Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

XLIX. Тычинкин принялся за дело

При словах Акулины: «муж пришел» Трифон Иванович переглянулся с Тычинкиным и спросил его:

– Что же теперь нам с ним делать?

Тычинкин крякнул, развел руками и отвечал:

– Да покуда еще ничего не будем делать. Пусть Акулина Степановна примет его, попоит чайком и водочкой, как гостя, а там видно будет… Потом сообразим. Ведь мне тоже нужно будет посмотреть, какой он такой из себя.

– Позови его, Акулина Степановна, в приказчицкую, посиди там с ним, да и попотчуй, – сказал Трифон Иванович.

Акулина вскинула на Трифона Ивановича глаза и произнесла:

– Голубчик, я его боюсь.

– Ну вот… Двое мужчин в доме, да тебе бояться! В случае чего так мы выскочим и заступимся. Да и как смеет он в чужом доме?..

– Идите, идите, сударыня, – прибавил Тычинкин. – Худого я вам не посоветую. И кроме того, мой юридический совет такой, чтобы вам раздразнить его.

– Да ведь ежели его раздразнить, то он, пожалуй…

– Тем лучше. И чуть что – мы сейчас будем законные свидетели.

Медленно, нога за ногу Акулина поплелась в кухню.

– Ведь стрясется же эдакая беда! – сказал Трифон Иванович.

– Такую беду на бобах разведу, – дал ответ Тычинкин. – Хорошо, что вовремя меня пригласил.

– Устрой, Мардарий Васильич… По-барски поблагодарю тебя.

– Ты поблагодари по-купечески. Нынче барская-то благодарность немногого стоит. Прежде всего, пришли вот фуляров пачечку. Сморкаться не во что. Вишь, в каких дырьях платок-то. – Тычинкин показал платок, громко высморкался в него, произведя нечто вроде трубного гласа, и понюхал табаку. – Ну, выпьем, – прибавил он. – А потом, маленько погодя, выйдем туда и посмотрим на ее мужа. Я, как взгляну на человека, сразу тебе скажу, можно его обломать или нельзя. Да что об этом говорить? Разумеется, можно. Нынче век такой, что за деньги от чего хочешь люди откажутся. Ну, будь здоров.

В столовую вошла Акулина, чтобы взять из буфетного шкафа водки. Она была несколько ободрившись и прошептала:

– Ничего… Поздоровкался таково тихо. Смирный… «Я, – говорит, – на тебя посмотреть приехал».

– Старайтесь раздразнить его, сударыня, старайтесь раздразнить. Это будет лучше, – снова прочел ей наставление Тычинкин и, обратясь к Трифону Ивановичу, произнес: – По второй надо выпить. По первой благородные люди даже и не закусывают.

– Сделай, брат, одолжение. Наливай… Ты уж извини, что я сегодня плохой хозяин и плохо угощаю. Голова кругом…

– А ты бодрись. Не робей. На медведя идешь, так робеть не следует. Ну, будь здоров. С прошедшим ангелом.

Трифон Иванович был как на иголках. Он все прислушивался, не слыхать ли шуму из приказчицкой, но шума не было. Наконец Тычинкин сказал Трифону Ивановичу:

– Пойдем, посмотрим, какой такой муж.

Они вышли в приказчицкую. За столом сидел муж Акулины Данило Васильев. Он был принарядившись в новый пиджак, высланный ему месяц тому назад, в сапогах с набором. Из-под жилетки выглядывал подол ситцевой рубахи. Новая барашковая чуйка, которую для него выписал Пантелей, висела тут же на стене. Данило Васильев, с раскрасневшимся уже от водки и чая лицом, пощипывал реденькую бородку и что-то медленно говорил Акулине. Та сидела на значительном расстоянии от него и слушала, сложив руки на груди. При входе Трифона Ивановича и Тычинкина Данило Васильев быстро встал и вытянулся по-солдатски.

– Это вот мой господин хозяин, а это вот гость ихний, господин адвокат, – сказала мужу Акулина, указывая на вошедших.

– Здравия желаю, ваши высокоблагородия! – отчеканил Данило Васильев.

– Муж? – спросил Тычинкин.

– Точно так-с, ваше высокоблагородие, муж ейный.

– Зачем ты жену с места-то хотел снять? Зачем паспорта-то ей не высылал? – задал вопрос Трифон Иванович. – Баба живет у меня на обстоятельном месте, обстоятельное жалованье получает, весь дом ей поручен, а ты безобразничать задумал.

– Сгрустнулся, вашескоблагородие, так как без бабы оченно скучно.

– Ну вот еще… Разговаривай! – кивнул ему Тычинкин. – Мало там у вас на станции баб всяких было! Поди, там тебе что ни баба, то жена. Со всякой юбкой путался.

– Облыжно говорить изволите, вашескородие.

Тычинкин нахмурил брови, поднял плечи, выпучил глаза и гаркнул:

– Молчать! Как ты смеешь мне говорить, что я облыжно! Дурак! Ты должен понимать, что не со своим братом разговариваешь! Знаешь, что я в майорском чине? Видишь, ордена.

– Виноват, вашескоблагородие.

– То-то, «виноват»! Дубина! Таких, как ты, прохвостов я, может быть, тысячу в бараний рог согнул. Смотри у меня! Ну, пойдем, Трифон Иваныч, – тронул Тычинкин хозяина за рукав.

Они вернулись в столовую.

– Ну что? – спросил Трифон Иванович Тычинкина.

– Надеюсь на успех. И не таких обламывал.

– Сегодня с ним поговоришь?

– Можно будет и сегодня начать переговоры. Только ты погоди, дай делу выясниться. Ведь я еще посижу у тебя.

– Сделай, брат, одолжение. Я рад сердечно.

Налили еще по рюмке водки. Вошла опять Акулина и прошептала:

– Тише воды, ниже травы… Ни одного грубого слова не сказал.

– А ты подпаивай его, подпаивай… – сказал Тычинкин.

– Да уж и то я, господин адвокат… Грубого слова – ни-ни, а коситься косится. Спрашивал, где я сплю. Я указала ему на Катеринушкину постель в коридорчике. Просил, чтобы одежду ему свою показала. «Ты, – говорит, – здесь в бархатах франтишь, сказывают». – «Какие, – говорю, – бархата, только, – говорю, – что чисто одемшись, а никаких у меня бархатов нет. Два платьишка, – говорю, – шерстяных да три ситцевых, пальто суконное есть».

– Идите, идите, мадам, и подливайте ему.

– Очень уж трудно мне, господин адвокат, отвыкла ведь я от мужицкой-то компании. Потом спрашивал меня, сколько я жалованья получаю. «Да сколько, – говорю, – получаю, все вам же и высылаю».

– Потом, потом поговорим. А теперь расшевеливайте его хорошенько. Пусть обозлится.

– Не обозлится теперь. Он вас очень испугавшись. Спрашивал меня, в каких вы смыслах… А я ему: это, говорю, хозяйский первый благоприятель и такой человек, что по своему адвокатству всякого человека и засудить может, и куда угодно упрятать тоже может.

– Ага! Ну, это хорошо. С богом сударыня, с богом! Идите и подливайте ему в рюмку, а уж там дело и выяснится.

Акулина снова удалилась. Тычинкин и Трифон Иванович выпили.

L. Тычинкин прощупывает

Прошло уже с час, как Трифон Иванович и Тычинкин сидели за закуской. Выпито было по нескольку рюмок водки. Лица у обоих их раскраснелись. Трифон Иванович сделался несколько веселее и разговорчивее. Тычинкин все прислушивался, не начинается ли в приказчицкой шум у Акулины с мужем, и говорил:

– Только бы он побил ее хорошенько. А как побьет – тут уж дело наше в шляпе.

Шума, однако, никакого не было. Акулина еще раза два выскакивала в столовую и второпях сообщала о том, что делается в приказчицкой.

– Спрашивал меня, отчего я так оченно испужалась его вчера, – шептала она. – «Да как же, – говорю, – не испужаться-то, коли ежели вы так вдруг… Не хотели ехать, выслали паспорт мне и вдруг приехали». – «Я, – говорит, – приехал, чтобы с тобой погулять». – «Да разве, – говорю, – можно с женщиной гулять, коли она в услужении? Да и не желаю я с вами гулять». Обиделся. «Вот, – говорит, – сейчас твое уксусное-то поведение и на виду, коли ты с мужем не желаешь гулять».

– Идите, идите, сударыня, к нему, – потирал руки Тычинкин. – Вот уж он обиделся и расходился. Авось что-нибудь и выйдет.

– Я, господин адвокат, все стерплю, а только я не желаю с ним никаких делов иметь, потому, будем говорить так, что я ему и в рыло-то свиное с противностью смотрю, – отвечала Акулина и юркнула опять в приказчицкую.

Минут через десять она снова появилась и снова прошептала, обращаясь к Трифону Ивановичу:

– Просится ночевать. А я ему: «Да вы никак белены объелись? Коли ежели я при месте, то какая же ночевка! У нас не постоялый двор». У вас проситься хочет. Только вы, голубчик, не дозволяйте.

– Само собой. Неужто же я?.. – вспыхнул Трифон Иванович.

– Потом корить меня начал. «Какая, – говорит, – ты жена! Ты не жена, а шкура. Коли бы ты, – говорит, – была жена настоящая, обстоятельная, то ты мужа-то, – говорит, – обняла бы да поцеловала, приголубила». А я сижу и молчу, – рассказывала Акулина.

– Ну а после этих слов даже и пальцем не тронул и не замахнулся? – интересовался Тычинкин.

– Ни боже мой! Хоть бы чуточку.

– Досадно. Делать нечего, надо будет призвать его сюда и поговорить с ним, так сказать, прощупать его. Можно, Трифон Иванович?

– Как знаешь, тебе с горы виднее. Ты за дело взялся, ты и орудуй. Я уж теперь себя всего тебе в руки отдал, – отвечал Трифон Иванович.

– Так позовите-ка сюда вашего мужа, Акулина…

– Степановна.

– Да, бишь, Степановна. Жена-покойница была у меня Степановна, Прасковья Степановна. Позовите его сюда. Акулина Степановна.

Акулина юркнула в приказчицкую за мужем, и через минуту Данило Васильев стоял в столовой около двери. Тычинкин выпучил на него глаза и с ног до головы обвел взором.

– На-ка друг… Прежде всего, выпей и поздравь хозяина с прошедшим ангелом, – сказал Даниле Васильеву Тычинкин.

– Благодарим покорно, – поклонился тот.

– Пей, пей… Да вот и закуси.

– С прошедшим ангелом, вашескоблагородие, а вас вашескоблагородие, с прошедшим именинником, – пробормотал Данило Васильев и отерся рукавом.

– Закусывай. Возьми вон кусочек колбаски.

– Ничего-с… Мы без закуски…

– Ну, как знаешь. Так вот что, милый друг… Это вот хозяин, – указал Тычинкин на Трифона Ивановича, – а я адвокат его, все дела его веду, со всеми от его имени разговариваю, а разговариваю я всегда по законам и по законам самым строгим. Вот и с тобой хочу поговорить, соображаясь со строгими законами. Нестрогих законов я не люблю. Ну-с, так вот, прежде всего, о чем… Ты зачем сюда приехал?

– По своим делам, вашескоблагородие, – отвечал Данило Васильев.

– По каким таким делам?

– Места хочу поискать. Желательно в Питере на месте пожить.

– В Питере на месте? Так… А теперь места не имеешь и находишься в Питере без определенных занятий? Так… А знаешь ли ты, мой друг, что в Питере без определенных занятий по строгим законам жить нельзя?

Произошла пауза. Данило Васильев поморгал глазами и отвечал:

– Не знаю, вашескоблагородие.

– Ну так вот я тебе на основании законов сообщаю, что нельзя.

– У меня, вашескоблагородие, паспорт в порядке.

– Все равно нельзя. Хочешь ты жить здесь, так от сего числа в трое суток поступай на место и возьми к себе расчетную книжку, а нет, так убирайся вон из Питера, а нет, так я тебя на основании строгих законов предоставлю в руки казенной администрации.

Данило Васильев потупился и молчал, но через несколько времени пробормотал:

– У меня паспорт…

– Заладила сорока Якова, да и зовет им всякого! – возвысил голос Тычинкин. – Был бы ты без паспорта, так тебя за это прямо в кутузку… Итак, три дня тебе сроку. Будешь ты без определенных занятий и без расчетной книжки отправляйся туда, откуда пришел. Так ты и знай. Понял?

– Понял-с. А только где же это писано? – возвысил голос Данило Васильев.

– Молчать! Коли тебе говорят на основании пунктов закона, то ты должен молчать. Не твоему уму разбирать, где это писано!

– К тому же ведь ты, друг любезный, и неграмотный, так как же ты хочешь, чтобы тебе указали, где это писано? – прибавил Трифон Иванович.

– Неграмотные-то мы неграмотные, да ведь…

– Довольно, – перебил его Тычинкин. – Коли я говорю, что без определенных занятий в Питере жить нельзя, то я говорю на основании законов. Это, впрочем, от себя говорю, чтобы тебя, дурака, предупредить, а вот теперь буду говорить от имени моего доверителя, хозяина дома сего, купца Трифона Ивановича сына Заколова. Так как купец Заколов имеет надобность по торговым делам отлучаться в разное и неопределенное время в разные города Российской империи, то он поручил ведение всего своего дома в его отсутствие жене твоей, Акулине Степановне. Но оная Акулина Степановна снабжена от тебя паспортом только на полгода, и есть слухи, что ты ей выдачу паспорта задерживаешь. Имея все это в виду, купец Заколов боится делать долговременные из дому отлучки, опасаясь, что ты при наступлении срока паспорта жены твоей Акулины задержишь выдачу ей нового паспорта и будешь требовать свою жену к себе, так что оный Заколов рискует остаться во время своего отсутствия без управительницы в доме. На основании всего сказанного мой доверитель купец Заколов хочет войти с тобой в сделку относительно жены твоей Акулины и желает иметь от тебя письменное свидетельство, в котором бы ты предоставил ей, жене своей, право свободного прожития где ей будет угодно на вечные времена. – Тычинкин говорил медленно, кончил свою тираду и спросил Данила Васильева: – Понял, о чем я тебе говорил?

Данило Васильев перебирал пуговицы на жилете и отвечал:

– Понять-то понял, но только немножко не совсем, вашескоблагородие.

– Дурак, коли так. Хозяин желает уехать из Петербурга, а дом свой поручить жене твоей, но боится, что через полгода в его отсутствие ты не выдашь Акулине Степановне нового паспорта и дом останется без управительницы, так как без паспорта жить женщине нельзя.

– Теперь поняли-с.

– Ну так вот он и желает взять от тебя законную подписку, что ты насчет паспорта беспрепятственно и на вечные времена…

– Зачем же на вечные-то времена?

– Так мой доверитель желает. Разумеется, мы с тобой условимся, сколько ты возьмешь за эту подписку. Трифон Иваныч хочет заключить с твоей женой контракт, по которому она на несколько лет берется управлять его домом. Контракт… понимаешь?

– Кондракт мы понимаем, а только… – Данило Васильев замялся.

– А контракт нельзя по закону заключать с такой женщиной, если она не освобождена насчет паспорта. Так вот мой доверитель, оный купец Трифон Иванов Заколов, и хочет купить у тебя свободу твоей жене.

– Понимаем-с.

– А понимаешь, так как об этом думаешь?

– Позвольте, вашескоблагородие, да ведь и нам тоже нельзя без бабы жить.

– Дурак! Ты отвечай на вопрос. Отвечай, что тебя спрашивают. Тебе хорошо заплатят.

– Коли ежели бы на год.

– Как на год, коли мой доверитель хочет на девять лет контракт заключить.

– На девять… Да что уж так жена-то моя ему понравилась?

– Это не твое дело. Хочешь быть с деньгами, так вот думай и выдавай подписку. Выдашь подписку, и место тебе хорошее найдем, но только в отъезд, а не в Петербурге. Будешь и с деньгами, и с местом. На-ка, выпей еще, да поди в приказчицкую и подумай об этом. А мы подождем здесь ответа, – сказал Тычинкин, наливая рюмку. – Вот и мы с тобой вместе выпьем, хозяин и я… Ну, пей и знай, что с тобой чокается и пьет вместе человек в майорском чине и кавалер, – прибавил он, ткнул себя в грудь и выпил свою рюмку.

Выпил и Данило Васильев, отвернулся, сплюнул и вышел из столовой.

– Думай, думай хорошенько! – говорил ему вслед Тычинкин.

LI. Торг

По уходе Данилы Васильева из столовой Трифон Иванович хлопнул Тычинкина по плечу и, улыбнувшись, произнес:

– Молодец! Совсем молодец! Ловко! И как это ты к месту кондрак этот самый придумал, я и ума не приложу!

Тычинкин крякнул и самодовольно отвечал:

– На то адвокатура. Сообразил и припустил.

– Что хорошо, так это то, что он теперь действительно будет думать, что Акулина мне нужна для кондрака, а не для чего-либо прочего, – продолжал Трифон Иванович.

– Вот, вот…

– Да я и действительно кондрак с ней заключу, чтобы тень-то в его глазах отвести.

– Как знаешь. Только тени все равно не отведешь. Ты думаешь, он не понимает, в чем тут суть? Очень чудесно понимает.

– Ну?!

– Да чего ж он, махонькой, что ли? Но все-таки контракт лучше. Контракт недорого стоит.

Через минуту в столовую выскочила Акулина и сообщила про мужа:

– Ругать меня начал. «Ты, – говорит, – такая-сякая».

– Пускай, пускай поругает. Идите, сударыня, к нему, – сказал Тычинкин.

Она исчезла.

– Как думаешь, согласится он? – спросил Тычинкина Трифон Иванович.

– Само собой. Дело только в деньгах: за два гроша не согласится, а ежели посулить получше… Ты сколько думаешь дать?

– Да ведь это как сказать… Это дело такое… Рубликов пятьсот дал бы, если уж совсем.

– Полагаю, что согласится.

– Верна ли только его подписка-то будет? – сомневался Трифон Иванович.

– Запугаем. Обставим законными свидетелями. В сущности, ведь теперь нет ничего верного, от всего люди отказываются. Ну да мы его подальше ушлем. Вся штука, чтобы подальше услать.

Скрипнула дверь.

– Вашескоблагородие, можно войти? – послышался голос Данилы Васильева.

– Войди, войди, – отвечал Тычинкин и шепнул Трифону Ивановичу: – Сам идет, стало быть, дело будет.

Вошел Данило Васильев.

– Возьмите, вашескоблагородие, у меня на два года жену-то, – сказал он. – Ну что вам непременно на десять лет?

– Не на десять лет у тебя подписку об освобождении жены требуют, а на вечные времена.

– На вечные времена? Нет, я не согласен. Помилуйте, ведь я ей законный муж.

– Так что ж из этого? Ты и останешься законным мужем.

– А к жене уж я никакого соприкасательства не должен иметь? К Акулине то есть…

– Никакого.

– Так какой же я тогда муж!

– Ну, уж это твое дело. Да и как ты можешь иметь соприкасательство, ежели ты должен жить в другом городе?

– Даже еще и в другом городе?

– Непременное условие.

– Ведь эдак я ее и поучить не могу, ежели она забалуется?

– Это уж само собой.

– Так какой же я после этого законный муж?

– Зато будешь с деньгами. Денег тебе дадут.

Данило Васильев стоял и в раздумье скоблил затылок.

– Выпей-ка вот еще водочки. Водка при заминке мыслей помогает, – сказал Тычинкин и налил ему рюмку водки.

Данило Васильев выпил и спросил:

– А сколько мне денег-то будет?

– А сколько бы ты взять хотел? – в свою очередь задал ему вопрос Тычинкин.

– Я-то? Да вы сами скажите.

– Нет, уж ты скажи. Твой товар. Ты продаешь. Ты скажешь свою цену, а мы свою.

– А как ваша цена?

– Говорю тебе, что прежде должна быть твоя цена.

– Да откуда же мне знать цены-то на это дело? Ведь это дело такое, что вы сами знаете… Где тут?.. Тут и не сообразишь сразу.

– Соображай не сразу.

– Да возьмите вы ее у меня, вашескоблагородие, хоть на три года.

– Пошел вон, дурак!

– За что же, вашескоблагородие? Ведь я учливо на три года отдаю.

– На три года! Что Трифону Ивановичу три года, коли он, может статься, по своим торговым делам на четыре года в Сибирь пожелает уехать. Он уедет, а ты жену возьмешь, и дом останется без хозяйки.

Данило Васильев опять принялся скоблить затылок.

– Странно, что вы не хотите своей цены сказать, – проговорил он.

Тычинкин крякнул и нахмурил брови.

– Нет, я вижу, придется нам предоставить тебя, на основании законов, в руки казенной администрации, как человека, приехавшего в Петербург шляться без определенных занятий, – произнес он.

– Это за что же, вашескоблагородие? – попятился Данило Васильев.

– А за то, что ты думаешь, что с тобой шутят. А я с тобой шутить вовсе не намерен. Не на такого напал. Говори сейчас цену, или я вызову дворника и пошлю его за полицией. Пусть полиция узнает, паспортный ли ты еще человек.

– Вашескоблагородие…

– Нечего, нечего… Мне вот кажется, что ты подозрительный человек и без паспорта приехал.

– Видит Бог… Паспорт на постоялом дворе в котомке, и котомка у хозяина.

– Ничего мы этого не знаем, а голословные уверения не принимаются.

Данило Васильев махнул рукой и спросил:

– Двух тысяч рублей за Акулину не дадите?

– Что?

– Двух тысяч…

– Где кухарка? Пусть кухарка скажет дворнику, чтобы тот околоточного привел, – сверкнул Тычинкин глазами и поднялся с места.

– Вашескоблагородие! Позвольте… Да ведь я не знаю настоящей цены. Это дело такое… Кто же знает, почем жен в чужие руки отпущают? – бормотал Данило Васильев.

– Как кухарку-то звать? – спрашивал Тычинкин Трифона Ивановича.

– Анисья.

– Анисья! Беги к дворнику и скажи ему…

– Вашескоблагородие! Повремените. Тысячи рублей не дадите?

Анисья стояла в дверях.

– Анисья, беги-ка ты к дворнику и скажи, чтобы он околоточного сюда привел, – сказал Тычинкин.

Данило Васильев совсем растерялся.

– Постой, Анисьюшка, постой. Постой, – твердил он. – Вашескоблагородие, позвольте… Ведь вот я свою цену сказал, а теперь вы скажите.

– Триста рублей.

– Это на вечные-то времена от жены отказаться?

– Ну, четыреста.

– Нет, какая это цена… – протянул Данило Васильев.

– Место еще тебе хорошее в провинции отыщем и прогоны до места дадим.

– Не цена это. Как возможно жену за четыреста рублей в кондрак на всю жизнь отпустить!..

– Верно. Конечно, лучше ни с чем туда уйти, откуда пришел, – поддразнил его Тычинкин.

– За дворником-то бежать? – спрашивала Анисья.

– Погоди. Всегда еще успеется. Ведь он в наших руках. Так желаешь ты получить четыреста рублей? – еще раз спросил Данилу Васильева Тычинкин. – Четыреста рублей, – подчеркнул он. – Ведь это, братец ты мой, деньги, капитал. На эти деньги в деревне ты можешь кабак открыть или лавочку и жить себе припеваючи.

– А жена-то? Все-таки я буду без бабы…

– Полно врать! Баб много. Бабами хоть пруд пруди… Бабами-то вон по ненадобности сваи бьют. Только клич кликни, так налетят к тебе со всех сторон.

– Все-таки это будет, вашескоблагородие, незаконница, – стоял на своем Данило Васильев.

– А зачем тебе законница? Что тебе в ней? Баба от тебя отвыкла, любить тебя не любит.

– Обязана любить.

– Как она тебя может любить, коли она смотрит на тебя, как на черта!

– Не смеет так смотреть. За это можно и поучить.

– А учить будешь, самого тебя в кутузку упрячут. Нынче, брат, на это моды нет.

– И восьми сотен рублей не дадите? – спрашивал Данило Васильев.

– Ну ладно, пятьсот рублей я тебе дам, и будет это мое последнее слово, – проговорил Трифон Иванович, до сих пор молчавший.

– Напрасно. Дорого даешь, – покачал головой Тычинкин.

Данило Васильев снова заскоблил затылок.

– Так как же? – спросил Тычинкин.

– Дайте, вашескоблагородие, хоть до завтра сроку. Ведь это дело такое… Так сразу нельзя… Надо подумать и сообразить.

– Ну ладно. Думай до завтра. А завтра вечером сюда приходи и скажи ответ. Я буду здесь, и мы станем ждать ответа. Выпей на дорожку-то…

– Много благодарны, вашескоблагородие.

Данило Васильев выпил, поклонился и нога за ногу вышел из столовой; за ним следом отправились бывшие свидетельницами всей этой сцены Акулина, Анисья и Катерина. Акулина плакала и сморкалась в платок.