгу "Заоконье: случайный код"

– Ничего не случилось, – ответила женщина. – Просто вам нужно на процедуры.

– Какие процедуры? Сколько времени?

Стерхова ни разу не слышала, чтобы в доме престарелых кого-то лечили или делали процедуры, и уж тем более ночью. Она и сотрудников этого заведения никогда за все время в своей комнате не видела, они даже уборку делали незаметно, всегда в ее отсутствие. А теперь, похоже, к ней ночью каким-то образом проникли двое из персонала, да еще через запертую дверь.

– Пойдемте, – с ноткой раздражения в голосе сказала медсестра, или кто это там был, не отвечая на вопросы Анны Ивановны. – Можете не переодеваться, халат накиньте да и ладно.

Вместе с напарницей они помогли старушке сесть на кровати и набросили на плечи байковый халат. Анна Ивановна растерянно хлопала глазами в полумрак и никак не могла собраться с мыслями. Какие могут быть ночью процедуры? Она ни на что не жаловалась. Тем временем медсестры подхватили ее под руки и почти потащили к выходу из комнаты, где в коридоре возле приоткрытой двери ее ждало кресло-каталка. Анна Ивановна, кое-как перебирая непослушными ногами, доковыляла вместе с женщинами до двери, увидела очертания кресла, и вдруг ей стало невыносимо страшно. Такой ужас наполнял ее, наверное, в том лесу, который был заполнен «дрянью», выражаясь языком неадекватных.

Она стала догадываться, что за «процедуры» ее ожидают, только никак не могла вспомнить слово. Оно вертелось на языке и начиналось на «э», а дальше вместо этого в голову лезли неправильные термины вроде «эскалации», «эрудиции» и почему-то «амброзии». Анна Ивановна решила, что ее собираются усыпить, как больное животное.

«Вот чем заканчивается здесь жизнь несчастных стариков!» – подумала она, без сил падая в кресло. Она тут же попыталась подняться, но одна из женщин, подойдя сзади к креслу, положила тяжелые руки ей на плечи, придавив к холодной дерматиновой спинке.

– Да не волнуйтесь вы, – равнодушно сказала она. – Ничего страшного не произойдет, и не больно совсем.

Медсестра покатила кресло по полутемному пустому коридору, вторая молча шла следом. Колеса гулко стучали по кафельному полу, отдаваясь эхом где-то в конце прохода. Анна Ивановна, закрыв глаза и безвольно повесив голову, вцепилась обеими руками в шершавые подлокотники. У нее тряслись губы: от страха, от обиды, что так все нелепо заканчивается. Она хотела облегчить жизнь родным и скрасить свои последние минуты, а ее везут на… эвтаназию! – наконец память вернула потерянное слово. Здесь, в этом кошмарном доме престарелых, совершаются убийства, настоящие преступления, и никто об этом не знает!

Женщины тем временем довезли старушку до лифтов, которые никогда не работали. Одна из них сунула руку в карман темной униформы, после чего кабина грузового лифта загудела, и дверки разъехались. В глаза ударил яркий безжизненный свет. Медсестра вкатила внутрь кресло, в котором дрожала Анна Ивановна, вторая шагнула за ними и снова что-то словно покрутила в кармане, после чего лифт закрылся и пришел в движение. Стерхова не поняла, вверх он поехал или вниз.

Вскоре кабина остановилась, и дальше у Анны Ивановны все смешалось в голове: ее еще куда-то везли, но она больше не следила за дорогой. Старушка мысленно прощалась со своей семьей, сухие сморщенные губы беззвучно шептали дорогие имена – сына, внуков, невестки. Наконец они оказались в довольно просторном кабинете, большую часть площади которого занимала, как показалось Стерховой, радиоаппаратура, но она почти ничего не могла различить. Возле технических приспособлений возилось еще несколько сотрудников в черной униформе. Анне Ивановне вспомнились фотографии из советских газет с самыми первыми компьютерами, похожими на шкафы. Моргали какие-то лампочки, мерцали огоньки. Посередине одного такого «шкафа» находился очень большой экран.

Обессиленную Стерхову женщины вдвоем пересадили в большое и комфортное черное кресло, спинка которого тут же отъехала назад, отчего тело Анны Ивановны приняло полулежачее положение. У старушки, которая сначала подумала, что ее сажают на электрический стул, вконец все смешалось в голове. На операционный стол это тоже не было похоже.

– Вы собираете мне сделать… трепанацию? – прошептала она на выдохе, снова забыв нужное слово, и вдруг принялась барахтаться в глубоком кресле, пытаясь из него выбраться.

– Да что вы говорите, какую трепанацию? – устало проговорила медсестра, которая привезла Анну Ивановну и добавила: – Ну что, мне ее сразу пристегнуть? Какая беспокойная бабушка.

– Да сделайте ей уже укол! – раздался вдруг с экрана молодой мужской голос: требовательный, раздраженный. Анна Ивановна перевела страдальческий взгляд на звук. Лицо, хоть картинка и была крупной, она четко разглядеть не смогла. Поняла только, что у мужчины, который общался по видеосвязи, длинные светлые волосы, тонкие губы и очень голубые глаза. «Как льдинки, – подумалось Стерховой. – Злые, колючие льдинки». А в следующий момент она почувствовала слабый укол в плечо, и почти сразу в глазах все потемнело и погасло.

Глава 26

– Кажется, просыпается.

– Да вижу.

– Магнуса вызывать?

– Ага, он хотел понаблюдать, он теперь из-за каждого перехода дергается.

– Как будто раньше не дергался.

Женские голоса звонко звучали в просторном помещении. Две сотрудницы в черной униформе возились возле массивного, похожего на массажное черного кресла, в котором почти утонула худенькая спящая старушка в ночной рубашке и халате. Одна из них отошла к стенке с попискивающей аппаратурой, куда был встроен большой потухший экран. Она что-то набрала на клавиатуре, и экран включился, отображая пустое окно какой-то программы. Женщина обернулась на кресло.

– Она хорошо пристегнута?

– Да, да, я проверила, – ответила вторая сотрудница и для верности еще раз подергала широкие кожаные ремни, обхватывающие в нескольких местах руки и ноги пожилой женщины. Еще один ремень опоясывал ее талию. – Все надежно.

– Может, ей намордник еще? – с сомнением проговорила первая, у аппаратуры. – Вдруг она кусаться начнет?

– Да ну ладно тебе, стой дальше на всякий случай, – огрызнулась вторая и на всякий случай осторожно оттянула у бабушки верхнюю губу, взглянув на зубы. – А с зубами бабке, и правда, повезло. Если куснет, то с мясом оттяпает!

Женщины одновременно прыснули со смеху, но в этот момент окно программы подернулось рябью, и внутри появилось изображение комнаты. По ней взад-вперед расхаживал долговязый молодой парень с длинными русыми волосами, одетый в футболку с криво оторванными рукавами и драные джинсы. Женщина, возившаяся с ремнями, увидев его, прерывисто вздохнула и умолкла. Другая отошла от слишком большого экрана подальше, чтобы лучше видеть.

– Ну что, очнулась? – нетерпеливо спросил молодой мужчина, приближаясь к камере. Теперь экран транслировал только его плечи и лицо, на котором почти светились голубые глаза.

– Практически. Вы просили позвать.

– Да, да, – откликнулся парень и раздраженно поморщился. – Быстро гляну, что она в порядке, и все.

Бабушка, пристегнутая к креслу, тихонько застонала. Из-за стенки с аппаратурой с любопытством выглянули мужчина и молодая девушка, тоже облаченные в форменные черные брюки и рубашки, и снова скрылись.

– А у вас там как? – спросила, глядя в экран, одна из женщин.

– Да пока тоже в отключке.

Старушка застонала громче и открыла глаза. Сотрудницы встали поодаль, наблюдая за ней, у одной в руке блеснул шприц. Пожилая женщина обвела светлую комнату мутным взглядом и попыталась подняться, но ремни помешали. Она дернулась и злобно уставилась в экран. Парень по ту сторону непроизвольно отпрянул.

– С-с-суки, – прошипела вдруг бабка и принялась извиваться под ремнями, но тут же снова застонала. – Мои ноги! Суки, паскуды, ублюдки, ненавижу!.. Больно!

Она продолжала вырываться и извергать проклятия, по сморщенным старческим щекам потекли слезы. Из-за переборки снова выглянул народ, и теперь все вместе ждали, когда старуха обессилеет и успокоится.

– Твари, что с моими глазами? Я ни хрена не вижу! Я слепая! Будьте вы прокляты! – у немощной на вид старушонки откуда-то взялось много сил, но все-таки ее агрессивные выпады становились тише, а ругательства все чаще перемежались всхлипами, в которых слышалось отчаяние.

– Надо было более дряхлую брать, – заметил кто-то из присутствующих.

– Да куда еще дряхлее? – возразила та, что держала шприц.

– Так, ну я пошел, вы дальше сами разберетесь. Первая на месте, все в порядке, – объявил с экрана голубоглазый.

– Хорошо, – угрюмо буркнула одна из сотрудниц, с ненавистью глядя на буйную бабку. – Только ее опять колоть придется, она же невменяемая.

– Ну, это вы уж сами как-нибудь решите, – нетерпеливо пробормотал парень и тут же отключился. Экран сам погас.

– Да коли уже! Придется, наверное, ее тут держать какое-то время.

Женщина со шприцем осторожно приблизилась к старухе со стороны ног и ловко всадила иглу в бедро прямо через ночнушку и халат. Бабка еще минуты две дергалась, а затем обмякла.

* * *

* * *

Анна Ивановна проснулась. Она еще лежала с закрытыми глазами, а тело потихоньку пробуждалось, готовилось принять новый день, сбрасывая остатки сна или забытья. Туман и путаница в мыслях рассеивались, все вставало на свои места. Память сна утекала в песок, и возвращалась память сознания, по крупицам восстанавливая события накануне. Тяжелые, неприятные события. Но что случилось потом? И где она сейчас?

Сквозь тающую дрему Анне Ивановне припомнилось, как после «процедур» она пришла в себя, ей помогли перебраться на кресло-каталку и отвезли обратно. Казалось, что вернулись они совсем другим путем, и номер выглядел незнакомым, но тогда у нее не было сил об этом думать. Ее уложили на кровать, и она, видимо, снова уснула.

Стерховой было боязно открывать глаза. А еще сейчас ей на редкость комфортно лежалось, и тело наполняла какая-то сладкая нега, как в далекой, почти забытой юности после крепкого и здорового сна. Анна Ивановна прислушалась к своим ощущениям. Сейчас пора бы уже ощутить ломоту в спине от долгого нахождения в одном положении, и колени должны ныть, да и сердце по утрам в последнее время что-то пошаливало. Ничего этого сейчас она не чувствовала.

«Наверное, наркоз еще до конца не прошел», – рассудила Анна Ивановна и снова прислушалась, теперь уже к окружающей обстановке. В комнате было очень тихо, только вот тишина эта была незнакомая, новая совсем тишина. Она звучала по-другому.

Женщина привычным жестом помассировала веки и наконец осмелилась открыть глаза. Она ожидала увидеть мутную пелену, которая обычно по утрам делала все вокруг практически неразличимым, и лишь через некоторое время Анна Ивановна начинала видеть очертания предметов. Взгляд уткнулся в нежно-бирюзовую стену, усыпанную узором из крошечных золотистых цветков. Несколько минут Стерхова с ватным спокойствием разглядывала рисунок, пока до нее наконец не дошло, что она видит даже мелкие детали.

«Так и есть, я еще под наркозом», – уверилась старушка и грустно усмехнулась. Конечно, во сне она всегда хорошо видела: так, что иногда даже не хотелось просыпаться. Она повернула голову вправо и увидела все ту же бирюзовую стену.

«Какой приятный цвет!» – Стерхова провела ладонью по гладким обоям и резко отдернула руку, с ужасом глядя на нее: кисть обтягивала черная кружевная перчатка без пальцев, а ногти были тоже черные и как будто обкусанные. Боже, это тоже ей снится, или это последствия ночных «процедур»?! Что они с ней там делали, ироды?

Анна Ивановна уселась на кровати и уставилась на свои руки, вертя их перед лицом. Они были молодыми и очень изящными: куда-то подевались артритные шишки и морщины. Зато обгрызенные ногти покрывал черный лак, а тонкое кружево на тыльной стороне кистей оказалось ничем иным как искусной татуировкой.

– Как мне такое вообще может сниться? – прошептала Анна Ивановна. – Я же это даже придумать никогда не смогла бы!

Она наконец отважилась оторвать взгляд от своих рук и осмотреть место, где находилась. Это была довольно уютная небольшая комнатка с белоснежным потолком, небольшим окошком и чистыми обоями. По одну сторону окна у стены стояла кровать, а по другую – платяной шкаф и маленький письменный стол с настольной лампой. На полу немного криво лежал ворсистый темно-синий коврик. Помещение очень напоминало простенький и милый номер в санатории, если бы не одно но: на окне были решетки, а в углу напротив двери находился рукомойник и ничем не отгороженный унитаз.

Анна Ивановна никогда не была особо набожной, но все-таки допускала возможность, что после смерти попадет сначала в чистилище, а затем, если повезет, и в рай. Только вот вряд ли там были унитазы и решетки на окнах.

– Какой-то нехороший сон, – пробормотала старушка и, стараясь больше не смотреть на чужие, незнакомые руки с неопрятным маникюром, поднялась с постели и подошла к окну. Вернее, она легко вскочила с кровати, словно у нее было полно сил и здоровья. И не ныла ни единая косточка, не крутило утренней судорогой мышцы, не подкашивались ноги, не кружилась голова. Только почему-то зудела кожа на внутренней стороне запястий. Анна Ивановна выглянула в окно и поняла, что это не мог быть их дом престарелых: ее номер находился слишком высоко, этаже на восьмом-девятом, а здание «Последнего приюта» было пятиэтажным.

Запястья чесались все сильнее, и женщина оттянула длинный рукав голубой трикотажной пижамы, чтобы посмотреть, что ее так беспокоит. Поперек запястья краснел еще не до конца заживший, длинный выпуклый шрам. Со второй рукой было то же самое.

Анна Ивановна растерянно почесала шрамы и спустила рукава. Это не могло происходить на самом деле, но и сниться тоже не могло. Ну не способен ее мозг нафантазировать такой бред! А может, она просто сошла с ума, как Анечка? Может быть, с той несчастной старушонкой тоже провели «процедуры», которые закончились плачевно.

– Ну что ж, будем вместе теперь куличики из песочка делать, – пробормотала Стерхова и беспомощно окинула взглядом комнату. Над рукомойником висело небольшое зеркало, и Анна Ивановна направилась к нему.

Она очень долго рассматривала незнакомое лицо, которое показывало ей отражение. В зеркале маячила симпатичная, но очень бледная девушка не старше двадцати пяти лет, с короткой стрижкой и крашеными угольно-черными волосами. Их корни уже отросли, демонстрируя натуральный каштановый цвет. В уголке нижней губы поблескивали два серебряных колечка. Анна Ивановна потянула за них, в надежде, что украшение снимается, но тут же стало больно.

– Как это у молодежи называется? На «п»… – сказала Стерхова. – Пирсинг что ли? У меня во сне пирсинг? И вот это еще, совсем страшное…

Под «совсем страшным» она имела в виду изящную черную татуировку в виде кружева, вившуюся от левого виска до шеи. Часть ее узорчатых линий красовалась на левой щеке.

Дверь за ее спиной без стука отворилась, и Анна Ивановна испуганно повернулась на входящего. В проем шагнула подтянутая женщина в серой юбке и жакете. Она приветливо улыбнулась Стерховой.

– Привет! – сказала она. – Проснулась? Как себя чувствуешь?

– Привет, – озадаченно ответила Анна Ивановна и с трудом сглотнула. – Хорошо. Как ни странно.

– Вовсе это не странно, – расплылась в улыбке женщина. – Постепенно во всем разберешься. Сейчас в двух словах объясню.

Она подошла ближе и протянула руку. Стерхова, с какой-то брезгливостью взглянув на свою татуированную кисть, все же протянула ее в ответ для рукопожатия.

– Давай знакомиться, – сказала гостья. – Меня зовут Алин, я твой куратор. А тебя зовут Оникс. Привыкай.

Часть четвертая. Новая жизнь, новый мир, новые силы

Глава 27

– Так, значит, тебе семьдесят восемь лет? Вам, то есть, – поправилась Мица и натянуто улыбнулась, глядя в ясные молодые глаза своего собеседника. На столе перед девушкой остывали нетронутые пельмени в глубокой глиняной тарелке: после бредового признания Арта аппетит куда-то подевался. Мужчина же сразу съел свою порцию и теперь сидел, грея ладони большой чашкой горячего чая.

– Да, согласен, звучит дико. И неправдоподобно, – кивнул Арт и опустил глаза. – Я не понимаю, как такое можно было провернуть. Мне пытались что-то объяснить, но я вообще с компьютерами на вы. Внуки научили только, как кино включать и в ворде работать.

– В ворде? – Мица непонимающе наморщила лоб.

– Ну, это программа такая, где текст можно писать. У вас тоже есть такие, но называются по-другому.

Мужчина замолчал и отвернулся к окну, уставившись отрешенным взглядом на снежинки, медленно кружащиеся в теплом свете уличного фонаря.

– Внуки, ты… вы сказали? – напомнила Мица. – У вас еще и внуки есть?

– Да у меня и правнуки есть, – улыбнулся Арт незнакомой мечтательной улыбкой, которая тут же потускнела. – У нас очень большая семья была. Точнее, она есть, но там осталась.

Его глаза увлажнились, и он осторожно промокнул их салфеткой.

– Они сказали, что дарят прекрасный шанс начать новую жизнь, – пробормотал он с горечью, глядя куда-то вбок. Рот его кривился. – Только меня забыли спросить, нужен ли мне их подарок. У меня там была та жизнь, о которой я всегда мечтал. И пусть этой жизни оставалось совсем немного, но я хотел получить каждый день, дарованный мне. Провести с родными и близкими…

– А зачем вы тогда в дом престарелых-то отправились? Я думала, туда одиноких отправляют. Ну, или чтобы самим не возиться, а вы говорите, у вас дружная семья.

Мица с тревогой и любопытством разглядывала то ли своего свихнувшегося бывшего, то ли очень несчастного человека, попавшего в жуткую и невероятную историю. А впрочем, почему она не должна верить ему? Она же верит Стелле, когда та рассказывает про зеркала. С ней самой происходили вещи ничуть не менее странные. И совсем недавно Иван говорил почти то же самое: про перенос сознания между телами людей, находящихся в разных мирах. Он сказал, что это Дима придумал какой-то способ. Но не один же Дима мог такими экспериментами заниматься.

– Да мы считали, что это временно. За мной действительно уход нужен, а детишкам моим отдыхать-то тоже хоть иногда стоит… Вы не думайте, я прекрасно понимаю, как это все звучит нереально. Меня предупреждали, что никто не поверит. Здесь это не афишируется. Мы, правда, обязаны тоже все в тайне хранить, и подписку давали о неразглашении. Только я понимаю, что тут не приживусь. Поэтому мне все равно, что они сделают, если узнают.

Какое-то время Мица и Арт сидели молча. Девушка наконец принялась за пельмени. Она расправилась с ужином, почти не чувствуя вкуса, и тоже подвинула к себе чай. Мужчина, скучая, смотрел в окно.

– А Арт? За что его посадили? – наконец заговорила Мица, внутренне сжимаясь от необъяснимой тревоги и страха: она даже не предполагала, что встречалась с преступником.

– Я не знаю, – ответил ее собеседник.

– Как это не знаете? Вы же, получается, вместо него сидели!

– Так у них правило такое есть – те, кто сюда попадает, не знает о криминальном прошлом носителя. Как там у нас принято говорить – на свободу с чистой совестью, – усмехнулся Арт. – Но только в буквальном смысле.

– Ну так можно же встретить старых знакомых, скажем, подельников! – удивленно возразила Мица. – Они все с удовольствием поведают.

– Это так кажется. Но, видимо, эта тюрьма даже для вашего мира ненормальная. Здесь особое отношение к ее бывшим заключенным. Они словно неприкасаемые. Даже для полиции, если по базе пробьет и наткнется. Вот, смотри, – Арт закатал длинный рукав свитера на левой руке и показал Мице запястье: на его внутренней части был не до конца заживший затейливый шрам: то ли вензель, то ли просто узор.

– Что это? – Мица наклонилась, разглядывая странную метку.

– Я так и не понял. Но незадолго до освобождения мне вот такую штуку сделали. У вашей полиции какой-то считыватель есть. Однажды остановили меня двое и шрам этот проверили. Глаза повыпучивали оба, а потом сказали что-то вроде, мол, образцовый, ну, топай дальше.

– Нет, ну а дружки бывшие? Они же могут разыскать и…

– Да не станет тут таких, как мы, никто искать. Тюрьма называется образцовой, но при этом преступники до смерти боятся в нее загреметь. И с выходцем из нее даже связываться не станут. Насколько я понял, для них предпочтительнее казнь, чем эта фальшивая гуманность, где тебя в момент, когда ты полон жизненных сил и энергии, пересаживают в тело дряхлого, немощного старика.

– Вот почему вы сказали, что Арту осталось недолго, – понимающе покивала головой Мица и испуганно прошептала: – Но какое же ужасное деяние должен совершить человек, чтобы за это его ожидала такая тяжкая расплата?

– Видимо, действительно, что-то очень плохое.

Они снова замолчали, думая каждый о своем. Мице до слез было жалко Арта, у которого отняли самые лучшие годы жизни. И жалко этого странного старика, которому не нужна была вторая молодость. У него тоже многое отняли: возможность побыть с любимыми, близкими людьми, пусть даже недолго.

– А обратно кого-нибудь возвращают? – с надеждой спросила Мица. Арт поднял на нее тяжелый взгляд и покачал головой.

– Увы, это пожизненное заключение, – горько сказал он. – И даже не потому, что настолько суров приговор. Это вроде как технически невозможно.

Он перегнулся через стол и тихо добавил:

– Я сейчас продолжаю туда приходить: я должен отработать еще какое-то время. Так вот я случайно услышал, что в их системе произошел какой-то сбой, и все-таки этот эксперимент останавливают. Мол, для некоторых все очень плачевно закончилось.

– Как? – ахнула Мица. – Кто-то умер?

– То ли умер, то ли в коме лежит. Не смогли завершить перенос, – пожал плечами Арт. – Поэтому еще несколько обменов сделают и на этом все.

* * *

Арт с Мицей брели по заснеженной улице. В золотистом свете фонарей танцевали крупные белые хлопья и оседали им на голову и плечи. Девушка с удивлением ловила себя на мысли, что уже не воспринимает этого мужчину как своего бывшего, словно за такой родной и любимой наружностью действительно смогла разглядеть совсем другого человека. Сейчас она общалась с тем, чье сознание против воли перенесли в чужое тело, в незнакомый мир, и ее уже не тянуло к нему. Все-таки любовь – это влечение одной души к другой, и если остается лишь оболочка, пусть даже безупречная и ласкающая взгляд, то это уже не любовь. Но Мица считала, что должна хоть как-то поддержать этого одинокого человека с душой старика в юном теле. Хотя бы ради того, чтобы отдать дань настоящему Арту, о котором она больше никогда ничего не узнает.

– А как вас зовут на самом деле?

Они остановились на развилке: одна дорога вела к новому жилищу Мицы, вторая – к дому Арта.

– Григорием. Звали.

– Знаете, Григорий, – произнесла Мица, беря мужчину за руки. – Если вам нужна будет компания, зовите меня.

– А вам не тяжело? Все-таки это был человек, с которым вас многое связывало.

– Нет, все в порядке. Я справилась, честно.

– Спасибо вам, Мица. Я очень буду рад, если мы станем общаться. Ведь у меня, и правда, здесь никого, кроме вас, нет.

Они попрощались, но не успел Арт сделать несколько шагов прочь, как Мица, осененная идеей, догнала его.

– Подождите, послушайте!

Мужчина остановился, с удивлением глядя на подбегающую к нему девушку.

– Можно я спрошу? Не удивляйтесь только.

Арт со смущенной улыбкой пожал плечами, чем-то напомнив Мице прежнего, ее Арта.

– А что такое Москва?

Мужчина в первый момент даже рассмеялся, но быстро посерьезнел.

– Столица наша, я там жил раньше. Как я понял, здесь на ее месте находится другой город. Похожий, но другой.

– Спасибо, я поняла.

– А вы откуда знаете? У вас здесь тоже где-то есть Москва?

– Нет, – Мица улыбнулась. – Просто вы, оказывается, не единственный мой знакомый оттуда. Я вам обязательно расскажу, только не сейчас. Мне нужно мысли по полочкам разложить.

Они расстались, и Мица заспешила домой с единственной мыслью: нужно было поговорить с Иваном. Расспросить, что это на самом деле за перенос и как это удалось Диме. Она оттолкнула Ваню, испугавшись его сумасшествия, но теперь его слова не звучали так уж абсурдно. А что, если Дима знает, как вернуть все обратно?