Читать книгу "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

XXVII. Учит уму-разуму

Чмок, чмок, чмок – и Акулина и полковницкая горничная Катерина расцеловались.

– А ведь невры-то помогли, Катеринушка, совсем помогли, – первым делом начала Акулина, вводя свою наперсницу в столовую.

– Ну, вот видишь ли… Я тебе говорю, что супротив невров ни один мужчина не выстоит, – отвечала Катерина. – Не только старый не выстоит, а даже и молодой. Много ли ты со старика-то сорвала?

– Столько, милушка, что даже и не ожидала. Пустила я эти невры на браслетку с бралиантами, а заграбастала браслетку, часы с цепочкой и сто рублев денег. Спасибо тебе за науку.

– Не за то что, милая. Я завсегда рада. Ведь уж я худому не выучу.

– Ну, садись скорей, так гостья будешь, – усаживала Акулина Катерину. – Чем потчевать-то: чайком или кофейком?

– Насчет теплой сырости – благодарю покорно, сейчас только дома пила.

– Ну, пастилки, орешков, пряничков…

– Этого давай.

Появилось угощение. Приятельницы защелкали кедровые орехи и продолжали разговоры.

– Как же это тебя угораздило столько со старика-то в один день зацепить? – спрашивала Катерина.

– В два дня, в два дня, милушка, а не в один, – отвечала Акулина. – С вечера Трифон Иваныч мне сто рублей на браслетку пожертвовал, наутро мы отправились с ним вместе эту браслетку покупать, а я деньги-то дома оставила, – ну, он и заплатил за браслетку из своих да еще часы с цепочкой мне купил. Вот и часы, вот и браслетка…

Акулина протянула руку и выпялила грудь.

– Прелесть, прелесть, что такое… – расхваливала Катерина. – И как это тебя угораздило, милушка, что ты три подарка в один раз?

– Своим умом… – похвасталась Акулина. – Деньги-то уж он потом потребовал от меня обратно, да я не отдала.

– Зачем отдавать… Зачем…

– И вот сейчас, уходивши в лавку, просил: «Отдай, – говорит, – деньги-то, отдай»; а я ему: «Что с воза упало, то и пропало».

– Так и надо, душечка, так и надо. Что его жалеть-то! Умрет – все равно все прахом пойдет. Умница, умница. Ведь это ты одним зарядом трех бобров убила.

– Трех, трех, ангельчик, потому что невры-то эти самые я под него только один раз подпустила. И как он, девушка ты моя, испужался, так просто ужасти. За доктором даже хотел посылать, да уж Анисья отговорила. Завтра или послезавтра пойду я к Трифону Иванычу в лавку, а за твою науку отберу тебе матерьицы на платьице. Носи за мое здоровье.

– Спасибо, Акулинушка, спасибо. Дай бог тебе с моей легкой руки как следовает опериться. Тереби его, милушка, тереби. Оперяйся.

– Да что оперяйся! У меня, девушка, горе.

– Какое такое горе?

– А такое, что, может, скоро и оперяться-то мне будет конец.

– Что такое стряслось?

– А приехал земляк Пантелей и сказывает, что муж паспорта мне больше не вышлет и хочет к себе потребовать, чтоб поучить.

– Что за пустяки такие!

– Хочет, хочет, девушка. Сам и Пантелею об этом сказывал.

– Мало ли, что сказывал! На посуле-то они все как на стуле, а как дойдет до дела… Ты денег ему побольше пошли.

– Да уж и то к Рождеству двадцать рублев посылала.

– Пятьдесят пошли – вот он и сдастся. Ты так ему отпиши: «Так, мол, и так, супруг наш любезный, коли вы желаете мне паспорт предоставить, то я вам пятьдесят рублев в руки, а нет, то вышлите мне денег на дорогу и поите и кормите меня». Пусть хозяин напишет ему такое письмо – сейчас он и сдастся.

– А вдруг не сдастся, Катеринушка? – покачала головой Акулина и прибавила: – Ведь он ужасти какой нравный.

– А я тебе говорю, что на деньги сдастся. Кто у тебя муж?

– Бессрочный рядовой он. Служит на железной дороге, на станции… А только у нас и дом в деревне есть.

– Солдат, да чтобы не сдался? Нынче, милушка, и почище его, да сдаются, дай только присыпку. Конечно, уж присыпка, глядя по чину, дается: большой чин – побольше присыпка, маленький – поменьше. Теперь, милушка, это даже и у больших господ в моде, чтоб чужих жен для себя откупать. Самая обнаковенная вещь. Сторгуются полюбовно – ну и готово.

– Ох, кабы твоими устами да мед пить! – вздохнула Акулина. – А то, веришь ли, девушка, за последние два дни, как я узнала об этом, так у меня все сердце изныло. Шутка ли – вдруг из хорошей-то жизни да вдруг прямо мужу под кулак!

– Не горюй, душечка, уладится дело, – утешала ее Катерина. – Надо только, разумеется, прежде всего с ним поторговаться. На пятьдесят рублей, наверное, согласится. А за эти деньги не согласится – ну, можно ему прибавить что-нибудь из одежи в гостинец… Ну, чуйку там новую, что ли… Чуйку да фунт чаю.

– Ах, кабы это так вышло! А то у меня все сердце изныло.

– Выйдет, выйдет, милушка. У меня двоюродная сестра Татьяна на вечные времена одним мастером красильщиком у мужа за триста рублей куплена. Из немцев он, красильщик-то этот, а только хороший человек. А муж-то пьющий да гулящий. Начал он ее кормить – невмоготу… А красильщик-то подвернулся, потому они с ней на одной фабрике работали… то есть с Татьяной-то. «Хочешь, – говорит, – за жену триста рублей и чтобы ее уж не трогать придирками?» Тот поломался, да и говорит: «Ну, давай деньги».

– Так ведь за триста же рублев, милушка, а не за пятьдесят… – возразила Акулина.

– А у твоего-то лысого хахаля нешто не хватит трехсот рублей, коли уж на то пошло? – спрашивала Катерина и прибавила: – Какая ты, душечка, смешная, так просто удивительно! Ничего-то ты не знаешь!

– Где же мне знать-то?..

– Так слушай других. С деньгами нынче все, что хочешь, можно сделать. Можно даже сделать так, что муж совсем от тебя откажется, по закону откажется.

– Ну что ты!

– А я тебе говорю, что да… И уж тогда ты вольный казак. А как будешь вольный казак, припустишь невры настоящим манером, то можешь даже и так сделать, чтоб старика Трифона Иваныча на себе женить.

– Милушка, да неужто это можно? – спросила Акулина и даже открыла рот от удивления, но тут в столовую вбежала Анисья и крикнула:

– Катеринушка! Беги скорей, матка, домой. Кухарка ваша сейчас прибегала за тобой. Сама полковница в крик кричит и тебя к себе требует.

– О, чтоб ее! – проговорила Катерина, вскочив со стула, и побежала вон из комнаты.

XXVIII. Письмо от мужа

Пантелей не попусту сказал, что муж Акулины будет требовать ее к себе. Не прошло и недели с приезда Пантелея, как вдруг перед самым Новым годом получается от мужа Акулины такое письмо: «Любезной супруге нашей Акулине Степановне от мужа вашего Данилы Васильича нижайший поклон от неба и до земли. А мы, слава богу, живы и здоровы, чего и вам желаем, и живем по-прежнему на станции в смазчиках. И сим уведомляем, что деньги двадцать рублев я получил. И благодарим покорно за оное. И дошли до нас слухи, супруга любезная Акулина Степановна, что ты в Питере не по поступкам поступаешь, а посему ладь ко мне приехать, потому что хлеба у меня и про тебя хватит, да и соскучимшись мы без бабы жить, а посему, по получении сего письма, сбирайся и приезжай. А за сим письмом целую тебя в уста сахарные и остаюсь в любви к тебе муж ваш законный Данило Васильев, а по безграмотству его и личной просьбе письмо сие писал смазчик Прохор Терентьев и также шлет вам низкий поклон».

Получив письмо от мужа, Акулина, будучи безграмотной, стремглав бросилась по лестнице к полковницкой горничной Катерине. Они приютились в кухне, и Катерина прочла ей это письмо. Акулина сидела, слушала и заливалась горючими слезами. Соблазненная слезами, плакала и полковницкая кухарка, тут же присутствовавшая.

– Ах, ирод, ирод! Ведь узнал-таки, пьяные его глаза, что я в любви и согласии с Трифоном Иванычем. Бедная моя голубушка, бедная! – причитала навзрыд Акулина.

– Чего ты, дура, воешь-то! – остановила Акулину Катерина. – Ведь не шкуру с тебя сдирают.

– Милушка, да ведь это такое дело, что хуже шкуры. Ведь он семь шкур, мерзавец, с меня спустит, а не одну, коли я к нему поеду, – отвечала Акулина.

– А ты не поезжай.

– Да как же не ехать-то, коли через десять ден паспорту срок? Ведь он нового-то паспорта не вышлет, а как я буду жить без паспорта?

– Проживешь как-нибудь. Ты можешь еще две отсрочки взять и полгода по ним жить, а тем временем торговаться с ним насчет паспорта.

– Душечка, он силой вытребует! – выла Акулина.

– Не вытребует, сдастся на деньги.

– Ах, я несчастная, ах, я горькая!

– Да полно тебе! Ну, чего ты? Ежели бы и силой вытребовать он тебя вздумал, так еще когда-то улита поедет, да когда-то она приедет. Говорю тебе, что по двум отсрочкам более полгода без его паспорта проживешь.

– Ох, девушка ты моя! Ведь ничего и этого не знаю и не понимаю.

– Так ты умных людей слушайся. Ведь я толком тебе говорю, что более полугода без его паспорта проживешь.

Акулина несколько утешилась.

– Трифону-то Иванычу показывать ли это письмо? – спросила она.

– Конечно же, покажи. Ты ему покажешь – он и начнет хлопотать, он и начнет с мужем переписываться.

Вечером, за чаем, Акулина показала письмо Трифону Ивановичу и опять заревела. Тот прочел письмо, вспыхнул и сказал:

– Не отпущу я тебя, ни за что не отпущу!

– Голубчик, миленький вы мой, не отпущайте! – всхлипнула Акулина.

– Не реви ты только, бога ради, не полоши дом, не делай переполоха. Ну что за модель, что на твои слезы каждый день, как на пожар, приказчики сбегаются!

– Да как же мне не реветь-то, Трифон Иванович, ведь он может меня силком вытребовать.

– Ну, еще до этого далеко.

– Сам приехать может.

– С чем приедет, с тем и уедет.

– Придет сюда и дебоширство поднимет.

– А мы наймем адвоката и засудим его.

– Да нешто это можно?

– При хорошем адвокате все можно. Только ты не реви, ты успокойся.

– Ну, я успокоилась, успокоилась, я молчу, – сказала Акулина и отерла слезы.

Произошла пауза. Трифон Иванович сидел насупившись и медленно прихлебывал чай с блюдечка. Акулина смотрела ему в глаза и ждала, что он скажет, но он молчал. Через минуту она спросила:

– Что же мне делать-то теперь, Трифон Иваныч? Вон люди советуют, чтобы поторговаться с ним насчет паспорта.

– Какие люди?

– Да полковницкая горничная Катерина. Я ей письмо показывала. Она говорит, что ее двоюродную сестру муж за триста рублей на всю жизнь от себя отпустил.

– Ну, насчет трехсот рублей еще рано думать. Надо поторговаться. Зачем баловать? Может быть, и дешевле возьмет. А все ты это сделала! – прибавил он, накидываясь на Акулину. – Ты огласку о себе и обо мне начала на всех перекрестках делать!

– Да откуда же я-то?

– Молчи. Я говорил тебе: не наводи тени ни на себя, ни на меня, а ты наводила, нарочно наводила – вот теперь и казнись. Не наводила бы тени, так откуда мужу знать, что ты живешь на месте и не по поступкам поступаешь?

– Земляки, голубчик, ему сказали. Приходили сюда, распивали чаи, поехали к нему и рассказали, – оправдывалась Акулина.

– А кто землякам разгласил? Ты каждому встречному-поперечному только и говорила, что ты теперь дама и на дамском положении. А не говори ты этого, не звони языком – и муж ничего не знал бы, и был бы у тебя по-прежнему новый паспорт. А у тебя язык с дыркой.

– С дыркой, Трифон Иваныч, с дыркой. Люблю разговор рассыпать, – согласилась Акулина и прибавила: – Голубчик, напишите ему письмо, посулите ему пятьдесят рублев за новый паспорт, может быть, он согласится и вышлет.

– Мне нельзя от себя писать, ты должна писать, от себя писать.

– Да ведь я неграмотная, Трифон Иваныч, так где же мне?

– Другие за тебя напишут, но все-таки письмо должно быть от тебя.

– Ну, от меня напишите.

– Хорошо. Только об этом надо подумать, что и как. У тебя муж-то пьющий, что ли?

– Ино пьет, ино тверезый ходит. Совсем бы был пьющий, так уж не держали бы его на железной дороге.

– Корыстный он? Деньги любит?

– Да как же не любить-то, Трифон Иваныч! Деньги всякий любит.

Трифон Иванович задумался. Он соображал.

Акулина сидела напротив него и шептала:

– Пожалейте вы меня, голубчик, подумайте обо мне, а то что же это, в самом деле, будет, коли я из дамского положения, из купеческой жизни и вдруг прямо к мужу под кулак!

XXIX. Ночь после письма

Ночь после получения письма от мужа Акулина спала плохо. Ей снилось большое письмо в виде большого листа бумаги, которое бегало за ней по комнатам и ловило ее. Она в страхе запиралась в своей комнате, но письмо пролезало в щели двери и опять появлялось перед ней; она лезла под кровать, но письмо вытаскивало ее оттуда за ноги. «Пятьдесят рублей, пятьдесят рублей даю, оставь только меня в покое!» – кричала Акулина, но письмо отвечало: «Десять тысяч и ни копейки меньше», – и наконец начало ее душить.

«Трифон Иваныч! Заступитесь, спасите, помогите!» – стонала она и наконец проснулась. Сердце у ней билось, как маятник, в висках стучало, на лбу выступил обильный пот. Она кой-как пришла в себя и зажгла свечку, но ей все-таки было страшно быть одной, хотя страх этот был безотчетный. Она накинула на себя юбку и платок и вышла в столовую. Ей и здесь было страшно. Она подошла к двери комнаты Трифона Ивановича – Трифон Иванович храпел. Она тронула дверь – дверь была заперта. Она прошла в кухню. Там храпела кухарка Анисья. Она растолкала ее.

– Что тебе, мать моя? Что случилось? – испуганно спросила та.

– Не спится мне, Анисьюшка… После письма не спится. То есть спалось, но такой страшный сон приснился, что просто ужасти… – говорила Акулина.

– Сон? Ну так что ж, что приснился? А теперь видишь, что сон, так и спи.

– Не могу я спать. Страшно.

– Ну вот… Что тут за страх! Перекрестись да и спи с богом.

– Сердце бьется, словно выскочить хочет.

– Ну так испей водицы.

Акулина нацедила из водопроводного крана воды и выпила. Вода мало успокоила ее.

– Боюсь и в комнату-то к себе идти, Анисьюшка, – говорила Акулина. – Думаю, опять не начал бы меня душить.

– Кто душить-то?

– Да не то муж, не то письмо это самое. Ведь как душили-то!

– Что ты брешешь, мать моя Акулина Степановна! Ну как может письмо душить!

– А вот душило же… Я, Анисьюшка, у тебя на кровати посижу. Так мне все-таки полегче.

– Ну, сиди. А то лучше бы шла к себе, перекрестила бы углы да и легла.

– Нет, Анисьюшка, не могу… Очень уж я боюсь.

– Нагнал, однако, на тебя муж холода этим письмом!

– Ах, Анисьюшка, не говори, а то я еще пуще и пужаться буду.

Акулина присела на кровать Анисьи. Та начала опять засыпать и засопела носом.

– Анисьюшка, не спи ты, бога ради! Погоди немного. Поговорим.

– Какой тут, матка, разговор ночью! Теперь спать надо. Ведь завтра раным-рано надо вставать да с приказчиками валандаться, а ты будешь спать до полудня.

– Ах, нет, я уж теперь ни в жизнь не засну. Анисьюшка!

Но Анисья уже храпела.

– Анисьюшка! Как ты думаешь: вышлет мне муж паспорт?

Ответа не последовало. Храпение продолжалось. Акулина взяла свечку и перебралась опять в столовую.

– Не могу я спать. Страшно. Надо Трифона Иваныча разбудить… С ним все-таки не так страшно будет, – пробормотала она и начала стучаться в дверь.

– Кто там? – спрашивал из-за двери Трифон Иванович.

– Это я… я, Акулина. Отворите… Очень нужно.

– Господи Иисусе! Да что такое стряслось? Пожар, что ли? – Трифон Иванович приотворил дверь. – Пожар, что ли? – повторил он. – Заболел кто-нибудь?

– Нет, нет… Все слава богу, а только я ужасно пужаюсь и спать не могу. Пустите меня к вам.

– Да что ты в уме, что ли? Приказчики… Пантелей… и все эдакое… А ты вдруг такие слова… Иди к себе, иди.

– Не могу я… Я очень пужаюсь одна.

– Чего ты пужаешься?

– Сон страшный приснился. Письмо… Будто бы это письмо за мной гоняется и душит меня. Я на кровать – письмо на кровать, я под кровать – письмо под кровать… Вытащили будто меня за пятки – и давай душить…

– Да что ты брешешь-то! Опомнись… Как письмо может душить?

– А вот душило же. Да еще как душило-то! Как хотите, а я пужаюсь к себе в комнату идти. Пустите меня к вам.

– Да говорят тебе, что нельзя этого! Что это, в самом деле! Новые привередничанья.

– Трифон Иваныч! Со мной могут быть опять невры…

– Что ты! Что ты! Господь с тобой!

– Я и сама не рада, но уж очень я пужаюсь. Спать не могу. Разговорите меня как-нибудь.

Трифон Иванович не знал, что и делать.

– Постой, я халат надену и выйду к тебе в столовую, – сказал он. – Посиди покуда в столовой. Присядь там.

Он накинул на себя халат и вышел к Акулине. Та сидела у стола на стуле, ковыряла пальцем горевшую свечку и слезливо моргала глазами. Нижняя губа ее тряслась.

– Ах, как ты любишь людей занапрасно тревожить! – вздыхал Трифон Иванович, подсаживаясь к Акулине. – Рассказывай, что такое случилось?

Она повторила рассказ о сне.

– Да ведь это был сон, так чего же пугаться-то? Ну, проснулась и видишь, что сон.

– Все-таки мне страшно, и я пужаюсь.

– Просто ты на ночь поела много, да и выпила достаточно с непривычки.

– Я с горя пила.

– С горя или с радости, а все-таки выпила – вот тебе тяжелые сны и снились.

– Разговорите меня, голубчик, – упрашивала Акулина.

– Как я тебя разговорю?

– Веселым разговором каким-нибудь. Утешьте чем-нибудь.

– Да ведь уж я же тебя утешал с вечера. Ну, вот пошлю я твоему мужу письмо от твоего имени. Письмо пошлю… Посулим ему пятьдесят рублей.

– А ежели он не согласится за эти деньги паспорт выслать?

– Накинем что-нибудь к пятидесяти рублям.

– А ежели и тут паспорта не вышлет?

– Сто рублей дадим.

– А если он и за сто рублей заупрямится?

– Адвоката тогда пошлю к нему торговаться. А адвокат его запугает.

– Можно разве запугать?

– Можно.

– Чем?

– Судом, кутузкой… Законами… Мало ли чем.

Трифон Иванович не знал, что и говорить.

– Голубчик, не отдавайте меня мужу, – проговорила Акулина и бросилась Трифону Ивановичу на шею.

– Да не отдам, не отдам, не беспокойся. Только иди ты теперь к себе в комнату и ложись спать.

– Ах, нет, к себе я не пойду. Можно мне туточка в столовой на диване лечь? – спрашивала Акулина. – Все-таки я ближе к вам и ежели что, то закричу и вы придете ко мне.

– Да что же может быть-то? Ведь все это был сон.

– Ну, все-таки я лягу здесь, а вы не запирайте к себе двери, а только притворите.

– Ну ладно.

Акулина прилегла в столовой. Трифон Иванович ушел к себе. Акулина прислушивалась к его сопению и вскоре заснула.

XXX. И пастушок понадобился

На другой день после беспокойной ночи, из-за переполоха с Акулиной, Трифон Иванович проснулся ранее обыкновенного. Он выглянул в столовую. Акулина, свернувшись калачиком и укутавшись с головой в байковый платок, все еще спала на диване. Он разбудил ее и сказал:

– Вставать пора; иди-ка в свою комнату, одевайся да выходи чай пить. Поговорить насчет вчерашнего надо.

С первого дня Рождества Трифон Иванович уже допустил Акулину пить чай с собой вместе, даже и тогда, когда приказчики бывали дома.

– Голубчик, дайте поспать еще немного. Я ведь, почитай, всю ночь не спала, а под утро хорошо таково спится, – упрашивала Акулина.

– После выспишься, когда мы в лавку уйдем, а теперь время не терпит, поговорить с тобой надо, о твоем же деле поговорить, – повторил Трифон Иванович.

Акулина потянулась, встала и, пошатываясь от сна, направилась к себе в комнату, а через четверть часа, умывшаяся, одетая в капот, хотя и с растрепанной еще головой, сидела в столовой перед Трифоном Ивановичем и заваривала чай. Трифон Иванович, как водится, был в халате и в туфлях. Другого костюма в бытность свою дома он не признавал.

– Ох, уж так мне ночью тошно пришлось, так тошно, что просто ужасти… – говорила Акулина. – И ведь какой страх напал от этого самого сна про письмо, так просто даже удивительно. Пужаюсь одна быть, да и что вы хотите!

– Ну, довольно о письме… Надо поговорить о другом…

– И ведь как явственно во сне-то все это было! Ну вот хватает меня письмо за пятки, тащит, да и делу конец… А потом будто душит.

– Бред – и ничего больше. Блудлива, как кошка, а труслива, как заяц, – вот тебе и пригрезилось.

– И хватает-то будто бы меня письмо, а я-то думаю, что это муж…

– Постой… слышали уж это. О деле поговорить надо, – перебил Акулину Трифон Иванович.

– Ну, говорите, голубчик, говорите… Я слушаю.

– Новое воображение у меня в голове вышло насчет твоего паспорта…

– Какое же это такое воображение, Трифон Иваныч?

– А вот какое… Только ты мне говори прямо, по совести и как на духу…

Трифон Иванович приподнялся и из предосторожности припер дверь, ведущую из столовой в кухню.

– Как перед попом, перед вами говорить буду, – отвечала Акулина.

– Каков человек этот твой племянник Пантелей: благонадежный он или неблагонадежный? – задал вопрос Трифон Иванович.

– Господи боже мой! Да вы опять с ревностью! Уж и так-то мне тошно, а вы тут еще с ревностями! – вздохнула Акулина.

– Какая тут ревность! Не ревность тут, а особь статья! Я совсем для другого спрашиваю.

– Коли так, не понимаю я, голубчик, про что вы меня и спрашиваете.

– А вот про что: коли ты этого самого Пантелея за надежного человека считаешь и в своей уверенности состоишь, что он на твою сторону будет гнуть, а не на мужнину, то задумал я его с твоим письмом к мужу твоему послать.

– Трифон Иванович, да ведь он недавно только оттуда.

– Ничего не обозначает. Съездит туда и обратно вернется, и все это на мой счет. Дам я ему письмо от тебя и паспорт твой, а он, кроме того, и на словах с твоим мужем насчет нового паспорта. На словах все лучше… Письмо письмом, а слова словами. Пусть он разуверит твоего мужа, что никаких таких с твоей стороны здесь срамных поступков нет, а что живешь ты просто на хорошем месте в ключницах, при большом деле, получаешь хорошее жалованье и тебе не расчет бросить место и к мужу ехать.

– Так, голубчик, так… Что ж, это хорошо, даже очень хорошо.

– Знаю, что хорошо. Только ты мне скажи прямо: верный ли человек твой Пантелей и не продаст ли он тебя?

– Что вы, что вы, Трифон Иваныч! – махнула рукой Акулина. – Я Пантелея выписала, на место его поставила, одежу ему от вас выхлопотала, а он меня продавать будет? Да он по гроб должен чувствовать.

– Что должен, то это верно, а только есть люди без понятиев к жизни.

– Нет, нет, он не таковский.

– Ну так я его пошлю к твоему мужу. Сегодня же пошлю. Пусть едет. Вот мы его сейчас вытребуем и скажем, чтобы собирался.

Трифон Иванович отворил дверь в кухню и крикнул:

– Пантелей! Позвать мне сюда Пантелея!

В дверях появился Пантелей и поклонился, тряхнув волосами. Одет он был во все новое, недавно ему купленное.

– Притвори за собой дверь, – сказал Трифон Иванович.

Пантелей притворил дверь и ждал, что скажет хозяин.

– Хочешь ты мне, Пантелей, верную службу сослужить? – продолжал Трифон Иванович.

– Рад стараться, хозяин.

– Сослужишь службу и исполнишь как следует, и я тебя не забуду.

– Господи! Мы всегда обязаны для своих хозяев стараться.

– Ну так присядь вон там в углу и слушай. – Трифон Иванович указал на стул.

– Ничего-с… Мы и постоять можем, – отвечал Пантелей, переступая с ноги на ногу. – Извольте только приказать.

Трифон Иванович крякнул и начал:

– Ейный вот муж… муж Акулины Степановны то есть… Ну, вот он прислал ей письмо и требует ее к себе…

– Это мы наслышаны.

– Постой… А ей какой же расчет ехать?

– Это точно-с… Из хорошей жизни и вдруг…

– Не перебивай меня. Какой ей расчет ехать? Жалованье она тут у нас получает хорошее, живет в ключницах на манер хозяйки… А между тем у ней паспорту срок… Так вот и надумал я послать тебя к мужу с письмом от Акулины Степановны и с паспортом ейным, чтоб ты уговорил мужа и новый паспорт ей привез.

– Съездить можно, коли вы приказываете, а только он ладил безвременно ее выписать и постращать, – сказал Пантелей.

– Верно. Он и в письме это пишет, но затем-то я тебя и посылаю, чтобы ты уговорил его бросить все это. Тут ведь сплетня началась, земляки насплетничали ему про Акулину, которые здесь у ней в гостях бывали, вот он и встал на дыбы. А ты поезжай и уговори его… «Так и так, мол, дяденька, ничего там такого с тетенькой нет, что вы думаете, и живет она в порядке, как следовает». Понял?

– Понял-с.

– Ну так ты и от себя припусти там разное… «Артель, мол, приказчиков большая, а она, мол, на манер хозяйки, весь дом, всякие припасы у ней на руках, и пока она на этом месте, то и вам, мол, хорошо будет. Вот, мол, вам, тридцать рублей и выдайте ей паспорт еще на год». Тридцать рублей не возьмет, сорок сули, сорок не возьмет, пятьдесят, и за сколько сторгуешься, то нам отпиши, а мы и деньги сейчас вышлем. Понял?

– Понял-с. Как не понять, не махонький.

– Да свезешь ему от Акулины Степановны в гостинцы фунт чаю да жилетку хорошую. Жилетку я тебе сейчас дам.

– Пожалуйста уж, Пантелеюшка, – проговорила Акулина. – Я тебе за это сама удружу, да и Трифон Иваныч тебя не забудет.

– Будьте покойны, тетенька Акулина Степановна. Я уломаю его.

– Ты, главное, расскажи ему, что я ни в каком таком зазорстве не живу, а живу самым обыкновенным манером, тихо, скромно и об нем завсегда помню, так как он мой муж законный.

– В лучшем виде скажу.

– «Жена, мол, старается, чтобы деньги прикопить и вам помогать, чтобы потом лавку вам открыть можно или постоялый двор, а вы ее за ее доброту с места снимать хотите и учить сбираетесь».

– Как следовает распишу, – кивнул Пантелей и спросил хозяина: – Когда, Трифон Иваныч, ехать прикажете?

– Сегодня же поезжай. Иди и собирайся. Чем скорее, тем лучше, а то Акулина Степановна очень уж убивается в неизвестности. И как покончишь с ним – сейчас пиши, мы тебе деньги вышлем, а ты захватывай паспорт и скорей сюда. Ну, ступай, а я сейчас письмо Акулине писать буду и паспорта твой и Акулинин приготовлю.

– Слушаю-с.

Пантелей поклонился и хотел уходить.

– Постой. Да денег-то ему до тех пор не выдавай, пока нового паспорта не получишь.

– Это уж само собой. Мы эти подходы-то знаем, – улыбнулся Пантелей.

– Ну, с богом.

Пантелей ушел. Акулина бросилась к Трифону Ивановичу на шею и сказала:

– Голубчик, да какой вы умный-то у меня и как хорошо все это придумали!

Трифон Иванович потрепал ее по спине.

– Не капризься только и не мучь меня по пустякам, – произнес он.

С первым отходящим поездом Пантелей уехал к мужу Акулины.