Читать книгу "Заоконье: случайный код"

Глава 28

Алин с широкой улыбкой важно и медленно шествовала по ярко освещенному, широкому коридору, с гордостью оглядывая свои владения. Анна Ивановна семенила рядом, пытаясь сконцентрироваться на словах куратора, но собственные мысли звучали громче, шумели, стучали в ушах. К тому же ее преследовало совсем уж странное желание сделать то, чего она никогда в своей жизни не делала: Стерховой нестерпимо хотелось курить. Видимо, эта Оникс была заядлой курильщицей и передала свою вредную привычку ей по наследству. «Надеюсь, она хоть не наркоманка», – подумала Анна Ивановна и в очередной раз попыталась прислушаться к тому, что говорила Алин.

Стерхова все еще надеялась, что вот-вот проснется, но пробуждение никак не наступало, а безумный сон все тянулся, тянулся, и с каждой минутой женщине все меньше казалось, что она спит, хотя поверить в происходящее она тоже пока не могла.

– Оникс? Оникс, ты меня слушаешь? – донесся вдруг строгий голос откуда-то издалека, и Анна Ивановна очнулась. Кажется, это ее теперь так зовут.

– Да, да, простите, – виновато пробормотала она. – Никак не могу прийти в себя.

Алин тут же снова дружелюбно улыбнулась, останавливаясь посередине коридора.

– Это нормально, все так реагируют. А некоторые даже хуже! – с воодушевлением заговорила она. – Ты обязательно привыкнешь и во всем разберешься. Еще сама удивишься, как быстро все произойдет. Я же уже говорила, что молодому мозгу нужно намного меньше времени, чтобы адаптироваться.

– Но я-то уж далеко не молодая, – посетовала Анна Ивановна. – Какое уж мне там адаптироваться.

Алин весело засмеялась.

– У сознания нет возраста, есть только накопленная информация. Жизненный опыт. Сформировавшиеся взгляды. Но оно не стареет!

– Ох, нет, нет, что-то не верится мне, что я смогу разобраться. Я уже половину не понимаю из того, что вы говорите, – тоскливо проговорила Анна Ивановна.

– Да это сейчас так кажется. Пойдем дальше, покажу тут все, пока никого нет. Сейчас как раз время прогулки: у нас есть чудесный сад, где можно очень хорошо отдохнуть после исправительных работ, – Алин снова неторопливо двинулась вперед по коридору, приглашая Стерхову следовать за собой. – Да и вообще, сама видишь, какие у нас здесь хорошие условия. Некоторые даже на воле хуже живут.

Они проходили мимо приоткрытых дверей, за которыми виднелись стены с разноцветными обоями, словно дизайнеры этих комнатушек нарочно старались не пропустить ни одного оттенка радужного спектра. Через каждые несколько дверей под потолком поперек коридора висели яркие растяжки с одним и тем же бодрым лозунгом:

«Новая жизнь! Новый мир! Новые силы! Спасибо за шанс!»

– Вот здесь, в этих уютных камерах, живут все, кто получил второй шанс на юность и на долгую жизнь, – продолжала радостно вещать Алин, указывая рукой на разноцветные комнатки. Она словно не замечала удрученного вида Анны Ивановны, которая сейчас, кажется, многое бы отдала, лишь бы вернуться к себе в унылый номер «Последнего приюта». Там тоже, конечно, была обстановка нездоровая, но от этого места вообще веяло безумством. Какие камеры? Какие исправительные работы? Почему она, добропорядочная и честная женщина, за всю жизнь не причинившая никому вреда, вдруг должна становиться заключенной вместо какой-то неизвестной бандитки? Алин в самом начале их знакомства очень коротко обрисовала всю глубину чудесного замысла по обмену, но Анна Ивановна как-то эту идею не оценила.

– Но как вы можете решать за других людей, каким образом им продолжать жизнь? Я не знаю ваших законов, может быть, вы имеете полное право так поступать со здешними преступниками, но все-таки меня-то никто не спрашивал, хочу ли я сюда? Нужна ли вообще мне эта молодость? – не выдержала Стерхова. Алин снисходительно засмеялась. Коридор закончился, и женщины вышли в просторный квадратный холл, по периметру которого стояли симпатичные яркие диваны и стеллажи с книгами, а в середине – несколько невысоких столиков, неровно заставленных небольшими цветными коробками. Из холла можно было попасть в еще два коридора с жилыми комнатами, а проход в стене напротив вел на лестницу.

– Это ты сейчас так говоришь, – Алин опять остановилась, с улыбкой похлопала Анну Ивановну по плечу и продолжила, распаляясь с каждым словом: – Вы все так говорите, но лишь до тех пор, пока не осознáете, что на самом деле с вами произошло. Пока не поймете, как вам повезло, какой дар вы получили за так! Просто потому, что волей судьбы оказались в нужном месте. Но понимание придет, и ты оценишь шанс, который преподнес всем вам неиссякаемый гений нашего великого ученого! Нашего молодого дарования!

Произнеся последнюю фразу, Алин замолчала, захлебнувшись восторгом. Анна Ивановна бросила взгляд на брошюрку, которую уже давно теребила в руках: красочный буклет, расписывающий прелести «Образцового исправительного учреждения имени М. Ахляйтнера».

– Обязательно потом изучите со всем вниманием, – сказала куратор и, с гордостью обведя рукой помещение, поведала: – Вот, место отдыха заключенных. Здесь можно посидеть, почитать. Настольных игр полно.

– Но почему мы вообще должны находиться в заключении, – не унималась Стерхова, – если всем и так ясно, что мы не преступники?

– А это как раз никому не ясно, – в голосе Алин зазвучали металлические нотки. – Я не собираюсь сейчас вываливать на тебя всю информацию. В эти тонкости тебя будут посвящать постепенно, и все в конце концов станет понятно. Пока я покажу тебе учебные и рабочие классы. Может быть, если успеем, спустимся в один из цехов. Ты чем там у себя занималась? Что делать умеешь?

Анна Ивановна замешкалась, опешив от смены тона своей спутницы, а также от неожиданного вопроса. Алин терпеливо ждала, внимательно наблюдая за ее смущением.

– Ну, я шить умею, – пробормотала наконец Стерхова, которой почему-то вспомнились кадры какой-то передачи, где угрюмые женщины в тюремных халатах сидели в несколько рядов, склонившись над швейными машинками. – Я не знаю, что вы имеете в виду.

– О, так это отлично! Швейный цех у нас тоже есть. Ваш труд приносит очень много пользы нашему обществу. Поэтому наше заведение на очень хорошем счету, и поэтому его исправно финансируют. Ну и ты сама видишь, какие здесь замечательные условия. А кормят как! М-м-м!..

Алин мечтательно возвела глаза вверх, затем с очередной улыбкой взглянула на свою подопечную и повела вконец обескураженную Стерхову к лестнице. Женщины спустились на два этажа вниз и снова вышли в такой же квадратный холл с коридорами.

– Вот на этом этаже ты будешь учиться и, наверное, работать, – сказала куратор. Она приоткрыла одну из дверей и сунула туда голову, затем распахнула ее. – Зайди посмотри. Это учебный класс.

Анна Ивановна заглянула в кабинет, очень похожий на обычный школьный, с партами, стульями и классной доской, над которой висела уже знакомая растяжка с лозунгом про новую жизнь. На столах лежали закрытые ноутбуки.

– Не поздновато ли мне учиться? – вздохнула Стерхова, застывая в проеме.

– Нет, конечно, – Алин снова разулыбалась. – Тебя ж не физике-химии учить будут. Здесь тебя научат ориентироваться в нашем мире. Ведь заключение не вечно, и все наши подопечные всегда выходят на свободу. Задача нашего учреждения – подготовить их так, чтобы было легко разбираться в особенностях нового для них места. Ну и чтобы они не вызывали косых взглядов, а легко влились в новое общество.

– То есть меня выпустят? – немного удивилась Стерхова, решившая было, что вместо того, чтобы доживать свой век в «Приюте», ей придется влачить существование до следующей старости в этой очень странной тюрьме. Пусть и образцовой, и имени какого-то юного дарования.

– Конечно, выпустят! – куратор прямо обрадовалась ее удивлению. – Как только станет ясно, что ты готова к жизни здесь, тебя отпустят на свободу. Конечно, ты будешь приходить сюда и отмечаться, ведь наше заведение несет ответственность перед обществом за каждого, кто вышел из этих стен. А поначалу даже придется какое-то время продолжать тут работу, но тебе же проще, не нужно будет думать о трудоустройстве.

Алин показала Анне Ивановне еще несколько кабинетов – учебных и рабочих, сводила в один из цехов, заставленный массивными сложными станками, и показала из окна прогулочную зону с садом. Сквозь голые кроны деревьев виднелись снующие по двору фигурки заключенных.

– На производство тебя вряд ли отправят, – сказала куратор, смерив щуплую фигурку Оникс оценивающим взглядом, – а вот на кухне вполне можешь поработать.

– Ох, ну что вы, – запричитала Стерхова. – Какая мне кухня, там же на ногах сколько времени проводить. Сколько я там простою-то у плиты, с ногами своими.

– Со своими, может, и не простояла бы, а эти-то выдержат, – Алин усмехнулась. – Конечно, ты можешь работать швеей, но с кухней хорошая идея, подумай. Хоть какие-то формы обретешь там заодно, а то тощая была эта гадина. Чуть до истощения себя не довела. Никому, мол, пусть не достанется. Ага, как же!

Анна Ивановна с ужасом поняла, что Алин говорит про тело, в которое перенесли ее сознание. В голове эта процедура не укладывалась, и Стерхова очень старалась отогнать все мысли об этом. Может, на обучении скажут, а пока о таком лучше даже не думать. Впрочем, сейчас уже сложно было думать о чем-то, кроме еды. После разговоров про кухню Стерхова поняла, как сильно проголодалась. Кто знает, когда эта Оникс ела последний раз? Тем более, что голодом себя морила. Правда, курить хотелось еще больше, чем есть.

– А покормят меня, родненькая? – спросила Анна Ивановна, когда Алин бодрым шагом повела ее обратно на лестницу.

– Конечно! Обед уже скоро. Я сейчас тебя в номер отведу, за тобой девочки зайдут. Они с прогулки вернутся совсем скоро. Уже все знают, что вашего полку прибыло. Заглянут, познакомитесь, отведут в столовую. Ну и расскажут что-нибудь интересное, о чем я не упомянула.

Она многозначительно посмотрела на Стерхову, и та догадалась, что девочки могут обрисовать ей это заведение с совершенно иных сторон, которые куратору просто непозволительно открывать.

«Надо же, совсем как в „Приюте“ – придут, сами все покажут, расскажут, отведут в столовую. Только не бабушки, а девочки. Хотя, какие же они девочки? Ведь тоже старушки, просто бывшие! Вот это да!»

Только сейчас до Стерховой дошло, что она вообразила себе новый коллектив, как сборище молодых и дерзких, со страхом представляя, как трудно ей будет влиться в него со своими старомодными представлениями. Но все ж не так! Все они в одной лодке, все оттуда! Это в доме престарелых преступниц уже не отделяли от обычных старушек, которых вскоре ждала участь переноса, и вообще не считали нужным как-то изолировать – ведь они были немощны и больны, а сам «Приют» окружен какой-то мистической жутью. Здесь же тех, чье сознание пока находилось на своем законном месте, держали отдельно. Так что жительницы разноцветных комнат – это все сплошь свои родные старушенции из покинутого мира.

– И все же, почему вы решаете за нас? – прощаясь возле своего номера с куратором после мини-экскурсии, спросила Анна Ивановна. – Люди там живут крошечной надеждой все-таки увидеть своих близких, а вы забрасываете их невесть куда без их согласия. Хотя бы спрашивали…

Алин усмехнулась с некоторой надменностью.

– Ну сама посуди, если бы тебе там рассказали, что с помощью компьютеров и беспроводной связи твое сознание перенесут в другой мир и запихнут в другого человека, ты что, согласилась бы на подобный эксперимент? Вам всем это даже объяснять бесполезно – не поймете, только напугаетесь до ужаса. Иногда приходится решать за других, если точно знаешь, что поступаешь в их интересах.

Анна Ивановна покачала головой и вошла в свою камеру.

– А что такое беспроводная связь? – спросила она, оборачиваясь назад, но Алин уже ушла, оставив дверь приоткрытой: негласное требование для заключенных-не-преступников – никогда не запирать камеры.

Стерхова добрела до кровати и присела на краешек, скромно сложив руки на коленях. В животе неприятно заурчало. К облегчению Анны Ивановны, в коридоре раздались женские голоса: народ возвращался с прогулки. Новоиспеченная Оникс еще не успела встать с кровати, как в дверь просунулась лохматая рыжая голова.

– Привет! Неужели новенькая? Как здорово.

– Кто там? Кто? – раздались голоса за ее спиной, и рыжая скрылась за дверью.

– Я сама поговорю, дайте мне первой!

Она снова появилась на пороге с робкой улыбкой.

– Привет еще раз, – сказала она. – Ты кто?

– Я… Оникс, – растерянно пролепетала Анна Ивановна.

– Да понятно, что Оникс, а на самом деле кто? Как тебя там звали-то?

– Анна. Стерхова.

– Боже, какая радость, Аня! – рыжая подбежала к Анне Ивановне и плюхнулась рядом на кровать. – Это же я, Лида! Как здорово, что они тебя перетащили!

Анна Ивановна просияла. В треволнениях и путанице мыслей она совсем забыла, что есть маленькая вероятность встретить не так давно «изменившуюся» Лидию. Видимо, та специально караулила, когда появится новенькая, в той же самой надежде – что явится кто-то из знакомых.

– Есть хочешь?

– Помираю просто, как хочу.

– Пойдем, сейчас как раз обед начинается. Ах, как же я рада тебя видеть! – Лида, не выдержав, крепко обняла приятельницу.

– Я тоже очень рада. Правда, я совсем запуталась.

– Ничего, я тут уже все-таки не первый день. Распутаю!

Подруги поднялись и направились к двери, в которую ежеминутно заглядывали любопытные лица.

– Послушай, – остановившись на пороге, Стерхова потянула Лиду за рукав. – А тебе как будто нравится здесь?

– Конечно, нравится! Я практически счастлива! Потом все поймешь, пойдем есть.

Глава 29

Крекер проснулся среди ночи от легкой жажды. Протянув руку в изголовье кровати, сделанное в виде разнокалиберных полочек, он на ощупь поискал бутылку минералки, которую всегда ставил перед сном, но ничего не обнаружил. Вместо этого ладонь наткнулась на скользкую бугристую стену. Димон испуганно отдернул руку, на пальцах которой осталось неприятное тактильное ощущение, словно он погладил край надгробия.

Крекер попытался разглядеть, до чего он дотронулся, но в комнате было слишком темно. Хоть он и зашторивал обычно на ночь окна, все же рассеянный свет просачивался в щели, и можно было видеть очертания предметов. Сейчас же казалось, что сквозь те самые щели между занавесками сочится густая чернильная темень.

Димон поднялся с кровати и, выставив вперед руки, медленно двинулся к кухонной зоне за бутылкой воды. Звуки его шагов фальшиво звучали в вакуумно-мертвой тишине, растекавшейся по квартире. Шарить руками по стене в поисках выключателя он не рискнул: ладонь еще до сих пор зудела, сохраняя шершавое прикосновение, а по позвоночнику снизу вверх полз ледяной язычок страха. В память навязчиво полезли россказни Ивана про мистификации, прочитанные им в дневнике Скво.

Споткнувшись о край ковра, а затем о табуретку, чертыхаясь и потирая ушибленное колено, Димон наконец добрался до кухни. Здесь он смог различить едва заметные контуры мебели и холодильника и поскорее включил боковую подсветку под навесными шкафами. К его удивлению, длинная яркая лента, опоясывающая шкафчики, ни на йоту не осветила кухню, а вместо этого принялась медленно тускнеть. До конца она не погасла и осталась подрагивающей темно-желтой нитью, не дающей света.

Димон наугад сделал несколько шагов в угол, где должен был находиться холодильник, и, к своей радости, задел рукой прохладный пластик. Он открыл дверцу в надежде, что это даст немного света. Изнутри дохнуло теплом и затхлостью, а небольшая боковая лампочка тут же начала потрескивать и гаснуть. Дима с колотящимся сердцем обернулся к кухне – здесь было все так же темно, слабый свет из холодильника будто так и остался внутри, ровно ограниченный своим вместилищем. Минералки там не оказалось. Вместо этого на пустых стеклянных полках пузырилась какая-то бесцветная слизь.

«Да я же сплю!» – наконец понял Димон, захлопывая дверцу. Он думал, что страх тут же исчезнет, но почему-то стало только хуже. Проснуться не получалось, а жажда, тем временем, становилась все нестерпимее. Горло горело, и становилось трудно дышать. Дима снова распахнул холодильник и с ужасом взглянул на жижу, шевелившуюся на стекле. Неужели придется пить это? Пусть даже и во сне?

Губы его слиплись, во рту стояла желчная горечь, заныли зубы. Дрожащими пальцами Димон потянулся к слизи, и к горлу подкатил мерзкий комок. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Дима зачерпнул ладонью слизь и, давясь от приступов тошноты, поднес ко рту…

Он проснулся поперек своей широкой кровати. Почти съехавшая с нее подушка была влажной от пота, одеяло и простыня перекручены. Пить действительно хотелось очень сильно.

Дима сел на кровати и сразу обернулся к изголовью: в полумраке отчетливо угадывались разного размера ячейки, в которых очень удобно было оставлять на ночь воду, книгу, мобильник и другие мелочи. Бутылки с минералкой сейчас не было: видимо, забыл поставить. Отфыркиваясь, чтобы прогнать остатки дурного сна, Димон поднялся с кровати и отправился в зону кухни. Здесь тоже было достаточно хорошо видно, можно было даже не включать свет. Тем не менее Дима зажег боковую подсветку и пару минут с удовлетворением таращился на ярко горящую ленту, от которой по кухне разливался мягкий белый свет. Затем он открыл холодильник, усмехнулся, увидев чистые стеклянные полки, и вытащил газированную воду.

Не отрываясь от горлышка, Димон с наслаждением разом выхлебал целую полулитровую бутыль минералки, взял еще одну про запас и, проходя в туалет, швырнул ее на кровать. Возвращаясь обратно, он мельком взглянул в овальное коридорное зеркало. Что-то показалось ему странным, и он вернулся на пару шагов и уже более внимательно посмотрел на свое отражение. Оно ответило ему взглядом, полным ненависти, и Дима, опешив, отступил к противоположной стене. Отражение не повторило его движение, а вместо этого, наоборот, приблизилось к стеклу. Его лицо посерело и потрескалось, как засохшая грязь, и только глаза блестели и продолжали источать ненависть.

Особенно неприятно Диме было от того, что в зеркале отражалось не его родное лицо. Пусть он уже привык к новой внешности – сейчас он особенно ясно ощутил, что лицо и тело ему не принадлежало и что он занял чужое место. Казалось, это не его взбесившееся отражение перестало подчиняться законам физики, а просто кто-то жуткий пытается проникнуть сквозь стекло. Ноги приросли к полу. Димон вжался спиной в стену и, стуча зубами, наблюдал, как существо с глиняным лицом, дергается за стеклом, осматривает края зеркала изнутри и ищет выход, возя серыми потрескавшимися ладонями по поверхности. Но пути наружу не было, и оно, исказив лицо в гримасе ярости, принялось скрести по нему когтями. Сухая глина комками посыпалась с перекошенного лица, и по мере того, как существо слой за слоем обдирало грязь, из-под нее освобождалось лицо самого Крекера: оставленное в прошлой жизни, в прежнем мире. Но не таким он его запомнил. Сейчас на него глядели бельма мертвых глаз из-под набухших синюшных век трупа. Щеки покрывала гниль, бесцветный рот был разорван в двух местах. Мертвец из отражения заелозил почерневшими руками по стеклу, размазывая слизь, заскребся длинными, кривыми ногтями, и наконец зеркальная гладь раскололась и побежала трещинками. Труп с лицом Крекера улыбнулся рваным ртом и принялся расковыривать проход.

Димон пытался двигать одеревеневшими руками и ногами, чтобы оторвать себя от стены, но не мог пошевелиться. Он беззвучно хватал ртом воздух, чувствуя, как снова одолевает его мучительная жажда, как дерет горло и хрустит на зубах песок. Мертвец колотил в треснутое зеркало, и с каждым ударом стекло все больше выдавалось вперед, осыпаясь мелкой блестящей крошкой, пока наконец в образовавшуюся дыру не просунулась черная гнилая рука. Дима еще раз судорожно вдохнул и снова проснулся у себя в постели.

Все было, как в первый раз: сбитая подушка, скрученное одеяло. Полумрак и полки в изголовье. Но на этот раз в одной из ячеек стояла заветная бутылка минералки. Утолив жажду, Димон тут же включил свет и очень долго сидел на кровати, глядя в одну точку, ожидая, не начнется ли очередная мистическая жуть, но, похоже, на этот раз он все-таки проснулся окончательно. Только, вопреки его ожиданиям, сон не рассеялся с наступлением утра, оставив на память лишь бессвязные обрывки бреда. Дима помнил все до мельчайших подробностей, вплоть до потрескивания, что издавала гаснущая лампочка в холодильнике. Он ощущал на пальцах липкую слизь, которую чуть было не проглотил. И, как только он закрывал глаза, перед внутренним взором вставало его собственное мертвое лицо.

* * *

– Здорóво, входи, – Димон отступил назад, впуская в квартиру Ивана, топтавшегося за дверью с мрачным лицом. – Что-то видок у тебя тухлый.

– Ну да, не цвету, не пахну, – буркнул Ваня, проходя внутрь и со скептическим любопытством оглядывая новую студию Крекера. – А ничего тоже так устроился. Похоже на прежнее место. Зачем надо было менять?

– А затем, что не хочу, чтобы за мной кто-то наблюдал, – сварливо ответил Крекер и, усевшись на корточки перед невысокой этажеркой, принялся что-то искать. – Вот, на тебе гостевые. Еще пока не все разложил, обживаюсь только.

Он сунул в ноги товарищу пару смятых тапок.

– Да я босиком похожу. У тебя тут на удивление чистенько. Даже странно. А это что? – он без особого интереса махнул рукой на завешенный покрывалом плоский предмет, стоящий при входе у стены.

– Да так. Лишний предмет интерьера.

Иван разулся и, проигнорировав домашнюю обувь, с ухмылкой прошел в кухню, где принялся выставлять из сумки пиво на высокий стол, сделанный в виде барной стойки.

– Так чего ты тухнешь-то? – раздался голос за спиной: Димон, опершись на дверной косяк, лениво наблюдал за возникновением на столе пива.

– Да все думаю, на хрена я сюда приперся. В мир этот чудесатый.

– Ну, за бабой, насколько я помню, – хмыкнул Крекер, проходя наконец в кухню и усаживаясь за стойкой.

– Верно, – кивнул Иван и, усевшись напротив, скрутил горлышко у бутылки. Пиво зашипело, и из горлышка поползла пена. – Долбодятел я.

– А что она, никак?

Иван молча покрутил головой. Затем, в несколько глотков прикончив бутылку пива, язвительно заметил:

– Она ж на тебя запала. Я потом уже понял, – он бросил тяжелый взгляд на приятеля, который тут же опустил глаза. – И ты запал, я же вижу. Зашибись просто.

Друзья на какое-то время замолчали. Крекер откупорил пиво и с жадностью присосался к горлышку.

– С бодуна что ли? – поморщился Ваня.

– Нет, просто пить хочется. И спал паршиво.

– Ну да, я забыл, ты же теперь не нажираешься. А чо тогда? Совесть мучает?

– Да лучше бы совесть, – скривился Димон. – Мне тут снится какая-то невыносимая хрень.

– Тут? На этой квартире? Нехорошая квартира?

– Да нет. Тут – здесь. Ну, в Заоконье.

Дима допил первую бутылку и тут же приступил ко второй.

– Веришь, нет, но мне там у нас никогда такой бредятины не снилось. И страшно не было.

– Тебе снятся кошмары?! – Иван сделал большие удивленные глаза.

– Кошмарные кошмары. Я даже не знал, что такое может быть. Я иногда засыпать боюсь.

– А почему, как ты думаешь? Это из-за того, что мы не на своем месте?

– Да откуда ж я знаю?

Спокойный разговор нарушила громкая трель звонка. Димон от неожиданности подскочил на месте.

– Что это? Чего ты прыгаешь? – хихикнул Иван.

– Домофон. Никак к звуку не привыкну. Там пиццу, наверное, привезли, – сказал Крекер, сполз с высокого стула и отправился открывать. – Какое счастье, что у них тут тоже есть пицца. Кстати, она даже вкуснее!

Через пять минут друзья уже хрустели тонкой ароматной пиццей с запеченной корочкой и запивали ее пивом.

– Так почему кошмары-то снятся? – напомнил Иван, отломив себе очередной румяный треугольник и любовно глядя на золотистые нити сыра, потянувшиеся за порцией.

Димон снова соскочил со стула, подошел к высокому окну и приспустил жалюзи: шальное мартовское солнце то пряталось, то неожиданное выстреливало ему в глаз ярким лучом, отчего приходилось постоянно морщиться. Убедившись, что теперь его место находится в тени, Крекер вернулся к столу.

– Ты будешь смеяться, но мне кажется, что ты был прав насчет мистификаций. Здесь что-то странное происходит. Этот мир все-таки отличается от нашего не только историческими событиями и отсутствиями некоторых известных людей.

– Ты серьезно сейчас? – Ваня вытаращился на товарища, от которого в последнюю очередь ожидал веры в сверхъестественное.

– Вполне. А ты разве не замечал ничего такого?

Иван пожал плечами.

– Нет. Я помню, что писала Скво. Но я так до конца и не разобрался, фантазировала она или нет. Когда меня в тот раз прорвало и я начал все выбалтывать, она как-то не стремилась подтвердить, что в дневнике была правда. Она меня просто отшила.

– Ну это ты тогда зря, конечно, – протянул Крекер. – Неподходящий момент. Хотя, как тут поймешь, когда подходящий…

Он многозначительно замолчал, поднял очередную бутылку и чокнулся ею с воздухом. Иван повторил его жест.

– Так что тебе снилось? Расскажешь?

* * *

Димон вначале без особого желания принялся рассказывать приятелю о странных и страшных видениях, которые в последнее время стали частыми гостями в его снах. Он по-прежнему хорошо их все помнил, к тому же, некоторые повторялись. Он словно смотрел по ночам один и тот же фильм ужасов, состоящий из нескольких серий. Дима даже придумал основным из них названия: «Темень», «Зеркальный труп», «Старуха» и «Гипс». Он считал, что это хоть как-то помогает ему бороться с непреодолимой паникой, которую вызывает каждая из «серий». Вроде как посмеялся над своим страхом, и тот с позором отступил. Правда, ночами он про это забывал, и ему становилось не до смеха.

Описывая Ивану кошмарные картинки, сменяющие друг друга, он постепенно увлекался, и история все больше обрастала красочными подробностями. Единственное, Димон постеснялся признаться, что у его страшных снов есть названия. В «серии», которую он пометил как «Старуха», к нему являлась древняя, жуткого вида бабуленция с иссохшей кожей, впалыми щеками и черными провалами вместо глаз. Она оказывалась за любой стеклянной поверхностью, которая появлялась в процессе сна, и с душераздирающим звуком скребла ногтем по стеклу, постепенно процарапывая себе лазейку: почти, как труп с лицом самого Димона. В «эпизоде» с названием «Гипс» Крекер попадал в подвал, заставленный недоделанными гипсовыми скульптурами. Они были еще непросохшими и, когда он проходил мимо, протягивали к нему серые руки, касались влажными ладонями, оставляли меловые следы на его одежде, лице и волосах. Отбиваясь от оживших статуй, Димон отходил все глубже и глубже в подвал. Под ногами противно хрустела шелуха из-под семечек, рассыпанная в таком количестве, словно миллиарды мышей грызли их непрерывно в течение года.

– Но начались-то сны на этой квартире? – уточнил Иван, отодвигая от себя последний кусок пиццы. Аппетит куда-то пропал.

– Вроде, да.

По правде сказать, Дима до конца не был уверен, что все это ему снилось. Слишком уж реальным было все происходящее, слишком четким и запоминающимся. Оно не смазывалось и не забывалось с пробуждением. Напротив, каждое странное видение копилось в памяти, наматываясь на мозг очередным липким витком сахарной ваты, и Крекеру начинало казаться, что через какое-то время он разучится отличать эти бредовые сны от реальности.

– Ты спросил, что там у входа замотанное стоит, – сказал Дима, оборачиваясь в сторону прихожей. – Так вот, я зеркало коридорное снял, я его уже днем боюсь. Блин, я вроде не шизик, но такой бред несу.

– Да ладно тебе, – Ваня перегнулся через стойку и ободряюще похлопал друга по плечу. – После того, как мы сюда переместились, мне уже ничего бредом не кажется. Вдруг этот мир на самом деле очень сильно отличается от нашего? Вот именно этими странностями? А не историей и географией.

– Ну, другое дело тогда, – иронично процедил Димон. – Тогда мы точно не зря старались сюда попасть. Есть хоть на что посмотреть. Например, на свой труп в зеркале.

Ваня не выдержал и прыснул.

– Ага, очень смешно, – миролюбиво сказал Крекер и сосредоточенно наморщил лоб. – Я вот что думаю. А вдруг с той стороны мое тело умерло?

– Чего? – протянул Иван, недоверчиво глядя на товарища.

– Ну, вдруг Дерек умер, находясь в моем теле? И поэтому я вижу себя мертвого. И именно поэтому он не выходит на связь. Может, он давно там уже лежит в моей квартире…

– А остальная дрянь тебе почему снится?

Димон несколько секунд удивленно таращился на Ивана, затем пожал плечами.

– А черт его знает. Хотя есть мысль, но она тоже бредовая…

– Слушаю, – буркнул Ваня, увидев, что Крекер угрюмо замолчал и продолжать не собирается. – Давай, давай. Сказал «А», говори «Б».

– Ну, это опять всего лишь гипотеза. Вдруг это наследие Дерека? Смотри, вот мы перенесли астральные тела. Или кто-то назовет это душами. Мы же вообще до конца не понимаем, что это и как работает. А в новой голове – прежний мозг. А в нем – нейроны, в них информация хранится… Что, если наше перемещение – это как новая запись на старой кассете? А пленка уже такая заслушанная, и пробивается старое?

– Бу-у-у, – прогудел Иван, шумно отодвигаясь на стуле. – Вот это ты реально грузишь.

Он слез со стула, вытряхнул из опустевшей коробки в ведро обгрызенные края пиццы и, захватив каждой рукой по две пустых бутылки пива, поставил их вниз под раковину.

– Какой удобный гость, – ухмыльнувшись, заметил Крекер.

– Да не люблю, когда едой воняет, а самой еды уже нет.

Димон открыл себе и товарищу еще по одному пиву, и Иван снова расположился напротив.

– В астральных телах и тем более в нейронах я уж точно ничего не понимаю, – сказал Ваня. – Но ты же у нас врач, тебе-то все известно.

– Да какой я врач, – огрызнулся Димон. – Забыл я все. Но что-то вот из анналов памяти просочилось. Главное, я даже не знаю, что хуже. То, что тут всякая хрень фантастическая творится, или то, что у нас в головах скоро все постирается и мы себя потеряем.

– Да ну тебя, блин! Я все-таки за то, чтобы верить в хрень. Эх, с Мицей бы поговорить про ее записи. Что ж я так неаккуратно-то?..

Друзья какое-то время сидели молча.

– Ты как, работаешь? – наконец спросил Дима. Иван кивнул. – Все там же? Торгованишь?

Получив утвердительный ответ, Димон усмехнулся.

– Ну и я поисками занялся. Хочу раз в кои-то веки в офисе поработать. А то, что я там сидел дома, окислялся, что тут.

– Программером?

– Ну да. Или айтишником. В общем, что-то в этом роде, – Димон обернулся к комнате и махнул рукой в сторону рабочей зоны: – Сижу, штудирую местные языки программирования. Разбираюсь.