Читать книгу "Заоконье: случайный код"

– Сильно отличаются?

– Да нет, принцип один и тот же. Справлюсь. Один на Джава похож, другой на Питон…

– Ой, можно без матерщины? – смеясь, поморщился Иван. – А то я тебе про запчасти для авто как начну рассказывать.

– Да ради бога, – рассеянно сказал Димон, открывая компактный ноутбук, притулившийся на стойке. – Предложение тут очень интересное пришло. Зовут меня на работу – угадай куда?

– В госдуму? В мэрию?

Димон довольно хохотнул.

– Ну, почти рядом. В тюрягу программистом, прикинь?

Глаза Ивана расширились, и он торжественно развел руками.

– Ничего себе! Как это ты на них вышел?

– Да не помню даже. Надо было тестовые задания сделать. Я подумал, что, скорее всего, это кидалово – ты им все сделаешь, и они просто воспользуются, а тебя пошлют. Но я все равно учусь, поэтому плюнул да сделал. А через какое-то время, когда я уже и забил на них, мне ответ пришел – позвали на собеседование. Одно я уже прошел по видеосвязи, анкету еще заполнил подробнейшую. Теперь зовут на очную встречу. Любопытно до чертиков, поеду обязательно.

– А делать-то что?

– А вот тут, кстати, никакой конкретики. Общие фразы только, как в описании вакансии. Думаю, что-то с безопасностью связано. Что там еще может быть? Кстати, зарплата такая приятная.

– В тюрьме? Зарплата? – Иван недоверчиво хмыкнул.

– Так ты забыл? У них тут все тюрьмы частные. Эта называется… – Димон наморщил лоб и, глядя в ноутбук, с запинкой прочитал: «Образцовое исправительное учреждение имени М. Ахляйтнера». Понятия не имею, кто это.

– И что, ты даже не поискал на просторах интернета? – скептически процедил Ваня. – Я тебя не узнаю.

– Поискал, конечно. И узнал оттуда, что М. Ахляйтнер – это учредитель и руководитель образцового исправительного учреждения…

– … имени М. Ахляйтнера! – друзья грохнули хохотом. – Замкнутый круг!

Их веселье прервал короткий звоночек на мобильном Ивана. Тот сразу посерьезнел и схватился за телефон.

– Что еще? – удивился Крекер.

– Это Скво! – пробормотал товарищ, трясущимися руками пытаясь открыть сообщение. – Мица. Она встретиться хочет и поговорить!

– О, на ловца и зверь бежит…

Иван какое-то время во все глаза пялился на экран, и лицо его вытягивалось.

– Причем, с нами обоими, – наконец сквозь зубы процедил он, поднимая недобрый взгляд на Димона.

Глава 30

– Ого, здесь и мужчины есть? – с удивлением заметила Стерхова, вертясь на стуле и во все глаза разглядывая столовую и ее посетителей. Как же странно было видеть и вблизи, и вдаль: ярко, четко, вплоть до мельчайших подробностей, до трещинок на стенах. Просторный и светлый обеденный зал был отделан в персиковых тонах, и его наполняли ароматы приправ и свежей выпечки. Оникс с Лидией заняли небольшой столик на четверых, но к ним пока никто не подсел. У обеих на подносах дымились тарелки с ярко-красным борщом, украшенным добротным шлепком сметаны, и золотистый плов. Посередине столика стояла плетеная корзинка с еще теплыми ломтями белого и черного хлеба. В двери тюремной столовой тем временем вливались веселые заключенные: по одиночке, парами и по несколько человек. Брали на выдаче подносы с обедами, рассаживались по свободным местам, не деля пространство на свое и чужое. За одним столом располагались и мужчины, и женщины, никто не ругался и не спорил.

– Да, мы тут все вместе, – радостно подтвердила Лидия, пододвигая к себе борщ и выуживая из корзинки черную горбушку. По дороге в столовую она объяснила подруге, что называть ее теперь надо Эмма, по имени предыдущей носительницы. На волю все они выходили под именами тех, чье место заняли, и продолжали жить его жизнью. Нет, никто не запрещал менять круг знакомых или занятий, но тем не менее для окружающих они должны были остаться теми самыми людьми, которые когда-то преступили закон.

– Знаешь, Лид, ой, прости, Эмма, – сказала Анна Ивановна, размешивая в борще жирную сметану, – мне так это напоминает первый день в «Приюте»! Вы тоже тогда меня в столовую привели, рассказывали что-то. И я была такая же потерянная, не знала, что меня ждет, куда меня судьба забросила. И вместе с тем все было совсем иначе. Я еле ходила, ничего не видела, еда была такая невкусная…

– Ну здесь-то ты примерно знаешь, что тебя ждет! – возразила Эмма. – Какое-то время пробудешь в санатории, разберешься в особенностях этого мира, хотя он почти такой же. Затем тебя выпустят. Будешь какое-то время еще приходить сюда на работу, ну и потом отмечаться.

– Санатории, – усмехнувшись, повторила Оникс и принялась за еду. Кажется, такого вкуснейшего борща она даже дома в прошлой жизни не пробовала. Конечно, она была очень голодна, да и питалась последние несколько месяцев только пресной, без души приготовленной пищей, но все-таки у нее словно новые вкусовые рецепторы появились. А впрочем, наверное, так оно и было.

– Ну а что? – со смехом сказала Эмма, когда они пообедали. Бывшие старушки неторопливо пили компот, уходить никуда не хотелось. – Согласись же, на тюрьму мало похоже.

– Ни на что не похоже, – кивнула Оникс. – А где те заключенные, которых еще не перенесли? Неужели они тоже с нами?

– Ой, что ты! – Эмма сделала испуганные круглые глаза. – Они отдельно, конечно же. Они, знаешь, какие злющие? Ведь они в курсе, что их ждет! Они перенесенных лютой ненавистью ненавидят, их в строгой изоляции держат. Это в доме престарелых они уже слабенькие, и на них персоналу наплевать, их пальцем ткнешь, они на спину завалятся. А здесь это отчаянные головорезы. Я тебе, может, потом расскажу, какие слухи про эту Оникс ходили. Хотя вообще-то про прошлые подвиги заключенных говорить запрещено.

– Ох ты, господи, – всплеснула руками Стерхова. – Я что, убийцей какой-то была?

Эмма какое-то время, раздумывая, молча смотрела на подругу.

– А может, и правда не стоит нам знать, что наши предшественники натворили. Я, например, никогда не пыталась выяснить. Зачем мне это? Я же этого не делала.

– Ты скажи мне, Лидуш, прости, Эмма, – снова поправилась Оникс, – мне ж это не снится? А то ведь меня там в «Приюте» ночью куда-то отвезли, на кресло усадили, я уж было подумала, что меня усыпить, как собаку, собираются. Может, я все еще сплю просто?

– Так со всеми это было. Всех ночами уводили, чтобы остальных раньше времени не баламутить.

– Ну так как же можно было нас-то об этом не спросить? Хотим ли мы этого переноса? Конечно, я не спорю, тут очень хорошо, – торопливо заговорила Оникс. – Но почему же не спросили? Там же родные мои, Боренька, внуки…

Столовая потихоньку пустела, заключенные относили пустые подносы к мойке и уходили.

– Пойдем-ка мы тоже. Сейчас у нас небольшая пауза, можно вздремнуть, можно просто посидеть, а потом – трудиться, – сказала Эмма, поднимаясь из-за стола. – Давай покажу, где поднос оставить, потом в комнате у тебя посидим, поболтаем еще. Тебя куда на работу определили?

– Я пока не знаю, – Оникс пожала плечами. – Может, швеей.

– Ну и отлично.

Женщины вернулись в комнату к Стерховой. Эмма скинула тапочки и почти по-детски влезла с ногами на кровать.

– Садись сюда, – позвала она. Оникс осторожно присела рядом.

– Никогда бы не догадалась, что ты бабулька, – усмехнулась она, глядя на омолодившуюся приятельницу.

– Так я уже и не бабулька! – деланно возмутилась Эмма. – Это поначалу кажется, что будешь находиться в этом теле, как в чужом, и мерить все прежними мерками. Но душа не стареет! Я каждый день вижу в зеркале свое юное лицо, чувствую силы в руках и ногах, мне легко дышать, я крепко сплю. Я не могу уже рассуждать, как семидесятилетняя старуха, я больше не думаю так. Ты поймешь потом, это действительно как перерождение!

Она говорила с восторгом, почти захлебываясь словами, и чем-то напомнила Стерховой Алин, которая бодро и радостно расписывала ей все прелести образцовой тюрьмы.

– Вот ты говоришь, почему нас не спросили. Ну как они тебя спросят, бабку почти в маразме, можно ли тебя пересадить в чужое тело в другом мире? Или тебе надо было еще объяснить, как они это с помощью компьютерных технологий делают?

Оникс даже съежилась от напора Эммы и убедительных доводов, которыми та ее принялась засыпать.

– А Боренька? Бореньку ж я больше не увижу…

– Ты, даже если бы в «Приют» не попала, могла бы его видеть только несколько лет! Кто знает, сколько нам там еще было отведено? А затем – все. Больше ты ни Бореньку, ни внуков, ни света вообще бы не увидела. Потому что конец пришел бы. А тут перед тобой целая жизнь! Молодость и красота, ты же на себя только посмотри, какая красавица, мне аж завидно!

Стерхова, опустив глаза, принялась теребить пирсинг на губе.

– А вот это мне снять-то разрешат? – робко спросила она.

– Да конечно, разрешат. Это ты! Можешь делать с собой что хочешь.

– А вот эту жуть черную как-то смыть можно? – Оникс подняла на Эмму несчастные глаза, вытянув перед ней руки в кружевных «перчатках». – И на щеке тоже.

– Если это татушка, то нельзя, конечно, – Эмма скривила рот. – Да и ладно. Ты бы знала, как тебе это идет! Говорят, у Оникс еще на теле и другие тату есть, ты еще не видела?

Стерхова с ужасом воззрилась на нее.

– Эх, нам бы Татьяну тут еще дождаться! – мечтательно обронила Эмма. – Ей-то точно не о ком горевать, она бы обрадовалась этому месту. Но тут не удивительно, что Оникс тебе досталась. Таня для своих лет очень бодрая и здоровая, пересели они Оникс в нее, она бы там буянить принялась. А ты и видишь плохо, и ходишь с трудом. Самое то для этой хулиганки.

Стерхова, на которую только сегодня навалились знания о переносах между телами и мирами, и которая еще не могла их никак осмыслить, испуганно слушала, с какой легкостью эта новая Лидия рассуждала обо всех этих чудесах и достижениях компьютерных технологий.

– Просто я все думаю: отжила ж я уже свое, – снова протянула Стерхова.

– Так подумай, какой шанс нам дали! Ах, сколько раз я уже в среднем возрасте думала: вот бы меня сейчас с моим опытом и разумом, да в те мои двадцать. Как бы все могло иначе закрутиться! Скольких ошибок бы избежала! И вот он, подарок судьбы. С мудростью, накопленной за семьдесят лет, снова стать юной девочкой. Когда уже научился ценить время, людей, жизнь! Кто сказал? Кажется, Оскар Уальд. Мол, трагедия старости не в том, что человек стареет, а в том, что он душой остается молодым. Нас спасли от этой трагедии!

Оникс молча слушала, глядя в одну точку и зажав рот ладонью. В словах Эммы было столько истины, но почему же, несмотря на это, все казалось таким неправильным?

– А мужчин тут сколько! Нас друг от друга даже не прячут, не запрещают общаться, – вдохновленно продолжала Эмма. – Молодые, красивые парни, аж глаза разбегаются.

– Ну бог с тобой, Эм! – поразилась Стерхова. – Они ж мне все во внуки годятся, как я могу на них смотреть по-другому?

– Да привыкнешь! – Эмма засмеялась. – Чем дольше ты здесь находишься, тем сильнее перестраиваются твои взгляды и ощущения. Ты словно соотносишь себя с окружающим. И когда постоянно видишь свое свежее, молодое лицо, чудесную кожу, нежные, ухоженные руки… – она скосила взгляд на обкусанные черные ногти Оникс, – молодые руки, в общем, то иначе начинаешь смотреть и на остальных. Внутри тебя что-то меняется, со мной так же было. И вот ты начинаешь видеть в этих мальчиках мужчин своего возраста, а то и старше.

По помещению прокатился мелодичный, но требовательный сигнал. Стерховой он напомнил звук в метро, возвещающий о прибытии поезда.

– О, пересменок кончился, нас зовут на работу. Я в небольшом сборочном цехе работаю, – сказала Эмма. – Да не пугайся, мы игрушки там делаем! Ты сиди пока тут, за тобой куратор должна зайти. А может, тебе еще денечек дадут в себя прийти. Тогда на прогулке увидимся вечером. Еще поболтаем, ты пока это перевари.

Эмма улыбнулась беззаботной улыбкой, легко вскочила с кровати, обулась и выпорхнула за дверь. Оникс, покачав головой, тут же поднялась и отправилась к зеркалу, где принялась разглядывать «полученную в дар красоту и молодость», отобранные у какой-то незнакомой ей женщины за неизвестные, но ужасные злодеяния.

* * *

Оникс с Эммой сидели рядышком в беседке за круглым столиком, грея руки горячим черным кофе в бумажных стаканчиках. Напиток источал легкий терпкий аромат, усиливая и без того разгулявшийся аппетит. Уже скоро их должны были позвать на обед, а пока девушки отдыхали на небольшой дневной прогулке. Остальные заключенные – мужчины и женщины – бродили по заснеженному двору, кто-то тоже занимал беседки. Все были одеты в одинаковые серые с оранжевой отделкой теплые комбинезоны на флисе и удобные зимние ботинки, в которых никогда не бывало холодно.

– Ну как? – улыбнулась Эмма и с любопытством взглянула на подругу. – Обживаешься?

Прошло несколько дней с тех пор, как Стерхова оказалась в новом мире, но за это время подругам не так часто выпадала возможность поболтать наедине. В первый день Оникс действительно дали отдохнуть и прийти в себя, а следующим утром Алин уже отвела ее в швейный цех, где девушка приступила к работе. К собственному удивлению, она взялась за дело с большим удовольствием, восстанавливая навыки и вспоминая все, что когда-то хорошо умела и любила. Какая же это была радость – снова смочь вдеть нитку в иголку без очков и чьей-либо помощи. Такая мелочь и такая непосильная еще недавно задача! Заправив швейную машинку нитью, Оникс какое-то время сидела над нею, с трудом сдерживая слезы, пока кто-то из заключенных не заметил это и не спросил, нужна ли помощь. Стерхова покачала головой и сжала зубы, чувствуя, что вот-вот заплачет, а девушка, проявившая участие, вдруг похлопала ее по плечу и сказала с коротким смешком:

– А, все понятно! Ничего, привыкнешь. К хорошему быстро привыкаешь.

Она вернулась к своей машинке, а Оникс, тихонько промокнув глаза, просунула под прозрачную лапку сложенную ткань и с наслаждением стала прокладывать по ней ровную тоненькую строчку. Впервые за долгие годы.

Стерхова как-то неожиданно для себя быстро влилась и в коллектив, и в новый распорядок, радуясь каждой ерунде, которой последние годы была лишена. Одно то, что теперь можно бегом подниматься по лестнице, уже доставляло большую радость. Добавить сюда крепкий сон и стопроцентное зрение – да что еще было нужно? Но на этом бонусы новой жизни не заканчивались. Красивое молодое лицо, глядящее из зеркала, с каждым днем становилось все привычнее и роднее. Уже не казались чужими тепло-карие глаза с веселыми искорками, озорные ямочки на щеках, белоснежные зубки. И мальчишеская стрижка, которую за всю долгую жизнь ни разу не носила Анна Ивановна, теперь так ей нравилась. Оникс даже почему-то не сняла серебряные колечки с нижней губы: поначалу боялась что-то повредить, а затем вроде как и привыкла. Черное кружево на левой щеке выглядело странно, но через какое-то время стало казаться красивым. Что-то менялось внутри, в самой душе, и та расправляла крылья, восставала и очень хотела жить.

– Смотрю, ты приободрилась, а? – Эмма шутливо толкнула подругу в бок. Руки Оникс дернулись, и кофе чуть не выплеснулся из стаканчика.

– Эй, полегче, – беззлобно ругнулась Оникс и улыбнулась. – Да, ты была права. Кажется, словно второе дыхание открывается.

Она вдруг оживилась.

– Знаешь, тут народ такой отзывчивый. Всегда подскажут, объяснят. Неравнодушные люди. Вроде даже я кого-то знала раньше, просто мы же почти не общались там, я больше с тобой да с Таней…

– Конечно, тут всегда помогают! Нам же делить нечего, мы все здесь в одной лодке, но в такой, хорошей лодке, которая плывет к очень твердой суше, – почти торжественно произнесла Эмма. – Ты извини, что я почти рядом не бываю, но меня теперь часто дергают наверх. Меня же вроде скоро выпускают!

– Вот как? – Оникс слегка загрустила. – А что значит, наверх?

– Ну, на самом деле, не наверх, просто так почему-то говорят, – пожала плечами Эмма. – Может, это по аналогии с карьерной лестницей, поэтому и наверх. Просто я буду продолжать работать, но уже не будучи заключенной. И сейчас какие-то документы оформляют, я тесты прохожу.

– Тесты? – ахнула Стерхова.

– Да не бойся! Ну надо же понять, насколько я уже разбираюсь в этом мире и не вызовет ли мое поведение косых взглядов и подозрений. Мы же все-таки изображаем бывших преступников, которые, попав в самое лучшее, образцовое тюремное заведение, исправились целиком и полностью. – Она помолчала и отхлебнула кофе. – Фу, остыл совсем… Я не так долго тут, но видимо, разбираюсь. Некоторым приходится учиться намного дольше. Ты не волнуйся, мы и потом не раз увидимся, я буду приходить.

– А где же ты будешь жить?

– Наверное, в квартире Эммы, если ее не изъяли. Сейчас как раз разбираются с этим. Жилье могли забрать, вначале же не знали, в какую тюрьму ее посадят. Здесь у них на заключенных буквально тендеры устраивают. Каждая колония или тюрьма бодается за право захапать побольше преступников. И желательно тех, что попроще. Не наш случай.

– Боже мой, а зачем? – изумилась Оникс. Она тоже сделала глоток и выплеснула ледяной кофе за ограждение беседки. Темно-коричневые брызги усеяли белоснежный искристый сугроб.

– Ну как зачем? Чем больше заключенных, тем лучше финансирование, особенно, если эти заключенные в итоге выходят из заведения достойными членами общества. За высокие показатели по исправлениям – дополнительные вливания. Тюрьма Ахляйтнера вообще на очень хорошем счету! Преступность уменьшается, рабочая сила увеличивается.

Стерхова с интересом слушала, во все глаза глядя на воодушевленную Эмму. Находясь тут несколько дней, она уже надергала немножко информации, послушав то там, то сям, где-то даже сама задавая вопросы. Сейчас ее подруга фактически резюмировала все накопленные ею знания, расставляя по полочкам то, что пока никак не укладывалось в голове.

– Мы же не просто так все трудимся, не повинность отрабатываем. Нам, по сути, и отрабатывать не за что! Руководство тюрьмы все понимает. Но со стороны это выглядит очень и очень достойно: преступники исправляются, работают и над собой, и на благо государства. А кто молодец? Правильно, образцовое исправительное заведение и, разумеется, его учредитель.

Новоиспеченная Оникс уже успела понять всю красоту и перспективу замысла того самого учредителя. Отщепенцы и моральные уроды, которых не гнушалась принимать к себе частная тюрьма Ахляйтнера, сами по себе, конечно, не принесли бы столько пользы, сколько получившие шанс на еще одну долгую жизнь бывшие старики. Настоящие преступники едва ли вложили бы десятую долю сил в работы, которые здесь были организованы, и, скорее, саботировали бы любые попытки привлечь их к общественно-полезному труду. И уж об исправлении тут не было и речи: сюда стекались конченные отморозки. Таких не всегда рисковали брать другие частные тюрьмы, которые очень трепетно относились к своей статистике. Поэтому путь для этих людей был, в основном, один – в государственные исправительные учреждения: со скудной кормежкой, паршивыми условиями жизни и без шансов на скорое освобождение. Вот только все это содержалось за счет средств налогоплательщиков. Польза же от бесплатного труда заключенных образцовой тюрьмы перекрывала вложения таких средств.

– Как он вообще до такого додумался, – пробормотала Оникс, – этот Ах… Ахлярен?

– Ахляйтнер, – поправила Эмма. – Да не мучайся, его тут все, в основном, называют просто Магнус. Но ты, небось, еще в приюте слышала это имя.

– Слышала, точно, – кивнула Стерхова, смутно припоминая нервного молодого человека на большом мониторе, следящего за тем, как ее усыпляют.

– А как додумался – кто ж его знает? Гений же. Юное дарование, – Эмма шумно вздохнула. – Сейчас уже не такое юное, конечно. Лет десять прошло с тех пор, как внедрили его систему и та успешно заработала. До поры до времени. Но он придумал возможность этих переносов лет в пятнадцать, и тогда, говорят, тут о нем просто чуть ли не в трубы трубили, жаль только, что нельзя было этого делать за пределами тюрьмы. Для непосвященных Магнус был просто одаренным богатым мальчиком, который разработал успешный проект по снижению преступности.

– А ты чего занервничала? – спросила Оникс, заметив, что Эмма напряглась и понурилась.

– Да я ж говорила, тесты еще предстоят и собеседование.

– Он что, сам собеседует? – ахнула Стерхова. На многих заключенных имя Магнуса почему-то производило негативное воздействие, повергая их в тревогу и уныние.

– Да, – вздохнула Эмма. – Собеседует всегда лично. Кажется, это уже просто традиция, но так тут повелось. Не знаю даже, на что он смотрит. И вроде совсем молодой парень, лет двадцать пять-двадцать шесть ему сейчас, но меня буквально трясет, когда я об этом думаю.

– А чего ж ты боишься? – поразилась Оникс. Он долгого сидения начали стыть ноги, и она принялась тихонько притопывать ими под столом. Можно было уже возвращаться в камеры и досиживать до обеда там, но хотелось как можно дольше побыть на воздухе. – Ты же ни в чем не виновата. Тебе не надо ничего доказывать!

– Да знаю я, – отмахнулась Эмма. – Но вот нервничаю и ничего не могу с собой поделать. Мне все представляется, как он скажет, что я вообще для этого мира не подхожу, и обратно отправит.

– Так ты ж сказала, это технически невозможно!

– Так и есть, – Эмма издала нервный смешок. – А я все равно боюсь.

– Что, были случаи? – приглушив голос, спросила Оникс.

– Я про них не слышала. Но вдруг я первая буду? А мне здесь так нравится, так нравится!..