Читать книгу "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

XXXI. На пути в дамы

– Здравствуй, милушка Акулина Степановна, здравствуй! Вот уже сегодня я могу у тебя подольше посидеть, потому что со двора отпросилась у хозяйки, – говорила полковницкая горничная Катерина, входя в комнаты и целуясь с Акулиной. – Самого нет?

– В лавку ушел, – отвечала Акулина. – Садись, так гостья будешь. Очень уж я рада, что ты сегодня пришла. Кстати вот и обещанной матерьицы на платье тебе сейчас подарю.

– Мерси, мерси, душечка. Ну что, здорова ли сердцем?

– Ох, уж какое тут сердце! Изныла вся. На еду даже не тянет. Знаешь ли ты, ведь тогда с перепугу-то я всю ночь проколобродила. Пужаюсь, да и что ты хочешь. Сон такой страшный приснился.

– Слышала я, слышала. С Анисьей в лавочке встретилась, так она сказывала. Самой-то только мне недосуг вчера забежать было. Ну, как твои дела?

– Дела как сажа бела, Катеринушка. Ничего еще пока не известно. Что-то только будет!

– Да полно тебе тужить-то! Экая ты какая! Обойдется – малина будет. Давай выпьем наливочки.

– Выпьем, Катеринушка, выпьем. Кстати, и апельсинчики есть… Апельсинчиками закусим.

Акулина достала из шкафа угощение. Они выпили.

– Послала письмо мужу? – спрашивала Катерина.

– Послала, душечка, послала. Пантелей повез. Он и насчет паспорта с мужем моим поторгуется, Трифон Иваныч его послал, – отвечала Акулина.

– Пантелея послал? Вот это отлично! Не слыхала, милушка, не слыхала.

– Как же, послал. Сам и придумал, чтобы Пантелей ехал, дай бог ему здоровье. Все-таки, говорит, лучше, коли живой человек поторгуется, нежели чем на письме.

– Еще бы, милушка, само собой. Ну, вот видишь, как тебя старик-то любит.

– Любит, любит, Катеринушка, теперь уж я это и сама вижу. Когда я ему показала письмо мужа, то он так затуманился, что просто ужасти. Хотел к сестре своей на вечеринку идти и к сестре не пошел, целый вечер около меня просидел. Ночью меня утешал, когда мне не заспалось-то, и разговорами меня разговаривал… Да… А наутро и говорит: «Пошлю-ка я, – говорит, – лучше Пантелея с письмом». На дорогу ему туда и обратно денег дал, на харчи…

– Ах, душечка! Ну, значит, любит… Приворожила его. Теперь куй железо, пока горячо, и выуживай из него, что тебе надобно.

– Да жалко, Катеринушка… Такой он добрый да заботливый…

– Что его жалеть! Старик, так свою стариковскую честь и должен знать. Доброта добротой, а все-таки и корысть с него теребить надо.

– Да я уж и так тереблю. Вчера заказала я, чтобы тебе хорошенькой матерьицы на платье приказчики принесли, при нем заказала; ввечеру, смотрю, несут.

– Что матерьицы! Матерьица – малость… за нее мерси, благодарствуйте, а ты для себя-то тереби… Пеньюары-то дамские себе хотела делать, вот теперь и начинай.

– Душечка, да усижу ли в дамах-то? Как бы не пришлось верхним концом да вниз…

– Что за вздор такой! Выкинь ты это из головы и из мыслей брось. А ежели старик так уж тебя любит, то скорей становись на дамское положение, чтобы тебе по всем статьям дамой быть.

– Очень любит, очень. Теперь уж он почти без спора, что я хочу, то и делает. Вчера сижу я вечером в грусти, а приказчики рядиться отпросились, чтобы по соседям ряжеными идти. Маски себе купили. И так-то мне самой с ними вместе захотелось порядиться, чтобы грусть-тоску разогнать, что просто ужасти. Прошусь у него с ними – не пущает. Я в слезы – и невры слегка показала.

– Показывай, показывай невры… Чаще показывай, с неврами все сделаешь, – перебила Акулину Катерина.

– Ну, показала невры – отпустил. Только я стала мужиком рядиться – подходит ко мне и говорит: «Сем-ка я, – говорит, – сам тряхну стариной и выряжусь во что-нибудь, да с вами вместе пойду». И ведь вырядился и пошел.

– Что ты? Такой солидарный человек! – всплеснула руками Катерина.

– Да, да… Выворотил енотовую шубу мехом кверху и нарядился медведем.

– Вот уж ни за что бы не поверила!

– Нарядился. Идет с нами да приказчиков упрашивает: «А вы, ребята, молчок насчет всего этого, это, – говорит, – я стариной тряхнул. – А мне шепчет: – Это я, – говорит, – все из-за любви к тебе, чтобы ты, моя милушка, не грустила да не скучала».

– И плясал с вами вместе?

– Нет, не плясал. Где ему, такому серьезному человеку, плясать! Мы плясали, а он только ходил да рычал по-медвежьи.

– Скажи на милость! Да и что рычал-то – и это не верится.

– А вот рычал. «Все это я, – говорит, – из-за любви к тебе, чтобы тебя развеселить».

Катерина хлопнула Акулину по плечу и сказала:

– Ну, Акулина Степановна, после всего этого уди из старика что-нибудь основательное. Что захочешь, то выудишь.

– Пусть уж он с паспортом-то моим как-нибудь управится, – отвечала Акулина.

– Паспорт паспортом, а и кроме того надо не плошать. Сегодня вот через часик придет к тебе нашей барыни портниха – так ты пеньюары ей закажи, а Трифону Иванычу прикажи, чтобы материи отпустил, какую она выберет для пеньюаров.

– Да надо ли пинуары-то, милушка?

– Да как же не надо-то? Какая же ты после этого дама, коли без пеньюаров! И наконец, зачем же я портниху-то сюда пригласила? Ты ведь была на пеньюары согласна – вот и заказывай. Кстати, уж я и себе ей то платьишко закажу, которое ты мне подаришь, а Трифон Иваныч за один счет кстати и заплатит. Можно ведь?

– Да уж ладно, ладно. Вот тебе матерьица-то: носи на радость.

Акулина сходила к себе в спальню и принесла кусок материи.

– Прекрасно, прекрасно, – умилялась Катерина. – Дай, милушка, я тебя расцелую, – прибавила она и раз пять чмокнула Акулину в губы.

– В пинуарах-то обыкновенным манером ходить или как-нибудь особенно? – спросила Акулина.

– Ходить-то обыкновенным манером, как ты и в платьях ходишь, а вот сидеть, коли ежели хочешь с кокетством, так я тебя потом научу как.

– Научи, голубушка.

– Беспременно научу. Только у тебя мебели, душечка, такой подходящей нет, чтобы как следовает в пеньюарах сидеть.

– Ну?! А разве нужно особая мебель?

– Непременно особая мебель, коли ты хочешь в настоящую даму потрафить. Тут нужен диванчик маленький, кресла мягкие, туалетное зеркало хорошее. Все это ты как можно скорее у Трифона Иваныча вытереби. Ты вот как проси: «Закажите, мол, вы мне обойщику хороший будуар».

– Как? – спросила Акулина.

– Будуар. Будуар для пеньюара беспременно нужен, а то иначе у тебя и пеньюар будет не под кадриль.

– Будуар… Будуар… – твердила Акулина. – Какие слова-то все мудреные. А что же это, душечка, значит этот самый будуар?

– А вот это и значит, чтобы мебель мягкая, диванчики, туалет хороший… Да и кровать парадную тебе надо. Ну какая у тебя кровать!

– Кровать мягкая. Пять подушек у меня.

– Не то, милушка, не то… Совсем другое надо. Во-первых, нужно тебе шелковые занавески к кровати и на окна. Занавески чтобы были на манер такой-эдакой пещеры, и там, в пещере-то, парадная твоя кровать и должна стоять.

– Ну? – протянула Акулина. – Ты уж тоже надумаешь… К чему это?

– А для того, чтобы тебе настоящей дамой быть. С места не сойти, все новомодные дамы так существуют, так зачем же тебе-то отставать!

– Так будуар?

– Будуар, будуар.

– Будуар и пинуар. Слова-то какие, в самом деле, мудреные! – Акулина улыбнулась и прибавила: – Хорошо, попробую я у Трифона Иваныча попросить насчет пинуара и будуара, коли Пантелей с паспортом дело уладит.

– Да уж уладит, уладит. Да и чего тебе у него просить? Ты заказывай, а он пусть платит. Портнихе пенуары закажем, а обойщику будуар. Я тебе и обойщика приведу, вместе мы и закажем.

В это время раздался звонок.

– Это, должно быть, портниха, которую я пригласила, – сказала Катерина. – Портниха и есть. Здравствуйте, мадам Баволе.

В столовую входила нарядная полная женщина.

XXXII. Нимфа томится

Прошло пять дней с отъезда Пантелея, а о Пантелее ни слуху ни духу. Акулина была в томительном ожидании и часто плакала.

– А вдруг я из дам-то верхним концом да вниз? – говорила она Трифону Ивановичу.

Трифон Иванович заботливо утешал ее.

– Полно, полно… Обойдется дело, – отвечал он.

– Пантелей-то что-то долго не пишет.

– Да не загулял ли с деньгами-то?

– Нет, он не таковский… Он тверезый… Да уж и упрашивала я его, когда провожала. Трифон Иваныч, а ежели муж не согласится паспорт дать, неужто так-таки сейчас мне и надо к нему ехать?

– Согласится. Ну а закобенится, так отсрочку на паспорт возьмем. На полгода возьмем.

– То-то Катеринушка мне говорила, что можно. Господи! Уж хоть полгода-то всласть настоящей дамой пожить, – вздыхала Акулина. – Полгода проживу, а там поеду к нему и все глаза ему выцарапаю. Начнет драться – сбегу. Поймают, приведут – опять выцарапаю. Пущай… Уж мне страдать, так пусть и он страдает. А любви ему от меня никакой… Тьфу – вот ему какая любовь.

– Да не придется к тебе ехать к нему. А придется, так я сам поеду. С адвокатам поеду. Адвокат будет говорить и законами его пугать, а я торговаться, – говорил Трифон Иванович.

– Ну?! Да неужто? Голубчик вы мой добрый, – шептала Акулина и ласкалась к Трифону Ивановичу.

В эти дни Акулина привередничала и капризничала меньше, но зато Трифон Иванович был больше предупредителен к ней. Он сводил ее в цирк и сам сидел с ней рядом, что Акулине было дороже всего. Во время представления она несколько раз наклонялась к Трифону Ивановичу и, улыбаясь, спрашивала:

– Миленький, а что, не гнушаетесь вы, что вот я рядом с вами?

– Уж ежели сижу рядом, то, стало быть, и не гнушаюсь.

– Да ведь и я, кажется, совсем под даму потрафляю.

Только в Крещенье не согласился Трифон Иванович взять Акулину с собой на Неву, на Иордань, хотя она и очень просилась с ним.

– Как ты этого понять не можешь, что там весь рынок будет, все соседи по лавке, все купечество знакомое, а я вдруг с полюбовницей!.. – пояснял он.

– Да ведь у меня на лбу не написано.

– Не написано, а все поймут. Уж и так по рынку разговор идет, а тут только масла на огонь подливать. Ты иди на Иордань сама по себе, а я сам по себе. Встретимся там – дело другое… Тогда и постоять вместе можем.

– Да мне в дамском-то положении хочется… Бог знает… уж много ли времени мне и осталось-то дамой быть…

– В цирке была на дамском положении, ну и будет с тебя. Живешь на дамском положении дома.

– Нет еще… Не совсем на дамском положении…

– Как не совсем? Чего же тебе не хватает? Даже пеньюры себе какие-то заказала.

– Что пинуары! Пинуары заказала, а не на чем мне в этих пинуарах сидеть, – проговорила Акулина.

– Как не на чем?

– Очень просто. Мебели у нас нет такой. Чтобы в пинуарах сидеть, надо будуар.

– Что такое? – протянул Трифон Иванович.

– Будуар… Диванчик особенный, занавески особенные и кровать модную.

– Ну, баба! Кто же это тебя научил-то всему этому?

– Те люди, которые учат меня под даму потрафлять.

– Это Катерина-то от полковницы, что ли? А вот я эту Катерину за хвост да палкой.

Акулина обиделась. Посмотрела на Трифона Ивановича моргающими глазами, хотела заплакать и «невры» припустить, но одумалась и сказала:

– Для вас же стараются из меня даму сделать, чтобы не стыдно вам со мной было, а вы вдруг эдакие слова!..

– Ученье ученью рознь… Коли ученье путное – я даже рад.

– Подите вы! – нахмурилась Акулина. – Уж женщине немного и осталось-то по-дамски пожить, а вы препятствуете…

– Живи, никто тебе не препятствует, а заноситься-то зачем!

– Да чем же я заношусь? Будуары у всех дам есть. Уж ежели пинуары заказала, то надо и будуар. Голубчик, миленький!.. Ну, купите мне будуар и все такое, что следует по-дамски… Дайте напоследях-то мне во всех статьях по-дамски пожить, чтоб уж потом мне вас век вспоминать, – упрашивала Акулина.

– Не дельного ты просишь.

– Полноте… Купите… Ну что вам?.. Уж на Иордань с собой не берете, так хоть будуар купите.

Трифон Иванович молчал.

– Потешьте Акулину Степановну. Может быть, недолго уж ей и Акулиной-то Степановной зваться… Опять придется на Акулину съехать.

Просьба была такая неотступная, Акулина так красиво улыбалась, так мило выставляла ряд своих перламутровых зубов, которые так нравились Трифону Ивановичу, что он не устоял и ответил:

– Ну да ладно… Там видно будет.

– Купите?

– Куплю, куплю. Что уж с тобой делать!

Акулина обхватила его за шею и притянула к себе.

– Ну, вот спасибо, спасибо. Я знаю, что вы добренький. А я-то теперь, по крайности, уж все дамские статьи перепробую перед тем, как мне к мужу ехать, – сказала она.

– Да брось ты это из головы! Ну зачем черные мысли?.. Не уедешь ты! Не пущу я тебя, – отвечал Трифон Иванович.

На другой день после Крещенья, когда Трифон Иванович вернулся из лавки домой обедать, письмо от Пантелея было наконец получено. Случилось это в тот самый момент, когда он и Акулина сели за стол.

– От Пантелея? – проговорила Акулина и замерла.

Трифон Иванович тоже притаил дух. Он распечатал письмо и прочел вслух:

– «Хозяину нашему Трифону Ивановичу от приказчика вашего Пантелея низкий поклон и с любовью кланяемся, а также и тетеньке Акулине Степановне. И уведомляем мы вас, хозяин, что виделся с дядей Даниилом, и гостинцы ему передал, и говорил об Акулине Степановне, что она живет без всяких поступков и баловства, а даже так, что лучше всякой монашки, но он крепко ругался и все был не согласен. А когда я его поить стал и поил два дня, то он хоша и ругал Акулину Степановну и сделался согласен насчет паспорта, но только на полгода, а на год не дает; потому, говорит, на осень она мне самому нужна, потому я сушеными грибами хочу заниматься. И сулил я ему от вас, тетенька, и тридцать рублей, и сорок рублей, но требовает шестьдесят рублей и еще спинжак новый и картуз хороший, купеческий, и шаровары новые. Коли ежели, говорит, пришлет все это, то дам на полгода паспорт. А я уж для вас, Трифон Иванович, как старался, но он меньше не берет. И то уж согласился хмельной. И ежели вы желаете, то высылайте деньги и вещи скорей, а не желаете, то пришлите ответ. А вам, Акулина Степановна, он шлет низкий поклон и такой от него приказ, чтобы вам не баловаться, и только это евонные слова, а не мои, и вы, господин почтенный наш хозяин, на эти слова не обижайтесь, потому мы не причинны. А за сим письмом остаюся слуга ваш и приказчик Пантелей». Каждые полгода хочет доход с тебя получать, – сказал Трифон Иванович. – Губа-то у него не дура. Ну да все равно. Надо посылать деньги и вещи. Завтра же посылать.

– Пошлите, голубчик, пошлите скорей, – шептала Акулина, и на глазах ее блистали слезы.

От радости она плакала. Трифон Иванович взглянул на нее и улыбнулся.

– Ну что ты, дура? Чего? Ведь уладилось дело, – сказал он. – Как бы то ни было, но все-таки уладилось. Я сказал, что уладится, ну и уладилось. Ну, полно плакать. Ну, улыбнись. Ну, покажи зубки.

– Боюсь я, как бы не передумал. Ведь в пьяном виде согласился он паспорт-то выдать, – продолжала шептать Акулина.

XXXIII. Нимфа продолжает томиться

На другой день после получения от Пантелея письма ему были посланы шестьдесят рублей денег, новый пиджак, шаровары и картуз – все то, что муж Акулины требовал за ее паспорт. Кроме того, Трифон Иванович писал Пантелею, чтобы тот еще раз поторговался с мужем Акулины и спросил бы мужа Акулины, не возьмет ли он ста рублей за годовой паспорт для Акулины, и тогда добавочные сорок рублей будут немедленно высланы.

Письмо было прочитано Акулине, и Трифон Иванович спросил ее:

– Ну что? Ладно ли так?

– Ладно-то ладно, а все-таки мне сдается, миленький, что он и на полгода-то мне паспорта не вышлет, – печально отвечала Акулина.

– Это еще отчего? Ведь он уже согласился.

– Согласиться-то согласился, да согласился-то в хмельном виде. В хмельном согласился, а в тверезом передумает – вот оттого-то у меня душа и дрожит, как овечий хвост.

– Ну вот… Как же это так… Сначала соглашаться, а потом отдумывать. Ведь он не в бирюльки с тобой играет. Нешто это можно?

– Очень просто… Он хмельной не помнит, что и говорит. Он, бывало, меня убить сулится, а протрезвится – уж забыл и ластится ко мне.

– Ну, это совсем другое дело.

Утешала Акулину и Катерина.

– Не горюй, полно… Ведь я русским языком тебе говорю, что ежели муж и полугодового паспорта не пришлет, у тебя все равно еще на полгода дамского житья хватит, потому что на старый паспорт полугодовую отсрочку возьмешь, – говорила она.

– Нет, ягодка, это все не то. А я вот что тебе скажу: покуда у меня паспорта в руках не будет, потуда и сердце у меня не на месте будет, – отвечала Акулина.

Она продолжала грустить. Дабы рассеять ее, Трифон Иванович купил ей и будуар. Явилась мягкая мебель, пружинная кровать, застучали обойщики, вешая в комнате Акулины альков и разделяя комнату на две половины. Правда, все это было рыночное, из ситца, но тем не менее у Акулины явилось приличное гнездышко. На полу появился ковер, в углу туалетное зеркало, драпированное кисеей на розовом подбое.

– Ну, вот тебе и будуар… – сказал Трифон Иванович, вводя к комнату Акулину. – Рада ли ты, моя милушка?

– Рада-то рада, спасибо вам, а вот без паспорта-то все как будто бы не в себе, – говорила Акулина. – Вот уж скоро неделя, как вы деньги послали, Пантелею бы и вернуться с паспортом пора, а он все еще не едет.

– Приляг-ка на кровать-то… Ведь с пружинами… Ты приляжешь, а она тебя так и поддаст кверху.

– Да уж я ложилась, пробовала. А только вот Пантелейто не едет, и через это я не в себе.

– Приедет… Да ты приляг еще. При мне приляг. Ну, давай я тебя толкну, а ты и упадешь, – шутил Трифон Иванович.

– Оставьте, оставьте. Я щекотки боюсь.

– А в зеркало-то гляделась? Посмотрись-ка в него.

– Да что в него смотреться-то зря. Зеркало как зеркало, самое обнаковенное.

– Нет, врешь, самое дамское. Вот уж теперь ты во всех статьях дама.

– Ну, не совсем дама. Вон Катерина говорит, что нынче настоящие-то дамы на кроватях с музыкой спят.

– Как с музыкой?

– Очень просто. Они лежат, а под ними музыка играет, орган то есть, как в трактире.

– Не слыхал, не слыхал. Врет твоя Катерина. Впрочем, ежели хочешь, то я тебе и органчик куплю. Я уж давно сбираюсь органчик купить. Только он будет играть на столе стоя, а не под кроватью.

– Ну купите. Вытребует муж к себе, так я органчик с собой возьму.

– Да не вытребует. Выбрось ты это из головы.

Акулина была отчасти права, полагая, что муж передумает насчет паспорта. Передумать он не передумал, но заявил новые требования за высылку паспорта. Вскоре от Пантелея было получено письмо, где Пантелей сообщал: «И уведомляю вас, Трифон Иванович, что муж Акулины Степановны пока пил, то был согласен насчет шестидесяти рублев и той одежи, которую вы прислали, а когда все вещи пришли, а он тверезый стал, то заговорил насчет чуйки и еще чуйку баранью требует. Коли ежели чуйку новую, сукном крытую, пришлете, то он паспорт даст, а нет, то и не даст. Уж я с ним немало бился из-за этого, так что своих денег три рубля пропоил, но он без чуйки не согласен. А что писали, хозяин, чтоб за годовой паспорт сто рублей взял, то тоже не согласен. Уж я ладил всячески, но он все артачится, а потому коли хотите, то вышлите скорей чуйку, и тогда я паспорт привезу, но на полгода, а без чуйки он не дает. А пришлете – сейчас мы баш на баш и сменяемся. Я ему деньги и вещи, а он мне паспорт. Да вышлите денег на обратную дорогу, потому я свои деньги ему в утробу пропил, да еще поить придется. А за сим письмом остаюсь ваш слуга верный по гроб и приказчик Пантелей».

– Ну не подлец ли он после этого? – сказал Трифон Иванович, прочитав письмо.

– Подлец, совсем подлец, – отвечала Акулина, слезясь и сморкаясь в носовой платок. Вот, как я говорила, так и вышло. Я говорила, что тверезый передумает, ну и передумал.

– Да не передумал, а только увидал, что дают щедро, ну, еще побольше выудить захотелось. Дали один спиньжак, брюки и жилет с картузом – чуйки захотелось. Делать нечего, надо выслать чуйку.

– Что ж, вышлите… А только он, пожалуй, потом и от чуйки отречется.

– А отречется, так Пантелей тогда ему и чуйки не выдаст. Слышишь, он пишет, что баш на баш сменяется с ним. Тот паспорт на бочку, а Пантелей ему вещи на бочку.

На следующий день была послана и чуйка. Акулина прибавила еще от себя две рубашки ситцевых. Посылая вещи и деньги на обратный проезд для Пантелея, Трифон Иванович писал Пантелею: «Чуйку посылаем. Сунь ты ему, псу, поскорее в дыхало и добывай скорей паспорт, а не согласится и опять передумывать начнет, то забирай вещи и деньги и старый Акулинин паспорт и приезжай обратно, а мужу ейному скажи, что она и со старым паспортом без него обойдется, потому, мол, что у ейного хозяина три генерала знакомых есть, и ежели что, то они силком могут паспорт вытребовать. Так ему и скажи. А так как Акулина Степановна очень беспокоится в неизвестности, то ты как только получишь паспорт, то сейчас пришли нам депешу по телеграфу, что, мол, паспорт получил. А деньги на обратный путь и на депешу тебе посылаю».

Начался еще ряд томительных для Акулины дней. Дабы развлечь ее, Трифон Иванович водил ее и в театр, возил и в загородный ресторан попить чайку и послушать цыган, купил ей орган, играющий попурри из опереток, но это все мало утешало ее. Она то и дело говорила:

– Надует, мерзавец, опять надует. Помяните мое слово, что теперь и насчет чуйки передумает. Попил, поугощался на наш счет от Пантелея, так чего ему теперь?..

– Как чего? Денег от Пантелея не получит и одежды тоже… – возражал Трифон Иванович.

– Ну вот, одежду-то он и так у Пантелея отнимет. Товарищи помогут отнять. Там они на железной дороге все друг за друга, а Пантелей-то один.

Но на этот раз Акулина ошибалась. От Пантелея была получена телеграмма. В ней стояло: «Еду и новый паспорт везу».