Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

LVI. Сошлись

Трифон Иванович и Тычинкин вошли в довольно грязненький трактир на Лиговке. Там за столиком, около органа, их уже ждали Пантелей и Данило Васильев. Они пили чай. Данило Васильевич был одет в пиджак, жилетку и шаровары, засунутые в высокие сапоги гармонией, и по одежде напоминал старшего дворника. Баранья чуйка лежала около него на стуле. При входе Трифона Ивановича и Тычинкина Пантелей встрепенулся и ткнул в бок Данилу Васильева. Оба они встали и поклонились. Данило Васильев стоял, вытянувшись по-солдатски. Лицо его было сильно помято от вчерашнего пьянства, и под глазом красовался небольшой синяк. Пьян Данило Васильев не был. Половой, прислуживавший в комнате, засуетился, подавая Трифону Ивановичу и Тычинкину стулья, но Тычинкин махнул рукой и сказал:

– Не надо, ничего не надо, а отведи-ка ты нам, братец, каморочку средственную, чтобы сесть отдельно. Нам покалякать требуется. Есть?

– Есть-с. Пожалуйте по коридору.

– Ну, ты теперь ступай в лавку. Больше тебя не требуется, – кивнул Трифон Иванович Пантелею.

Тот поклонился и, взяв картуз, стал уходить. Данило Васильевич стоял вытянувшись.

– А ты, строптивый муж, с нами пойдем, – пригласил Тычинкин Данилу Васильева.

Данило Васильев также взял картуз и, перекинув через руку чуйку, последовал за Трифоном Ивановичем и Тычинкиным. Половой повел их по коридору и сдал на руку другому половому. Тот отвел им каморку.

– Чайку, что ли, спервоначала? – спросил Трифон Иванович Тычинкина.

– Зачем же чай-то? Я в успехе дела не отчаиваюсь.

– Ну, в таком разе водочки… и принеси букивротцев разных.

Половой исчез. Трифон Иванович и Тычинкин сели к столу. Данило Васильев продолжал стоять. Тычинкин покосился на него, медленно открыл портфель, медленно вынул оттуда два тома свода законов и положил их на стол. Потом так же медленно достал из кармана очки в серебряной оправе и, оседлав ими нос, вперил свой взор в Данилу Васильева. Тот крякнул и произнес:

– Виноват, вашескоблагородие.

– Что «виноват»? Ты больше чем виноват. Ты преступник! – крикнул на него Тычинкин. – Живешь в Петербурге, не прописавшись и без определенных занятий, и смеешь еще драться в чужом доме! Знаешь, куда тебя можно упрятать вот по этим законам?

Тычинкин хлопнул ладонью по книгам.

– Виноват, вашескоблагородие. Баба раздражила, а бес попутал.

– Ты как же решил: решил, чтобы я поступил с тобой по всем строгостям законов, или просишь прощения и хочешь мириться?

– Мириться хочу, вашескоблагородие… Простите великодушно.

– Изволь, мы простим тебя, но только ты должен дать подписку, что ты не препятствуешь жене своей Акулине Степановой заключить с своим хозяином девятилетний контракт и позволяешь ей перечислиться в мещанки. Согласен?

– Согласен, вашескоблародие… Только меня не обидьте.

Трифон Иванович хотел что-то сказать ему, но Тычинкин сделал жест рукой и произнес:

– Погоди. Искренно ли ты раскаялся в своем проступке и твердо ли намерен мириться? – обратился он снова к Даниле Васильеву.

– Твердо, вашескоблародие, только не обидьте.

– И уж пятиться не будешь?

– Не буду, вашескоблародие.

– И, отказавшись от жены, тревожить ее не станешь?

– Не стану, вашескородие. Что мне жена! Ну ее… Пес с ней…

Данило Васильев махнул рукой.

– Ну хорошо, – кивнул Тычинкин. – Коли ты раскаиваешься в своем проступке и хочешь лаской заслужить прощение, то и мы с тобой лаской… Садись к столу!

– Зачем же, вашескоблагородие? Я постою.

– Садись, говорят тебе. При виде раскаявшихся преступников я забываю свои штаб-офицерские чины и знаки отличия.

Тычинкин ткнул себя пальцем в ордена и еще раз повторил:

– Садись.

– Садись. Мы с тобой хотим по-божески… – прибавил Трифон Иванович.

Данило Васильев положил свою чуйку и картуз в сторону и присел к столу, поместившись на кончике стула.

Половой внес водку и закуску.

– Дело начнем по православному обычаю с хлеба-соли… – проговорил Тычинкин, наливая три рюмки водки. – Ну, выпьемте все трое. Дай бог нашему делу благополучный конец.

Трифон Иванович и Тычинкин взялись за рюмки. Данило Васильев покрутил головой и сказал:

– Не буду я пить, вашескоблагородие. Бог с ней, этой водкой… От нее одна только пакость.

– Врешь. Никакой тут пакости нет, коли у человека чистое сердце.

– Безобразие…

– Ведь мы пьем за добрый конец. Стало быть, ты не хочешь, чтоб добрый конец делу был?

– Очень хочу, а только уж пили сегодня.

– Вы-то пили, да мы-то не видали. Пей за столом, а не пей за столбом. Кто от предложенной хлеба-соли отказывается, тот зло в сердце держит.

Данило Васильев выпил.

– Вели-ка ты, Трифон Иванович, селяночку на сковородочке… – пробормотал Тычинкин.

– Малый! Селянку на троих две порции, да пофасонистее… – отдал приказ Трифон Иванович.

Половой исчез.

– Так так-то, друг, стало быть, ты отпускаешь свою жену от себя на все четыре стороны и даешь в том подписку, – обратился к Даниле Васильеву Тычинкин.

– Обижать ценой не будете, так бог с ней. Какая она мне жена! Непочтительная. Да и купецкая барыня стала.

– Ты этих слов не говори… Эти слова – суть оскорбления чести, и за них судом судят, – погрозил пальцем Тычинкин. – Вот законы, и самые строгие законы.

– Виноват, вашескоблагородие.

– Ну, то-то. Ты не забывайся. Выпьем еще. И ты уж пей, Данило Васильев.

– Меня, вашескоблагородие, увольте.

– С штаб-офицерским чином не хочет пить? Ловко!

– Да ведь вы все с строгими законами, вашескоблагородие…

– Не преступай закона, и закон тебя не тронет. Пей! Ты за честь должен считать.

– Да я и так считаю. Вы господа-то хорошие, а только уж очень строгие. Будьте здоровы, вашескоблагородие!

Данило Васильев поклонился и выпил.

– Я строг, но справедлив. Справедливость для меня – первое дело, но ежели я вижу противозаконие или сопротивление власти – не взыщи. Ну, теперь насчет жены твоей торговаться будем. Надо по третьей выпить, ибо Бог троицу любит. Начало надо делать честь честью. Без троицы ничего не делается. Трифон Иваныч, наливай.

Трифон Иваныч налил. Данило Васильев на сей раз выпил беспрекословно.

LVII. Переторжка

– Закусывай, закусывай… – торопил Данилу Васильева Тычинкин.

Данило Васильев ел вяло и все косился на книги. Наконец он произнес:

– Уберите, вашескоблагородие, законы-то. Бог с ними… Чего им тут лежат!

– Зачем убирать? Нешто они тебе мешают?

– Не мешают, а так как-то… Неловко… Ну зачем им тут быть?..

– Да мне, брат, для справок нужно, коли ежели что… Ты вот, например, какое-нибудь противузаконие скажешь, а я сейчас справку… Справку наведу и сделаю тебе ассаже назад. Ну, так сколько же ты теперь хочешь за жену?

Данило Васильевич потупился и отвечал:

– Да уж не знаю, право.

– Ну, однако…

– Вы прежде вашу цену скажите, а потом я.

– Зачем же мы-то? Ты продавец, а мы покупатели, стало быть, ты и цену свою сказать должен. Ты свою цену скажешь, а мы свою.

– Восемьсот рублей, кажется, вчерась я с вас за нее выпросил.

– Мало ли, что ты выпросил!

– А вы изволили давать пятьсот, – продолжал Данило Васильев.

– Пятьсот рублей давали до драки, а уж теперь не дадим, – отвечал Тычинкин.

– О?!

– Да ты разочти: ведь драка-то что-нибудь стоит же…

– Какая драка! Я и смазал-то ее чуть-чуть.

– Далеко, брат, не чуть-чуть. Имеются кровяные подтеки, есть царапины и вывих ребра.

– Господи Иисусе! Да когда же это я?..

– А вот не помиришься, так представим на суд и медицинское свидетельство. Кроме того, законные свидетели подтвердят.

– Дивное дело. Чуть-чуть и тронул-то.

– На суде всякое лыко в строку считается. Так сколько просишь-то за жену?

– Дайте семьсот рубликов.

– Это то есть не считая драки? – спросил Тычинкин.

– То есть как?

– Да ведь обязана же Акулина Степановна от тебя что-нибудь за оскорбление чести получить, ежели ты насчет драки на мировую идешь.

– Это жена-то?

– Закон для всех равен, что для жены, что для посторонней женщины. А ты произвел буйство и драку в чужом доме. Вот и сейчас тебе прочту, чему ты подвергаешься по строгим законам…

– Нет, ваше благородие… Вы уж оставьте. Зачем законы трогать.

Данило Васильев как-то съежился и заерзал на стуле.

– Акулина Степановна тоже желает получить с тебя за оскорбление триста рублей, – продолжал Тычинкин.

– Сколько? – переспросил Данило Васильев.

– Триста рублей, три сотни.

– Да что вы, вышескоблагородие, помилуйте. За один-то удар?

– Тут, брат, что один удар, что десять – для законности все одно. Законы строги и неумолимы.

– Невозможно этому быть.

– А невозможно быть, так садись в кутузку на казенные хлеба, а по прошествии этого, как праздношатающаяся личность без определенных занятий, отправляйся по этапу на родину.

– О господи! Да неужто мы?..

– Вся штука, что ты на старого и неумолимого адвоката попал.

– Спустить надо, вашескоблагородие, за обиду, и много спустить. Я вам в землю поклонюсь.

Данило Васильев отодвинул стул и хотел поклониться Тычинкину в ноги, но тот удержал его и сказал:

– Оставь. Я не Бог. Только Богу земно кланяются. Да и закон неумолим.

– Спустите что-нибудь.

– Спусти ты, ну, тогда и мы спустим.

– Ну, шестьсот рублей давайте за жену, – отвечал Данило Васильев, подумав.

– Ну и жене давай за обиду двести. Двести из шестисот будет четыреста. Четыреста рублей и получай. Ты нам подписку в руки, а мы тебе деньги.

– Да ведь уж мне, вашескородие, господин купец пятьсот рублей еще вчерась надавал за подписку.

– Вчерась было до драки, а после драки другая цена.

Принесли селянку.

– Поешь-ка вот селяночки, так авось она тебя и надоумит, – сказал Тычинкин. – Надо выпить перед селянкой. Трифон Иваныч, наливай.

Выпили и начали есть селянку. Данило Васильев совсем был сбит с толку и уже не знал, что и просить за жену. Выпитая водка, однако, прибавила ему смелости, и он говорил уже свободнее.

– Вот что, господин хозяин, – обратился он к Трифону Ивановичу. – Пятьсот рублей вы вчерась мне надавали, так уж прибавьте к этим пятистам енотовую шубу и берите жену и владейте ей.

– Ты вот что, друг, ты к нему не обращайся, – перебил Данилу Васильева Тычинкин. – Ты обращайся к адвокату, ко мне сиречь. Я и его доверенный, и Акулины Степановны, стало быть, я главный. Трифон Иваныч по доброте своей душевной, может быть, тебе и помироволит, да я-то этому воспрепятствую.

– Дайте, вашескоблагородие, пятьсот рублей и енотовую шубу, – поклонился Тычинкину Данило Васильев.

– А за оскорбление и увечье жены твоей как мы будем считаться?

– Да уж оскорбление тоже в придачу.

– Фю-фю… Больно, брат, жирного хочешь. Ты, впрочем, выпей прежде.

Еще выпили. В голове у всех уже шумело.

– Так какая же ваша-то цена, вашескоблагородие? – спрашивал Тычинкина Данило Васильев. – Только чтобы уж без этих самых оскорблениев.

– Моя-то цена? – задумался Тычинкин. – А моя цена вот какая: триста рублишков тебе чистоганом, енотовую шубу и оскорбление в придачу. Место тебе сыщем в провинции и переправим тебя на наш счет.

Данило Васильев почесал затылок и отвечал:

– Маловато, вашескоблагородие.

– И за это должен в пояс мне кланяться.

– Баба-то уж очень хороша, вашескоблагородие. Вон господин купец знают, какая она баба! Из-за чего же нибудь она им понравилась, из-за чего же нибудь они льстятся. Баба-малина – во какая баба! – расхваливал Данило Васильев. – Эдакую бабу не скоро сыщешь.

– Полно врать-то! Таких баб хоть пруд им пруди. Самая обыкновенная баба. Прежде всего, то, что уж она неграмотная.

– Это, вашескоблагородие, в бабе не ценится. В бабе рост ценится, дородство ценится, а у ней и походка с перевальцем, и все эдакое. Уж вы не скупитесь.

Трифон Иванович несколько раз порывался говорить, но Тычинкин всякий раз махал рукой и останавливал его.

– Дайте пятьсот-то рублей и енотовую шубу, – упрашивал Данило Васильев.

– Триста пятьдесят и енотовую шубу. Изволь, пятьдесят рублей прибавлю, – отвечал Тычинкин.

– Невозможно этому быть, вашеблагородие. Баба круглая, белая.

– Ты чего дурака-то строишь! Чего расхваливаешь! Будто мы не знаем, на что торгуемся.

Данило Васильев захихикал как-то глухо и отвечал:

– Мне уж господину купцу-то очень угодить хочется. – Он был пьян и становился циником; тронул Трифона Ивановича по плечу и сказал: – Велите, Трифон Иваныч, им, их выскоблагородию, не скупиться. Вы ведь товар-то изволите покупать, а не они.

– Не подъезжай, не подъезжай к нему! – погрозил пальцем Тычинкин.

– Экий вы строгий, вашескородие! Прибавьте что-нибудь.

– А вот прежде выпьем, а потом и насчет прибавки подумаем. Пей!

Еще выпили. Языки у Данилы Васильева и у Трифона Ивановича уже плохо вязались, но Тычинкин только покраснел в лице.

– Так как же, вышескоблагородие? Надумали? – приставал Данило Васильев к Тычинкину.

– Надумал. Четыреста и енотовую шубу.

– А оскорбление?

– Все похеривается.

– Господин купец! Да что уж вам из-за ста рублей скупиться. Баба-то ведь какая славная!

– Не сметь к нему обращаться! Ну, скидывай, скидывай скорей со своей цены.

– Две красненькие, извольте, скину.

– Четыреста двадцать пять и шубу.

– Невозможно этому быть. Помилуйте, пятьсот давали, и вдруг пятиться.

– Без шубы давали и без драки.

– Ну еще пятерку я скину! – махнул рукой Данило Васильев.

– Ты вот что… Ты этого не смей… Здесь не толкучий рынок, а мы не жиды.

– Очень чудесно понимаю, что не жиды, а только…

– Что «только»? – крикнул на него Тычинкин и взялся за книгу законов.

– А вот выпить надо, – переменил тон Данила Васильев и сам взялся за графин.

– Ну, то-то… Вот это дело хорошее. Выпей…

Данило выпил.

– Господин адвокат! Четыреста семьдесят пять рублей только прошу и шубу. Велите дело покончить.

– Четыреста пятьдесят, и это уж мое последнее слово.

– Ну вот что: прибавьте серебряные часы с серебряной цепочкой.

Данило Васильев вскинул на Тычинкина пьяный глупо заискивающий взор. Тычинкин пристально взглянул на Трифона Ивановича, как бы спрашивая его, что он скажет.

– Даю! – воскликнул тот, вскакивая с места.

– Ну, вот и отлично. Владей, Фадей, моей Маланьей. Руку!

– Стой! – остановил Тычинкин Данилу Васильева и спросил: – А уж не спятишься со своего слова?

– Провалиться на этом месте.

– Четыреста пятьдесят рублей деньгами, енотовую шубу и серебряные часы с цепочкой.

– Так точно, вашескородие…

– И поедешь на то место в провинцию, которое мы тебе укажем.

– Поеду.

– Ну, давай руку. Видишь, ты при законах руку даешь. Вот и законы. Кроме того, помни, что штаб-офицерский чин дает тебе руку. Трифон Иваныч, клади и ты сюда руку… Три руки будет, – обратился к нему Тычинкин.

Трифон Иванович положил руку. Он сиял от радости и вдруг крикнул:

– Прислужающий! Тащи сюда бутылку шампанского.

LVIII. После переторжки

В сереньком трактире на Лиговке не вдруг и нашлось шампанское. Пришлось за ним посылать в виноторговлю. Развеселившийся Трифон Иванович все звонил в колокольчик и торопил слугу.

– Что ж, скоро ли у вас там? – спрашивал он слугу.

– Сейчас, сейчас… Сию минуту-с. Будьте благонадежны, подадим.

– В Нижний на ярмарку за шампанским-то поехали, что ли?

– В момент-с… Теплое ведь нельзя подать. Надо заморозить…

Наконец бутылка внесена в каморку, и пробка хлопнула. Половой открывал бутылку с особенною торжественностью. Буфетчик дал какие-то особенные стаканы толстого граненого стекла.

– Ну, за доброе начало дела! – возгласил Трифон Иванович, поднимая бокал.

Тычинкин взял бокал и покачал головой.

– Не особенно я только люблю эту шипучку. То ли бы дело пуншику с хорошим красным ромцом, – говорил он.

– Будет и пуншик, велим и его спроворить, а уж без шампанского нельзя.

– Ну, пей, дура с печи, и восчувствуй, что это вино больше шести рублей здесь стоит, – обратился Тычинкин к Даниле Васильеву.

Все выпили по стакану.

– Вино важное, я знаю, а только настоящего забора в нем нет, – отвечал Данило Васильев. – Меня как-то господа на охоте им потчевали, подносили стаканчик. Коньяком тоже потчевали… Вот тот забирает. Ведь в наши места все охотники к нам из Москвы наезжают.

– Когда подписку будем писать? – спрашивал Трифон Иванович Тычинкина.

– А это уж завтра. Завтра вечером. Я к тому времени и законных свидетелей приготовлю.

– Да нельзя ли сегодня вечером?

– Ну вот… Пьяны ведь будем. А это надо в твердой памяти и здравом рассудке. Вели пуншику-то приготовить да раков нельзя ли…

– Прислужающий! Пуншу хорошего! И раков… Ну а мне еще бутылку шампанского. Я шампанское буду пить.

– Задаточек бы с вашей милости, ваше степенство… Хоть четвертную бы пожаловали, – сказал Данило Васильев, скобля затылок и посматривая то на Трифона Ивановича, то на Тычинкина.

– Дать, что ли? – спросил Трифон Иванович.

– Да ведь он купец-то пяченый. Деньги возьмет, а потом и спятится.

– Ни в жизнь! Что вы, вашескоблагордие! Наше слово твердо, – обиделся Данило Васильев. – Хоть и важная баба Акулина, хоть и жаль мне ее, а уж продал – берите. Задаточек – первое дело.

Трифон Иванович вытащил четвертную бумажку и сунул Даниле Васильеву.

– Вот уж теперь твердо будет, – отвечал тот, потянулся и поцеловал в плечо Трифона Ивановича. – А я, вашескородие, никогда не был пяченым.

– Да вот на полгода жене дал же паспорт, а сам приехал дьяволить против нее.

– Я – дьяволить? Я? Ах, боже мой! Я, вашескоблагородие, приехал, чтобы погулять и пофрантить в Питере. Спиньжак новый, сапоги новые, чуйка новая, – бормотал Данило Васильев пьяным голосом. – Ну и бабу хотел лаской пронять. Ан не хочет – ин бог с ней.

– Лаской – а сам драться полез.

– Да ведь сердце раздражила, вашескоблагородие, так заневолю…

– Пей пунш-то… Вон пунш принесли.

– Это мы выпьем, это будьте покойны, а что я пяченый – увольте, никогда этого не бывало. Я в прошлом году сколько баб-то господам охотникам поставлял! Будьте благонадежны. К нам охотники из Москвы наезжали, чтоб облаву на зверя… Ну, сейчас приедут и первое слово: «Данило! Двадцать баб на облаву!» И в лучшем виде… А у нас в нашем месте баба хорошая, крупная. Ну, тридцать копеек ей денег и по платку. Буянова Александра Григорьича изволите знать? Из судейских генералов он. Тоже вот по судейской части. Так вот мне кинжал с серебряной ручкой подарил и пальто – во как был доволен. А вы – пяченый…

– Ты вздор-то не болтай, а ты пей… – перебил его Трифон Иванович.

– Я выпью. А только вы, ваше степенство, извольте сказать, какую такую провинность я Акулине сделал? А она у вас два года живет.

– Да ведь денег-то она сколько тебе посылала. Ты обут, одет по ее милости.

– Все это она обязана.

– Только уж смотри: подписку завтра дашь и деньги сполна получишь, так никаких требований к ней предъявлять не можешь.

– Это уж само собой. А куда вы меня, ваше степенство, на место предоставите?

– А это уж Мардарий Васильич… Он тебе место сыщет.

– Вы меня, ваше благородие, в егеря предоставьте. Теперича собака для меня – первое удовольствие. Опять же, и стрелять я могу. Боже мой, как могу!.. Теперича вот взял двустволку…

– Пей… Чего пунш-то морозишь!..

– В лучшем виде… А только вы, вашескородие, мне по Питеру-то погулять дайте.

– Ни-ни… Этого уж нельзя. Дашь подписку, получишь деньги и отправляйся, куда мы тебя пошлем. Проводим тебя на железную дорогу, билет тебе купим, и отправляйся.

– Дозвольте, вашескородие, в свое место мне ехать, в деревню. Я торговать бы там стал. На кой ляд мне место, коли деньги есть!

Тычинкин переглянулся с Трифоном Ивановичем, но тот был пьян, хотел что-то сказать и запнулся.

– Вашескородие… Можно мне в деревню ехать? Я кабак…

– Завтра, завтра об этом поговорим. Приходи около семи часов вечера к Трифону Иванычу, – отвечал Тычинкин.

– К Трифону Иванычу? В лучшем виде.

Напился наконец и Тычинкин. Теперь уже все были пьяны. Трифон Иванович заказал уху, но есть ее никто не мог.

– Вашескоблагородие! Можно мне песню поиграть? – ни с того ни с сего спросил Данило Васильев и вдруг запел: – «Эх, загуляла ты, ежова голова!»

– Тише ты, тише! Чего безобразничаешь! Мужик! Ведь ты со штаб-офицерским чином сидишь! – остановил его Тычинкин.

– В «Аркадию» хочу… На тройке хочу… – говорил Трифон Иванович.

– Что ж, это можно, – согласился Тычинкин. – Возьмем и одра этого с собой.

– Половой! Волоки сюда тройку! Гулять поедем.

Через полчаса троечные сани мчали их всех в «Аркадию». Данило Васильев все порывался затянуть песню.

Тычинкин подносил к его рту кулак и тем останавливал пение.

– Гармонию, жаль, не захватили. То-то бы я господ распотешил, – говорил Данило Васильев.

LIX. Сатир домой приехал

Только часу в одиннадцатом вечера явился домой Трифон Иванович. Он был совсем пьян. В квартиру его ввел дворник и сдал на руки женщинам. Из кармана пальто Трифона Ивановича торчала бутылка мадеры. Пальто было чем-то облито и в грязи. Акулина как увидала Трифона Ивановича, так и всплеснула руками.

– Господи Иисусе! Голубчик Трифон Иваныч, да что это такое с вами! – воскликнула она.

– Купил… купил! За шестьсот рублей тебя купил у мужа… – бормотал он и тут же, в кухне, не раздеваясь, опустился на табуретку. – Радуйся, шестисотенная дура!

– Покончили? Ах, ангел мой небесный! Ну, слава богу, слава богу…

Акулина просияла и начала креститься. Перекрестились и Анисья с Катериной. Катерина встрепенулась и заговорила:

– Ну что, не пророчила ли я тебе, что они поладят? Ведь карты-то, мать моя, Акулина Степановна, не соврут. Карты-то спокон века на правде основаны.

– Купил хозяин Акулину Степановну, у мужа купил, – слышалось у приказчиков, и они один за другим начали высыпать из приказчицкой в кухню.

Трифон Иванович сидел, покачивался и вперял в Акулину пьяные выпученные глаза.

– Ну, что смотришь, шестисотенная! Ликуй, прыгай, веселись! Теперь уж ау, брат! Теперь не мужицкая, а купецкая стала! – говорил он, растягивая слова. – Рада, шестисотенная?

– Да как же не радоваться-то? – отвечала за нее Катерина. – А она у нас целый день сегодня осовевши сидела.

– Да ведь осовеешь, девушка, коли в неизвестности-то… – оправдывала ее Анисья.

– Шестисотенная теперь, – бормотал Трифон Иванович. – Нет, стой… Не шестисотенная, а поднимай выше… Четыреста пятьдесят рублей мужу деньгами, да пятьдесят рублей пропили… Да адвокату сотенную бумажку надо. Ты адвокату-то должна в пояс поклониться. Ведь он все устроил.

– Поклонюсь, поклонюсь, Трифон Иваныч. Я даже ему от трудов своих праведных полотенчико-ручничок бумагой вышью, – говорила Акулина. – Пусть утираются да меня вспоминают.

– И обязана, шестисотенная… Да нет, не шестисотенная! Сколько мы там денег-то насчитали?

– Шестьсот рублей, – откликнулся кто-то из приказчиков.

– А тебя спрашивают? – огрызнулся на него Трифон Иванович. – Рады, анафемы, что хозяина пьяного увидали! Год теперь разговора у вас об этом хватит.

– Зачем же мы будем разговаривать, Трифон Иванович? Мы очень чудесно понимаем, что при таком деле нельзя не выпить, – откликнулся Пантелей. – Дело особенное.

– Как это говорит? Кто смеет мне говорить?

Приказчики молчали.

– Голубчик вы мой писаный! Раздевались бы вы да шли в горницу, – начала Акулина.

– В горницу? А вот не хочу. Прочь! Теперь уж ну! Теперь моя, купленная. Что хочу, с тобой и делаю. Хочу – с кашей ем, хочу – масло пахтаю. Алексей Иванов! Ты тут?

– Здесь, Трифон Иваныч, – отвечал старший приказчик.

– Возьми-ка, братец, счеты да прикинь на них, во сколько мне эта самая дура с печи вскочит.

Обыкновенно скромный и сдержанный в разговорах, тут Трифон Иванович уж не стеснялся перед приказчиками.

– Счеты! – крикнул Алексей Иванов.

Лавочный мальчишка бросился за счетами.

– Да что вам здесь-то считать! Шли бы, в самом деле, в комнаты, да там и считались! – сказала Катерина. – Акулина Степановна! Душечка! Снимай с него пальто да калоши. Вот и я помогу.

Трифон Иванович сначала упирался, но потом дал снять с себя пальто. Вынули из кармана бутылку.

– Батюшки! Еще что-то звенит в кармане. Посуда… Битая посуда, – говорила Акулина, вынимая из кармана черепки стакана и рюмки. – Где это вас угораздило?

– Цыц! Молчать! – полушутливо-полустрого кричал Трифон Иванович.

Женщины повели его в комнаты. Сзади приказчик шел со счетами.

– Закуску, закуску на стол! Да бутылку-то откупори, – приказывал Трифон Иванович. – Пошлите и Алексею Иванову за пивом. Алексей Иванов! Щелкай на счетах.

– Готов-с.

– Четыреста пятьдесят деньгами.

– Четыреста пятьдесят. Есть.

– Дайте я с вас сюртучок сниму, а вы халатик наденете, – лебезила около Трифона Ивановича Катерина.

– Брысь под лавку!

– Ой, да и какой же вы нравный хмельной-то! Но я с хмельными умею… Стягивай с него, Акулинушка, сюртучок, а вот и халатик…

На Трифона Ивановича надели халат.

– Алексей Иванов! Сколько там на счетах? – спрашивал он.

– Да все еще четыреста пятьдесят мужу.

– Клади пятьдесят рублей, что пропили. Нет, больше… Ну, пятьдесят.

– Есть пятьдесят.

– Сотенную адвокату.

– Есть.

– Шубу енотовую мужу хоть семьдесят пять рублей.

– Есть-с…

Из двери опять начали выглядывать приказчики.

– Чего смотрите, черти окаянные! – крикнул на них Трифон Иванович.

– Оставьте их, Трифон Иваныч, они за меня радуются, – вступилась за приказчиков Акулина.

– А ежели радуются, то ставь им водки! Выпить с ними желаю. Алексей Иванов! Сколько там?

– Шестьсот семьдесят пять…

– Часы серебряные с цепочкой мужу…

– Сколько прикажете?

– Клади двадцать пять. Много ли?

– Семьсот вышло.

– Ах ты, гладкая-распрегладкая! Ведь семисотенная вышла! – сказал Трифон Иванович, подмигивая на Акулину. – Нет, стой. Больше… А раньше-то за паспорт мы мужу сколько дали!

– В тысячу, наверное, вгоните, – отвечал Алексей Иванов.

– Тысячная и есть, дуй тебя горой! – шутил Трифон Иванович. – Тысячная… Положим, баба гладкая, жирная, а поди продавать на жир да на мясо, так на площадке и полсотни не напросишься.

– Все-то вы шутите, Трифон Иваныч, – хихикала Акулина.

– Наливай рюмку, тысячная! Да наливай и приказчикам! Ребята, подходите выпить с хозяином! – командовал Трифон Иванович.

Акулина засуетилась, наливая рюмки.