Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

XLIII. Именинный пир

Часу в восьмом вечера к Трифону Ивановичу начали съезжаться гости. К этому времени будуар Акулины был уже заперт на ключ и двери его заставлены стульями. Сама Акулина, просто одетая в синее кашемировое платье, суетилась в столовой, расставляя на большой поднос чашки и стаканы. В прихожей раздавались звонки за звонками. Лавочные мальчики отворяли двери и принимали от гостей верхнее платье. Гости, все больше мужчины, соседи Трифона Ивановича по лавке, являлись непременно с приношением сладкого пирога, кланялись, поздравляли именинника со днем ангела, вручали ему «хлеб-соль» и чинно садились в ожидании игры в карты, заводя друг с другом разговор о плохой торговле, о церковных певчих, о рысистых бегах на Семеновском плацу, о басистом дьяконе, о цене солонины или судачины. Без хлеба-соли явился только приходский священник, отец Андрей, в светлой коричневой рясе. Акулина подавала им чай на подносе. Сзади ее шел лавочный мальчик с корзинкой печенья. Акулина каждому гостю кланялась и непременно приговаривала нечто вроде следующего:

– Подлейте сливочек-то в стаканчик. Сливки у нас хорошие, от чухонца, и такой чухонец совестливый. А то вот с ромцем и с лимончиком.

– Нет, я так… Так лучше.

– Да полноте… Что за радость – пустой чай! Ну, с вареньицем… У нас два сорта варенья: одно послаще, другое покислее. Кто какое любит.

– И насчет варенья благодарим покорно.

– Какие вы, право, спесивые. Ужасти.

Гости косились на нее. Некоторые подталкивали друг друга и спрашивали:

– Эта евонная мадам-то?

– Должно быть, эта. Баба основательная. Сумел откопать себе купидона.

Иные вглядывались в нее пристально и, по уходе ее, шептали друг другу:

– Грехи! А все ведь бес… Он искушает.

– Грехи-то пес с ними… Кто Богу не грешен? А не обобрала бы как липку. Баба телесная и из себя пронзительная. Как эдакой откажешь…

– Не думаю, чтобы обобрала. Ведь он мужик-кремень. Рубль-то раза три перевернет, перед тем как его растопить. А впрочем…

Трифон Иванович поминутно выходил в кухню, отводил Акулину в сторону и тихо говорил ей:

– Ты насчет разговоров-то с гостями поменьше… Держи себя в аккурате.

– Ах ты, господи! Да неужто же мне рот замазать? Ведь я угощаю, – отвечала Акулина.

– Ну, довольно, довольно. Я ведь только так сказал.

Вскоре явились родственники. Они явились вместе, хотя состояли из двух семей и жили на разных квартирах: сестра Трифона Ивановича, вдова Василиса Ивановна Куролесова, с сыном Николаем и ее дочь, племянница Трифона Ивановича, Анна Семеновна Бабунцова с мужем, купцом, торгующим сушеной и соленой рыбой. Сестра Трифона Ивановича, сухощавая, очень уж пожилая женщина в темном шелковом платье, в ковровом платке на плечах, в туго стянутой шелковой повязке на голове и в длинных бриллиантовых серьгах, поздравив брата с ангелом и, вручая ему сладкий пирог, хоть и расцеловались с братом троекратно со щеки на щеку, но начала с сетования.

– Забыли вы нас, братец, совсем забыли. С Рождества ведь глаз не показали, словно мы не сродственники, а прокаженные какие-то, право, – говорила она. – Не хотела я к вам и идти сегодня, да так уж только, по своей доброте.

– Да ведь когда же мне?.. – отвечал Трифон Иванович. – Ну суди сама: целый день с утра в лавке, вечером счета торговые рассматриваешь.

– Знаю я эту лавку-то! Знаю я эти счета-то! Конечно, вам теперь, может быть, не до того, но все-таки могли бы хоть на минутку-то…

– Да полно, Василиса Ивановна. Что ты такое говоришь! Ты уж говоришь что-то не дельное. Сама-то ты когда у меня была? Ведь, как говорится, с морковкина заговенья я тебя у себя не видал.

– Я женщина, женщина больная, с меня нечего взыскивать, а ты дело другое – ты мужчина. Все ходил, ходил, а тут вдруг словно заколодило.

– У вас, маменька, дяденька все-таки хоть об Рождестве был, – заговорила племянница Анна Семеновна Бабунцова. – А мы и об Рождестве не удостоились этой чести. Хоть бы плюнуть зашел, так и то нет, а ведь отец крестный Васенькин-то. Даже и крестника благословить не зашел.

– А ты была у меня?

– Истинный Христос, была, но ваша ключница сказала, что вас дома нет. В воскресенье была. Муж тоже был у вас об Рождестве, а вы заспесивились.

– Ну что тут за счеты! Сквитаемся на том свете угольями… – перебил муж племянницы, Евлампий Алексеевич, и прибавил: – Чего в прихожей-то топтаться зря? Пироги отдали и проходите в горницы.

– Милости просим… Прошу покорно, – приглашал Трифон Иванович и, распахнув дверь, повел родственников в гостиную. – Сестрица Василиса Ивановна, садись вот на диванчик. На диванчике-то будет поспокойнее. Садись и ты, Аннушка, – обратился он к племяннице.

Племянница расправила на себе дорогое шелковое платье, тронула рукой бриллиантовую брошку на груди, пощупала таковую же звездочку-шпильку в прическе, пробуя, не потеряла ли их, и села рядом с матерью. Трифон Иванович и сам подсел к ним.

– Многие меня теперь винят, что я не хожу по гостям, – говорил он. – А такие мои теперь годы, чтоб по гостям ходить? Целый-то день-деньской в лавке на ногах стоишь-стоишь, а придешь вечером домой, так рад, что до спокойного места добрался.

– Однако, дяденька, вас в цирке же видели, – возразила племянница.

– В цирке? Когда же это? – спросил Трифон Иванович и слегка покраснел, вспомнив, что действительно был в цирке с Акулиной, и прибавил: – Никогда я в цирке не был.

– Нет, были. Вас трактирщики Ковыляевы видели. Они не станут врать. Марья Дмитриевна сказывала, что вы с дамой были и рядом сидели.

– Ах да, да… Действительно был, но я был с одним иногородним покупателем… Нужно было его сводить и цирк ему показать на манер угощения.

– А этот покупатель дамского сословия?

Трифон Иванович не вытерпел и вспыхнул.

– Да что ты меня исповедуешь-то? – возвысил он голос. – Пришла в гости и исповедует. Кажись, для племянницы это даже и стыдно, чтобы так дядю…

– Анна! Оставь… Удержи язык… Ну чего ты? – остановил племянницу муж. – А Ковыляевы говорят облыжно: «С дамой рядом сидели». Может быть, и действительно сидел, но ведь в цирке дам много среди публики. Купила место и села рядом, так нешто ее отгонишь? Она за свои деньги, я за свои.

Показалась Акулина со стаканами и чашками чая. Сестра и племянница Трифона Ивановича так и вперили в нее свои взоры. Сам Трифон Иванович заерзал на стуле, закусил губу. От этой встречи он ждал чего-то необычайного, но необычайного ничего не произошло. Он боялся даже двусмысленной улыбки на лице сестры, но и улыбки не последовало, хотя Акулина усердно кланялась гостям и упрашивала женщин класть в чашки варенья побольше. Только когда Акулина отошла с подносом, то Василиса Ивановна, кивая на нее, спросила Трифона Ивановича:

– Эта у тебя, Трифон Иваныч, ключница-то, что ли? Ты ведь, говорят, ключницу себе взял.

– Эта, сестрица, – пробормотал Трифон Иванович. – Да и как не взять? Народу тоже ведь у нас много. Приказчики, мальчики… Пока был помоложе, с одной кухаркой справлялся и сам провизию закупал, а уж теперь как в большие-то года стал входить, так и не под силу по рынкам-то мотаться да о всякой съедобной малости заботиться. Ну и взял ключницу. Она женщина смирная, тихая, хорошая.

– Еще бы не хорошая! Чего еще лучше… А только отчего же ты, братец, не взял постарше?

– Да ведь старые-то нешто лучше? Со старыми-то беда. «Того делать не могу, этого делать не под силу». А молодая-то все вынесет.

– Еще бы…

– Ты, сестра, все с язвинкой, а, право слово, ничего тут нет особенного, – сказал Трифон Иванович.

– Я-то с язвинкой? Да что ты, что ты…

– Конечно же… А что попалась женщина молодая да красивая, так ведь что ж поделаешь? Не уродовать же ее… Да и не позволит. Она не позволит, да и муж не позволит. У ней муж есть, и муж строгий. Конечно, сплетни есть, я сам слышал, а ты сплетни-то не слушай. Мало ли, про кого какие сплетни сплетают.

– Ну, иди, иди… занимай гостей, а мы так посидим, – сказала Василиса Ивановна.

Трифон Иванович вздохнул легче.

– Фу, как гора с плеч… – проговорил он, уходя от сестры и племянницы, и отправился усаживать мужчин за карты.

XLIV. Каменный гость

К девяти часам вечера гости Трифона Ивановича были уже в полном сборе. Мужчины уже играли в стукалку и в мушку. Карточные столы были поставлены для них в приказчицкой. Число дам увеличилось еще двумя: пришел купец-рыночник с женой и свояченицей. Новопришедшие дамы подсели к сестре и племяннице Трифона Ивановича и затараторили. Среди гостей становилось оживленнее. Акулина держала себя скромно и старалась быть как можно внимательнее к гостям, особенно к родственникам Трифона Ивановича. Дамам она принесла поднос с орехами, изюмом и мармеладом и поставила все это перед ними на стол.

– Позабавьтесь-ка пока для скуки, – сказала она с улыбкой. – Зря-то ведь тошно сидеть, а потешить зубы для дам – это первое удовольствие. Сама дама, так уж знаю. Прошу покорно – погрызите покуда, а после у нас апелисины да яблоки на угощение пойдут.

Помявшись перед дамами с ноги на ногу, она наклонилась к сестре Трифона Ивановича и шепнула:

– А то, может статься, в укромном местечке наливочки выпить хотите, Василиса Ивановна, матушка? Так я живым манером спроворю.

– Нет, нет, что за наливочка, – отвечала та.

– А желаете, так выпейте. Я укажу укромное местечко. Да вот и другие дамы за компанию. Ведь я, собственно, к тому, что при людях-то иные дамы стыдятся пить.

– Не будем пить, не будем пить, – подхватили остальные дамы.

Вообще Акулине очень хотелось разговориться с дамами и в особенности с сестрой Трифона Ивановича, но те отвечали сухо и косились на нее. Попытки эти Акулина повторила несколько раз, но безуспешно. Раз только Василиса Ивановна, нахмуря брови, спросила ее:

– Да сколько же ты, милая, у Трифона Иваныча жалованья получаешь?

Акулина вспыхнула и замялась.

– Я-то?.. – протянула она. – Да как вам сказать… Сколько положат. Они добрые.

– Ну, иди, иди с богом… Я ведь так только, – сказала Василиса Ивановна, и, когда Акулина удалилась, она, обратясь к дамам, прибавила: – Вот какую кралю писаную завел себе братец на старости лет!

– Седина в бороду, а бес в ребро… – вздохнула в ответ жена рыночника. – Старые-то ведь хуже молодых. Баба видная. Что ж, может быть, он на ней и женится.

– Замужняя, говорят, так нельзя…

– И, матушка Василиса Ивановна! Нынче все можно, были бы только деньги. А за деньги разведут, от мужа отберут и в лучшем виде предоставят. Посоветуйте ему. Вы сестра, вы можете… Все лучше в законе, чем в беззаконии.

– Да что вы такое говорите, Варвара Петровна! – воскликнула племянница Трифона Ивановича. – Мы и так-то боимся, как бы она не обобрала его. Ведь он бездетный, ведь наследство-то нам после него должно прийти, а тогда уж и совсем пиши пропало. Нет, надо так стараться, чтобы выжить от него эту бабу. Одно только, что дяденька не сознается и виду не показывает, что с ней в грехе.

– Аннушка! Брось… нехорошо… ну, что об этом говорить! Тут девушка сидит. Ей даже и зазорно слушать такие речи, – остановила свою дочь Василиса Ивановна, но, когда Трифон Иванович показался в дверях, она поманила его, отвела в сторону и спросила:

– Братец, да где у тебя ключница-то спит?

Трифона Ивановича покоробило, но он отвечал:

– Да там, в кухне спит… Где же ей иначе спать?

– Да ведь в кухне кухарка.

– Да… В кухне кухарка спит. А ключница там… в коридорчике то есть, в темной комнатке стелется.

– А я думала, что вот там, где двери-то заперты, ее спальня.

– Где двери заперты, там у нас кладовая для провизии, ледника нет, чулан маленький, так куда ж провизию-то прятать? А покупаем нынче все оптом, чтоб дешевле выходило.

Василиса Ивановна пошамкала губами и, понизив голос, прошептала:

– Трифон Иваныч, смотри не запутайся со своей ключницей. Опомнишься потом, да уж поздно будет.

Трифона Ивановича взорвало. Он покраснел и так же тихо отвечал:

– Не понимаю, зачем ты мне это говоришь, сестра. Пришла в гости, а сама читаешь мне наставления, словно я маленький. Опять повторяю тебе, что ничего тут нет такого особенного и всяким бабьим сплеткам ты не верь.

– Ну да ладно, ладно. А только денежки-то береги, денежки-то…

Трифон Иванович махнул рукой и отошел от сестры.

В столовой, между прочим, Катерина накрыла уже закуску. Закуска была сервирована, действительно, на официантский манер, как обещала Катерина. Все соленья были нарезаны и аккуратно уложены на тарелках. Отлично вымытые и сложенные затейливыми конвертами салфетки украшали стол. Появилась даже такая посуда, которой у Трифона Ивановича не было. Водка стояла в хрустальных граненых графинчиках, икра и масло были положены в красивые фарфоровые лоточки.

– Откуда это у нас посуда? – шепнул Трифон Иванович Акулине.

– А это уж Катеринушка… Все она… Она всю эту посуду у полковницкого лакея выпросила. Ведь она сегодня с утра шаром катается.

– Молодец баба… Ей-ей, молодец!

Он вышел даже в кухню, потрепал Катерину по плечу и сказал:

– Спасибо за закуску, ловко приготовила.

Катерина улыбнулась и отвечала:

– Да уж мне только бы вам угодить, Трифон Иваныч.

После закуски гости, выпив малую толику, сделались как-то развязнее и, когда Акулина начала разносить на подносе фрукты, смелее посматривали на нее, улыбались и, заговаривая с ней, отпускали любезности вроде следующих:

– Какой ни выбирай апельсинчик, а уж краше самой госпожи ключницы не будет. Мастак хозяин… Умеет выбирать прислугу.

– Ну уж… что уж… Да как вам не стыдно! – жеманилась Акулина, а сама так и рделась как маков цвет.

Племянник Трифона Ивановича Николай Куролесов, поналегши за закуской на рябиновую, даже ходил по пятам за Акулиной, прищелкивал языком, украдкой дергал ее за платье и, восторгаясь ею, бормотал:

– Амур, а не Акулина Степановна… Купидон, а то подымай и выше.

– Да полноте вам, Николай Семеныч, – огрызалась Акулина.

– Нет, вы скажите мне, Акулина Степановна, где такие цветки лазоревые, как вы, расцветают?

– Хотите знать? Извольте: в Тверской губернии расцветают, а теперь и оставьте меня в покое. Трифон Иваныч вон и то сердится.

– Отстану, в лучшем виде отстану, только покажите мне ваш будуар. У нас в рынке ходят слухи, что дяденька вам будуар на первый сорт отделал.

– Ах ты, господи! Да приходите вы к нам как-нибудь в другой раз, тогда и покажу, и даже по-дамски вас в нем приму, а теперь нельзя. Ваша маменька-то уж и так зверем на меня смотрит.

– Эх, не на руки сей дельфин достался-то! – нашептывал ей Николай Куролесов. – Дай-ка мне дяденькины денежки да сего дельфина нерукотворенного на руки, так я…

– Что вы безобразничаете! Смотрите, Трифон Иваныч идет.

Подошел Трифон Иванович и шепнул ему:

– Ты чего тут около нее трешься? Оставь… не подавай виду. Ну что тень наводить! И так уж люди на меня и на нее, как на зверей, смотрят.

– Очень уж, дяденька, в этой самой Акулине Степановне аппетиту много! Страсть! Предлагаю, дяденька, выпить за ейное здоровье. Выпьемте.

– Иди и пей.

– Нет, с вами хочу. Бессмысленность выпивки будет, коли ежели и один.

Чтобы отвязаться от племянника, Трифон Иванович должен был выпить с ним и подошел к закуске. Николай Куролесов поднял рюмку и возгласил:

– За здоровье…

– Тсс… – остановил его Трифон Иванович. – Чего горланишь! Пей так. Пей без безобразиев.

– Для вас – извольте.

Они выпили.

– У меня, дяденька, свой собственный купидон есть, но куда хуже вашего!..

– Да замолчи ты, пожалуйста… Неужто другого разговора нет?

– Да ведь я тихо. Опять же, я, как человек при жадной матери, не имею оных средств для поддержания сметы моего купидона, а вы к племяннику скупитесь.

– Ну тя в болото! Отойти от тебя…

Трифон Иванович юркнул в сторону, но захмелевший племянник схватил его за рукав.

– Куда? Не пущу, дяденька. Пил я за вашего купидона, а теперь вы выпейте за моего купидона. Долг платежом красен.

Пришлось выпить и еще рюмку. Но тут выплыла из гостиной сестра Трифона Ивановича и подошла к закуске.

– Потешить нешто и мне беса рюмочкой мадерки, – сказала она.

– Да уж давно пора, Василиса Ивановна. Полно тебе дуться-то! – отвечал Трифон Иванович. – Три часа подряд сидишь и дуешься.

– Не дуюсь я… Что мне дуться! А тебя я жалею, что ты не по поступкам поступаешь. Ну к чему ты взял молодую ключницу?

– Опять? Ах, сестра, сестра! Да ведь я русским языком тебе говорил, что тут ничего нет такого, об чем ты думаешь.

Но в эту минуту в кухне загремела разбитая посуда и раздался пронзительный женский крик. Все вздрогнули. В дверях в столовую показалась Акулина с испуганным лицом и с криком:

– Муж приехал! Данило приехал! Трифон Иваныч, голубчик, не отдавайте вы меня ему! – бросилась к Трифону Ивановичу на шею и заплакала в голос.

Трифон Иванович стоял как истукан. На крик Акулины в столовую входили гости и останавливались в недоумении.

XLV. Конец именинного пира

Трифон Иванович не скоро пришел в себя. Акулина, обняв его руками за шею, все еще лежала у него на плече и рыдала. Он попробовал освободиться от ее объятий, но она взвизгнула и еще крепче уцепилась за его шею. Положение Трифона Ивановича было отчаянное. На него смотрели десятки глаз. Гости переминались, перешептывались, глядя на растерянного бледного хозяина и лежащую у него на плече рыдающую ключницу. Он попробовал что-то сказать гостям, но только пошевелил губами – слов не выходило. Только после значительной паузы мог он произнесть:

– Вот оказия-то! Ну, скажите на милость! – Наконец он стал уговаривать Акулину: – Да уймись ты, безумная баба. Ну, сядь… Сейчас мы уладимся. Господа! Помогите мне ее усадить хоть на диван, что ли, – обратился он к гостям.

С помощью гостей пришлось усадить Акулину на диван, но она повалилась вниз лицом и продолжала плакать. Прибежала из кухни Катерина, раскрасневшаяся от плиты и с засученными по локоть рукавами, и принялась ее уговаривать:

– Да полно, матка… Ну что ты срамишься и хозяина срамишь. Брось… Оставь… Эка важность, что муж приехал! Как приехал так, так и назад уедет. Ведь не съел же он тебя.

Тут же стояла и кухарка Анисья с ковшом воды, пробовала попоить из него Акулину и прибавляла:

– Даже очень тихо, смирно и учтиво приехал. Другие-то мужья-охальники как приезжают! А он хоть бы кислое слово сказал.

Трифон Иванович не знал, что делать. Он то поднимал руки к голове и гладил себя по лысине, то опускал их по швам. Пот с него лил градом. К нему подходили гости и спрашивали:

– В чем дело-то? Из-за чего это все произошло?

– Да глупость и ничего больше. Приехал к ней муж из деревни, а она его боится, – отвечал он. – Порченая баба. В деревне испортили.

– Чего же тут мужа-то бояться? Странно…

– Ах ты, господи! Да тут ничего и не разберешь.

Он беспомощно разводил руками.

– Побил ее муж, что ли?

– Да кто ж ее знает! Прибежала, как полоумная, обхватила меня за шею и начала выть. Прогнать просит мужа.

– Пьяный? – допытывались про Акулинина мужа гости.

– Ах, господи, да ведь я с вами вместе, – вздыхал Трифон Иванович. – Дело в том, что муж требовал ее к себе в деревню, ну а ей к нему в деревню ехать не хочется. Сами знаете, здесь жизнь легкая, а там, в деревне, тяжелые работы…

– Еще бы! А здесь чего уж легче! – пробормотал кто-то из гостей с усмешкой и отошел в сторону.

– Где муж-то ее? – спрашивали гости Анисью.

– Да в кухне стоит. Только что пришел. Прямо с чугунки. «Искал-искал, – говорит, – насилу нашел квартиру».

Гости высыпали в кухню. Там, прислонясь к стенке, стоял невзрачный, как говорится, плюгавенький мужичонка в полушубке и в валенках. Он был без шапки, с всклокоченной головой, пощипывал рыжеватую бородку, исподлобья посматривал на окружавших его приказчиков Трифона Ивановича и робко и односложно отвечал на их расспросы. У ног его лежали две котомки из пестряди. К одной из них были привязаны франтовские сапоги с набором, к другой гармония. Мужик был трезв. Страшного решительно ничего не было, и гости просто-напросто недоумевали, вследствие каких причин мужик мог произвести такой переполох.

Трифон Иванович вышел в кухню последним. Приказчики расступились, и он прямо подошел к мужику.

– Ты чего тут безобразничаешь? – начал он, наступая на него.

– Помилуйте, хозяин, я не безобразничаю, я к жене пришел.

– Пошел вон!

– Явите божескую милость… Я с чугунки… Дайте переночевать, ваше степенство, – кланялся мужик.

– Для ночлега есть постоялый двор. Туда и ступай.

– Вот и мы то же самое ему говорим, Трифон Иваныч, – откликнулись приказчики. – А он не внимает.

– Я к жене в гости, сударь, пришел…

– По гостям ночью не ходят. Твоя жена живет на месте, в услужении, в людях, а не на квартире. Проваливай!

– Да что вы, Трифон Иваныч, изволите с ним разговаривать! Прикажите его по шеям спровадить, и мы в лучшем виде… – предлагали свои услуги приказчики.

– Братцы! За что же это? Помилуйте! – взмолился мужик и весь как-то съежился. – Сударь, ваша милость, ведь ежели бы я безобразничал…

– Иди, иди. Нечего тут. Надевай на себя котомки-то.

– Пустите хоть в баньку или где в сарае переночевать.

– Какая тут банька.

Приказчики схватили котомку и начали надевать ему на плечи.

– Ваша милость! Господин хозяин! Я не вор. Меня вон Пантелей знает. Я муж… Акулинин муж. Дозвольте хоть с женой-то повидаться.

– На это день есть. Днем придешь и увидаешься. А теперь с богом!

К мужику подошел Пантелей и стал его выпроваживать.

– Иди, Данило Васильич. Ну, чего ты? Завтра днем придешь. Какая теперь жена! Ей не до тебя… У нас сегодня гости… Хозяин именины свои справляет. Уходи, уходи…

Он взял его за плечи и стал пропихивать в дверь на лестницу. Анисья выскочила на лестницу с лампой и стала светить. Мужика выпроводили. Приказчики вышли тоже на лестницу и посылали ему вдогонку ругательства.

Когда гости вошли в комнаты, Акулина уже несколько оправилась, сидела на диване и отирала глаза платком.

– Ушел, ушел твой муж, бабеночка. Выпроводили его… Не реви, – говорили ей некоторые.

– Встрепенись, матка! Что это, в самом деле! Вставай и угощай гостей, а то все пиршество расстроила! – уговаривала Акулину Катерина.

– Бабеночка-то какая славная и прозрачная! Совсем не по мужу, – толковали мужчины.

– Да уж и не по милому дружку, – слышался шепот.

Кто-то приставал к Акулине и спрашивал:

– Дерется он шибко, что ли? Хмельной, должно быть, нехорош?

Но Акулина не отвечала.

– Иди и подавай скорей гостям щиколат. Щиколат давно готов, – торопила Акулину Катерина.

– Да муж-то ушел? – спросила та ее.

– Ушел, ушел.

– Да ушел, ушел… – подтвердили гости. – Не бойся… Чего ты? Неужто бы он посмел что-нибудь? Мы все заступились бы.

Через несколько времени Акулина с заплаканными глазами разносила на подносе чашки шоколаду, кланялась и говорила:

– Выкушайте… Что ж вы не берете? Возьмите чашечку. Угощение самое генеральское.

Выскочившие из-за стукалки гости так уж и не садились больше играть после переполоха. Все только и говорили об Акулине. Передавались друг другу целые легенды о ней. Всякий молодец толковал на свой образец. На Трифона Ивановича посматривали с улыбочками. Какой-то пожилой купец подмигнул глазом и произнес:

– Учитесь, господа, и поучайтесь всему этому, мотайте себе на ус. А я вам вот что скажу: коли ежели кто хочет спокой иметь, то лучше десяток бабенок-беззаконниц на стороне завести, чем одну у себя в доме держать. Никогда у себя дома шуры-муры не заводите.

Трифон Иванович ходил как потерянный и избегал разговаривать с гостями. Родственникам и в особенности сестре он не смел и в глаза смотреть. Та, однако, поймала его, отвела в сторону и шепнула:

– Видите, братец, Трифон Иванович, дело-то и всплыло наружу. Шила в мешке никогда не утаишь.

Тот вспылил:

– Ну, всплыло! Ну что ж из этого? Ну, тебе какая печаль? Учить меня хочешь? Так не твое дело! Да и дожил уж я до таких лет, что из науки давно вышел.

– Тише ты, тише… – остановила его сестра. – Не скандаль уж хоть ты-то, а Акулина-то твоя завоет, да ты ей подвывать начнешь, так что ж это будет.

– Мое дело… Я в своем доме… – огрызнулся Трифон Иванович и, выйдя в кухню, распорядился, чтобы как можно скорей накрывали ужин.

Сестра Василиса Ивановна ужинать не осталась и уехала вместе с сыном Николаем домой. Тот был пьян и, прощаясь с дядей, сказал:

– А Акулина ваша, дяденька, такой портрет неописанный, что, одно слово, нимфа первый сорт.

Ужин прошел скучно. Трифон Иванович сидел молча, насупившись, и не угощал гостей. Ему было не до того. Гости после ужина тотчас же и разъехались.