Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

XCIII. И дом не радует

Первым делом Катерина бросилась в кассу ссуд и заложила там браслет Акулины. За браслет дали только двести рублей. К ворожее, разумеется, она, как и после взятия от Акулины пяти тысяч, не заходила, а отправилась в рынок, в лавку Трифона Ивановича. Пройдясь мимо лавки раза два и видя, что самого Трифона Ивановича в лавке нет, а Пантелей стоит за выручкой, она вошла в лавку и подошла к Пантелею.

– Какими это судьбами? – встретил ее Пантелей.

– Очень просто. На волах по почте. Шла мимо, да и зашла вас спроведать. Трифона Иваныча нет?

– С Мардарием Васильичем в трактир чай пить ушли.

Катерина посмотрела по сторонам и, видя, что другие приказчики заняты с покупателями, наклонилась к Пантелею и, понизив голос, сказала:

– Беда над тобой сбирается. Будь, молодец, осторожнее. Нарочно тебя предупредить пришла. Все твои шильницкие проделки старику известны. Два письма старик получил о твоих проделках и велел тебя караулить, чтобы накрыть. Знает он и о твоей гулянке с цыганками, знает и о том, что ты товар из лавки таскаешь.

– Ну? – протянул Пантелей и весь вспыхнул.

– Нечего нукать-то. Держи ухо востро, а то кверху тормашками полетишь. А долетишь, так уж тогда не спасу ни я, ни Акулина. Ну, я пойду.

Затем Катерина снова возвысила голос и продолжала:

– Так скажите хозяину, что Акулина Степановна кланяются и просят принести им клюквенной пастилы к чаю. Пожалуйста, Пантелеюшка, не забудь. Ну, прощайте. Я только за этим.

Катерина повернулась и вышла из лавки.

К Акулине Катерина вернулась с печальным лицом.

– Всего только двести рублей поганый жидюга-ростовщик за браслетку-то дал, – сказала она. – Вот и квитанция от ростовщика. Возьми и спрячь. Отдала я эти деньги ворожее и просила ее переворожить воду, но ворожея говорит, что ежели уж через пять тысяч ворожба плохо помогает, то при пяти тысячах двухстах нечего уж и пробовать, а надо, чтобы полностью пять тысяч пятьсот. Деньги, впрочем, она у себя оставила и просила, чтобы принести еще триста рублей. Ты уж добудь, милушка, как-нибудь.

– Душечка, не могу я на такое дело решиться, чтобы к старику в сундук лезть, а иначе взять негде, – отвечала Акулина.

Катерина покачала головой.

– Странное дело, – сказала она. – Да ведь это для стариковой же пользы.

– Ох, на что ты меня наущаешь!

– Полно тебе, матка, охать-то! Хуже ведь будет, если из-за каких-нибудь трехсот рублей старик от тебя отлынит.

– Нет, нет… Сама же ты мне говорила, что пяти тысяч на ворожбу довольно. Наконец, двести рублей еще к пяти тысячам мы прибавили.

– Чудачка ты, право! Да ежели бы старику было только пятьдесят два года, так пять тысяч двести довольно, а то ведь ему пятьдесят пять. Оно если так сказать, то и пяти тысяч достаточно, но очень медленно средство будет действовать. А что хорошего, если медленно? За это время он на подлячку тысячи растратить может. Все ведь сидит у ней твой старик. Сейчас вот я от ворожеи ходила в рынок за шнурком и зашла мимоходом в лавку Трифона Иваныча, так ведь его-то самого в лавке нет. Приказчики говорят, что с адвокатом в трактир ушел, а Пантелей тихонько шепчет мне: «Врут, – говорит, – они. Сейчас была подлюга и увела его к себе».

Акулина вспыхнула.

– Да что ты врешь! – сказала она.

– С места не сойти, – отвечала Катерина. – Всю лавку высмотрела, и нигде его нет, а Пантелей шепчет: «Подлюга, – говорит, – его к себе увела».

– Ну что же это такое, господи боже мой! – всплеснула руками Акулина и заплакала.

– Полно, дура. Чем плакать-то, так лучше скорей триста рублей доставай, и тогда мы старика в три дня отворожим. Лучше же скорое средство, чем медленное. И ведь не диво бы у кого денег под руками не было, а то денег пропасть, и стоит только руку протянуть. Ведь тебя не на воровство наущают. Полезешь ты в сундук не воровать, а только взять деньги на время. Потом опять положишь обратно, и будет все шито-крыто.

Вечером Трифон Иванович пришел домой раньше обыкновенного, поздоровался с Акулиной и сказал:

– Ну, Акулина Степановна, почти что покончил я для тебя с домом на Песках. Лабазник скидывает шесть тысяч. Сегодня я и Мардарий Васильич целый день с ним в трактире просидели и торговались. Не следовало бы этот дом покупать, ну да уже покупаю, только чтобы тебя успокоить. Успокойся только, милушка моя.

Акулина холодно приняла известие о покупке дома.

– Дом домом, – произнесла она, – но чтобы меня настоящим манером успокоить, вы подлячку-то вашу, что на Песках живет, поскорее бросьте.

– Подлячку? – удивился Трифон Иванович.

– Нечего, нечего удивительные-то глаза делать. Мне ведь все хорошо известно, – махнула на него рукой Акулина.

– Ангел мой! Да что же это такое, что я выслуги перед тобой не имею! Я думал, что ты меня за дом благодарить будешь, потому твое желание исполняется, а ты с ревностью и с неосновательными попреками…

– Да ведь еще не купили дома-то.

– Завтра же оформить можем. Мардарий Васильич уже навел все нужные справки. Завтра или послезавтра пойдем к нотариусу, и дом будет твой. Послезавтра мы это сделаем. Завтра я условлюсь с лабазником насчет нотариуса, а послезавтра и поедем. – Трифон Иванович подсел к Акулине, взял ее за руку и спросил: – Ну что же, рада ты, милушка? Да полно тебе дуться-то! Затеяла ревность без всякой причины, да и носится с ней как курица с яйцом.

– Да, без причины! Будто мне неизвестно! Все известно.

– Ах, смутьянят тебя злые люди, смутьянят!

– Сами вы и смутьяните своим уксусным поведением.

Через несколько времени, впрочем, Акулина смилостивилась и проговорила:

– За дом спасибо, коли ежели уже решили купить, а насчет всего прочего ни за что не буду я до тех пор спокойна, пока вы подлячку не бросите.

– Ну да уж довольно, довольно. Благодари же скорее за дом.

– Да ведь еще не купили. Вот после нотариуса поблагодарю.

– Ну, поцелуй меня теперь хоть в задаток, – шутил Трифон Иванович, взял ее за голову, потянул к себе и поцеловал.

– Да ведь такое целование – все равно что горшок об горшок, – спокойно отвечала Акулина.

– Ну, пусть будет горшок об горшок, а все-таки поцеловал, – говорил Трифон Иванович и, спохватясь, прибавил: – А только, красота моя писаная Акулина Степановна, одно условие: дом я тебе покупаю и успокаиваю тебя, так позволь мне и себя успокоить – ссадить Пантелея из старших. Пущай он у нас живет, но только не при выручке, а подручным. Со всех сторон, ангел мой, про него скверные слухи. Ведь просто до того дошло, что хоть лавку считай. Я сменю его Михайлой.

– Да сменяйте. Мне-то что!

– Нет, я к тому, что он твой родственник и ставленник.

– Ах, боже мой! Да делайте как знаете!

На этом разговор и покончился. В ожидании самовара Трифон Иванович подошел к конторке и стал щелкать на счетах, высчитывая что-то.

XCIV. Наука Катерины усваивается Акулиной

– А ведь дом-то на Песках завтра будет мой, – встретила такими словами Акулина Катерину после того, как проводила на другой день поутру Трифона Ивановича в лавку.

– Слышала, слышала уж я вчера около дверей, – тоном насмешки отвечала Катерина. – Долго стояла я у дверей и слушала, как вы разговаривали. Не хвалю я только тебя, что ты на его слова сейчас и растаяла.

– Ну где же я растаяла! Я все время дулась на старика.

– Врешь, врешь. Позволила даже сесть старику около себя, по спине хлопать, два раза поцеловал он тебя.

– Это только потом. Да и то я сказала, что такое целование – все равно что горшок о горшок…

– Ну что ты мне рассказываешь! Кончилось тем, что весь вечер вы самым любезным манером разговаривали. Да будь у меня хахаль, да заведи он от меня на стороне хахалиху, так я бы ему каждый день глаза царапала, покою бы ему не давала, так в обмороках все вечера и пролеживала бы.

– Милая, да уж насчет евонной хахалихи-то я начинаю даже и сумневатьси. Есть ли она у него теперь?.. Суди сама: ведь все по-моему делает. Дом покупает. Может быть, карты-то и врут насчет этой хахалихи.

– Врут? А кто же вчера в лавке-то был и старика к себе утащил? Спроси Пантелея; он тебе в лучшем виде расскажет.

– Да ведь Пантелей может и ошибиться. Трифон Иваныч рассказывал мне, что вчера собственная дама Мардария Васильича была и товар в халтуру за адвокатские хлопоты отбирала, так вот Пантелей ее и перепутал.

– Все можно сказать для отвода глаз, все, не всему только верить надо. Отчего же, спрашивается, у ворожеи ог нен ные-то языки в комнате во время ворожбы показываются? Вчера она при мне ворожила на твоих деньгах – и опять огненные языки… Кабы старик вконец бросил свою брюнетку, так никаких бы и огненных языков не было.

– А разве опять были огненные языки? – печально спросила Акулина.

– Страсть какие по всей комнате летали. Ты вот дом приводишь в пример и говоришь, что ежели уж старик дом тебе покупает, то и хахалихи у него больше нет. Ничего это, матушка моя, не доказывает. Что такое дом?.. Дом – хорошая вещь, но ведь старик обязан же тебя обеспечить, он давно обещал.

– Да ведь на Песках, милушка, покупает, там, где ты говорила, что у него хахалиха жила, – вот что удивительно. Стало быть, уж он не боится, что я с ней встречусь.

– А не мог он ее уговорить переехать с Песков на Петербургскую сторону?

– Ах ты, какая! И непременно ты меня хочешь расстроить! – покачала головой Акулина. – Только было я успокоилась – и сейчас ты мне расстройство…

– Да ведь это любя, чтобы подбодрить тебя хорошенько наступать на старика и с корнем выкурить его подлую хахалиху. Ну что же, сделала ли ты по крайности дело-то вчера, когда старик расчувствовался? – задала вопрос Катерина. – Уж ежели ласки перед ним разные распространяла, так надо за это хоть дело сделать.

– Какое дело?

– А насчет денег-то. Выудила ли ключ-то и слазила ли в сундук за тремястами рублей?

– Ох, милушка, и думала я вчера об этом, да боязно как-то стало. И боязно, и совестно. Такой он добрый вчера был, а я вдруг…

– Ну, пошла-поехала! – махнула рукой Катерина. – Ты чувствительность-то эту брось, а то пропадешь ни за грош с этой чувствительностью. Совестно! А он совестится от такой ласковой бабы другую на стороне заводить?

– Завтра, завтра, Катеринушка, я это сделаю.

– Давно уж ты меня этими завтраками кормишь, а время идет да идет, старик все впивается да впивается в хахалиху. Я ведь тебе русским языком говорю, что без пяти тысяч и пятисот рублей его от нее отворожить нельзя.

– Истинно, Катеринушка, завтра.

– А завтра тебе опять будет совестно, потому что старик купчую крепость дома на твое имя будет делать и ты опять расчувствуешься.

– Ну, послезавтра.

– Погубишь ты себя, совсем погубишь. И ведь как взять деньги-то… Взять-то только на время, а потом через несколько дней опять положить.

– С места не сойти, послезавтра возьму. Теперь уж я решилась. Плевать!..

– Так уж бери сразу больше. Может быть, еще куда-нибудь деньги понадобятся. Чего тут?.. Что триста, что тысячу… Бери, сколько возьмется. Не увидишь там денег, так бери билеты… Ведь это все равно. На билетах даже лучше ворожить.

– Хорошо, хорошо. Не звони уж только больше языком-то ты об этом. Дай мне денек в спокойствии пожить.

Вечером пришедший домой из лавки Трифон Иванович сказал:

– Был у нотариуса. Условились, чтобы завтра вечером запродажную запись… В семь часов… Лабазник торопит деньгами и просит скорей… Делить ему племянниц надо. Замуж одну выдает, так на приданое требуется. Затем тебе еще хорошая новость: Михайло обделал все дела в волости насчет твоего увольнения из крестьянства и едет сюда. В будущем месяце можно будет тебя и в купчихи приписать. Купчихой будешь, – прибавил он и ласково хлопнул Акулину по плечу.

– Ах, пожалуйста, не распространяйте ваших рук, – огрызнулась на него та, помня урок Катерины.

– Что? Все еще недовольна? Все еще дуешься? Ну, баба! – пожал плечами Трифон Иванович.

– И век буду всему недовольна, пока с вашей шлюхой вы вконец не покончите.

– Опять за старое? Здравствуйте! Вот уж подлинно заладила сорока Якова, да и зовет им всякого. Акулина Степановна, матушка, да будет ли этому конец!

– Когда у вас будет конец, тогда и у меня будет конец, а по тех пор сидите без конца.

– Ну, полно, полно козыриться-то. Я для тебя делаю все приятное, а ты норовишь мне все неприятности… И так уж неприятностей-то всяких много. Домой приходишь утешиться да успокоиться, а ты фыркаешь. Вот сегодня опять неприятное письмо получил. И все про Пантелея. Письмо опять без подписи, но рука другая. Пишут все, что хапает и хапает. Как только Михайло приедет завтра или послезавтра – сейчас Пантелея по шапке и на его место Михайлу до приезда Алексея Иванова. Сегодня уж что в письме пишут? Пишут, что Пантелей по счетам с должников деньги получает, а мне не передает. И что это правда, то мой собственный племянник подтверждает. Сегодня пришел в лавку и рассказывает. На лицо даже указывает, с кого Пантелей получил и денег мне не передал. Оба иногородные покупатели, один кронштадтский, а другой царскосельский. Надо съездить и справиться.

– Ежели что племянник ваш говорит, то это просто мне в пику, – проговорила Акулина, повторяя слова Катерины.

– При чем же тут ты-то, милушка? – спросил Трифон Иванович.

– Да уж знаю я, как все ваши родственники ненавидят.

– Полно, милушка, давно уж они забыли о тебе и думать. Сначала-то только им было дико, что вот живет старик с чужой мужниной женой, а поохали да поохали и успокоились.

– Вовсе не успокоились. У них все такие мысли, что я воровка и все вас обворовываю.

– У тебя-то мрачные мысли, а это нехорошо в твоем положении. В твоем положении надо быть веселой, радоваться. Ну что, не обманулась ты насчет того-то? – спросил он, таинственно подмигнув глазами.

– Насчет чего это?

– Ну вот… Будто не знаешь, про что я спрашиваю! – Он наклонился к Акулине и сказал: – Я спрашиваю про того, который должен запищать: ува, ува, ува…

Акулина потупилась, отвернулась и молчала. Ей трудно было врать. Язык не поворачивался. Трифон Иванович сам разрешил вопрос.

– Да нет же, нет, не обманулась. Это я уж и сам вижу, – прибавил он, улыбаясь…

XCV. Катерина прячет концы

Дом на Песках был куплен у лабазника. Трифон Иванович торжественно вручил Акулине у нотариуса запродажную запись.

– На вот, получай от щедрот хозяйских и владей Фадей нашей Маланьей, – сказал он, пошучивая и сияя улыбкой. – Ну что, рада ли ты теперь, милушка, успокоилась ли?

– Мерси вас, – отвечала Акулина, тоже весело улыбаясь и принимая от Трифона Ивановича бумагу.

Адвокат Тычинкин и лабазник, бывшие тут же, начали тоже поздравлять Акулину с покупкой.

– Дом такой, что цены ему нет, – расхваливал дом лабазник. – И не расстались бы с ним, если бы не пора была племянниц выпихивать замуж. Вы заметили ли, какие столбы-то под извозчичьим навесом? Этим столбам веку не будет. Ведь покойный брат покупал на столбы десятивершковые дерева, когда строился.

– Ягод-то там в саду много бывает? – спрашивала Акулина лабазника.

– А вот как: с одной вишни мы раз как-то сняли до десяти пудов.

– Да что ягоды! Ты балки-то в лицевом доме посмотри. Ведь все в труху обратились, – хаял дом Трифон Иванович. – В нижнем этаже все полы сгнили. Сколько ремонту-то придется ухлопать! Кабы не каприз бабий, то этот дом никогда покупать не следовало… Ну да уж теперь все наше: и худое и хорошее, – прибавил он, вздохнув.

Тычинкин привязался, что покупку спрыснуть надо.

– Под орган, под орган… Вези к Палкину, сядем и будем корневильский звон слушать, – говорил он.

– Позвольте, зачем же в трактире? Тогда милости просим ко мне на угощение. У меня в квартире гораздо покладистее будет, – отвечал Трифон Иванович. – Сейчас вот заедем в Милютины лавки и искупим, что нам требуется.

– Ну, к тебе так к тебе. Ты вот что: ты будешь заезжать за угощением, так захвати полбутылки рому хорошего красного, тогда я с тобой и насчет твоего любимого чаю повистую. Давно уж я хорошего рому не пил.

– Всего захватим, всего, и спрыснем и дом, и новую домовладелицу как следовает.

Тычинкин и лабазник поехали к Трифону Ивановичу.

Торжественная и вся сияющая, приехала Акулина домой. И первым делом бросилась в кухню, чтобы сообщить Катерине и кухарке Анисье о покупке. Катерину она застала в хлопотах. Два дворника выносили на черную лестницу сундук Катеринин и комод, а сама она с каким-то узлом суетилась около и говорила:

– Ножки-то у комода, Сергеюшка, только, бога ради, в дверях полегче. Не обломать бы как… комод хороший, красного дерева.

– Катеринушка! Куда это ты, душечка?

Катерина махнула рукой.

– Да что, милая! – сказала она. – Все твой старик косится на меня, так уж думаю убираться подобру-поздорову от вас.

– Что ты, что ты! Я не пущу, ни за что не пущу! – растопырила Акулина руки. – Сергей! Иван! Несите комод назад.

– Нет уж, ангельчик, не упрашивай. Я и комнатку тут недалеко себе наняла. Чужой хлеб, херувим мой писаный, очень горек, особливо когда им каждый день попрекают.

– Да где же тебя попрекали-то? Когда? Трифон Иваныч давно уж и усмирился насчет тебя, привык даже. Полно, полно… Оставайся.

– Не могу, Акулина Степановна, не проси. Ну что за радость, если меня по шее прогонят? Лучше же уж я сама честь честью…

– Ну, что же это такое?! – чуть не плача, сказала Акулина. – А я-то как же?.. Неужто я одна останусь?

– К тебе я буду приходить, милушка. Нужно, так и переночую иной раз, а все-таки уж ты меня не удерживай. Не могу я остаться, потому что уж так решила. Все на меня подозрения да подозрения… Катерина – верный пес, я ее за какого-то вампира считают.

– Да вовсе тебя никто за вампира не считает.

– Ну вот, рассказывай! Нет, лучше, ежели я буду жить от вас отдельно на своей квартирке. Квартирку я себе тут недалеко от вас нашла за восемь рублей, и будет это самое любезное дело.

– Не уходи ты хоть сегодня-то от нас. Ведь у нас гости. Без тебя буду как без рук.

– А вот вещи-то перевезу, так и вернусь. Сегодня-то у тебя я даже ночевать могу остаться. А завтра поблагодарю старика за хлеб-соль, поклонюсь ему пониже и заживу своим домком. Анисьюшка, – крикнула Катерина кухарке, – выноси иконы-то! Помоги мужикам.

Анисья засуетилась и захватила иконы. Катерина отвела Акулину в сторону и зашептала:

– Ты, может быть, душечка, насчет билетов своих беспокоишься, так будь покойна. Завтра я пойду к ворожее и принесу тебе их от нее обратно, потому что ж им там так зря лежать? Ворожбы настоящей без недостающих трехсот рублей не выходит, старик, как рак, все больше и больше впивается в свою подлячку. Да и тебе-то спокойнее…

– Вовсе я даже не беспокоюсь. С чего ты взяла?.. – отвечала Акулина.

– Да ведь все равно без трехсот рублей верной ворожбы не может быть.

– Достану я тебе триста рублей, достану, сегодня же достану.

– Ну, достанешь сегодня, так другой разговор. А ежели отложишь опять до завтра, то все равно толку никакого не будет.

– Нет, нет, сегодня. Трифон Иваныч выпьет с гостями, расчувствуется, уснет покрепче – я и достану. Я уж решилась. Пускай…

Акулина махнула рукой.

– Да нечего тут было и колебаться-то. Ведь ежели бы ты воровать шла, а то потом обратно деньги положишь. Ну, пусти же меня. Дай мне узлы на воз снести. Вишь как вцепилась в меня: словно кошка!

– Ну, иди, иди. А только смотри приходи же. Ты еще должна поздравить меня с покупкой дома. Вот и бумага.

– Приду, приду. А только не радует меня, милушка, и дом твой. Что и дом, коли ежели сам старик при тебе колеблется. Ну, до свидания.

Катерина кивнула Акулине головой и потащила на лестницу узлы.

– Я жду! – кричала ей вслед Акулина. – Без тебя и закуску на стол некому гостям ставить. Ты приходи. Надо, чтоб стол был пофасонистее. Да отпусти поскорей Анисью-то снизу. Ведь некому самовар ставить.

Катерина ничего не отвечала.

– Ах, Трифон Иваныч, Трифон Иваныч! Сжил-таки мою подругу, – покачала головой Акулина и отправилась в комнаты.

XCVI. Дело сделано

Гости, «спрыскивавшие покупку дома», подкутили. Изрядно выпил и Трифон Иванович. Вино развязало ему язык, и он стал рассказывать лабазнику свои интимные отношения к Акулине.

– Да уж слышали, слышали. Слухом земля полнится. По всей Лиговке звон идет – какой вы ей благодетель, – отвечал лабазник, вновь наливая опорожненные рюмки.

Они уже покончили с водкой и перешли на мадеру.

– За одно только похвалю вас: не надо бабе потачки давать, а нужно ее в ежовых рукавицах держать, чтобы она не куражилась, – продолжал он. – А то опять-таки слухи есть, что она дама хоть и гладкая, но много шершавости подпускает и совсем уже команду взяла.

– Эх, друг! Да ведь беременная женщина! – в припадке откровенности восклицал Трифон Иванович. – Вот отчего я вожжи и распустил. Ради ребенка распустил. Свой ведь ребенок. Храни Бог, что с ней случится, а дите-то в чем повинно? Свое ведь дите.

– Как? Уж ждете? – удивился лабазник. – Ну, это другой коленкор.

– В твои-то годы и ребенок? – вытаращил глаза адвокат Тычинкин.

Трифон Иванович несколько обиделся.

– А что ж?.. Какие же мои годы такие особенные? Годы как годы, – сказал он.

– Не слыхал, не слыхал, – покачивал головой лабазник. – Вот поди ж ты, обо всем у нас на Лиговке слухи есть, а об этом не слыхал.

– А то как же… Из-за этого больше я ее и обеспечиваю домом. Свое дите обеспечиваю. Пущай им обоим кусок хлеба… Храни Бог, умру, и они останутся ни при чем.

– Похвально, похвально. А только о ребенке ничего не слыхал. Все ваши к нам в лабаз ходят, а никто об этом слова не проронил.

– Да, признаться, в тайне держим, так оттого. Вот я и обеспечиваю Акулину Степановну. Да и еще ее обеспечу, если Бог грехам потерпит. Судите сами: жениться я на ней не могу, потому что она мужнина жена.

– Ну, положим, на это развод есть, – начал Тычинкин. – Тысячек десять ежели просадить…

– Хвалю, хвалю… Тут обеспечить следует, – бормотал лабазник. – Ну, за будущего наследника… подмадерим хереском.

Он поднял рюмку.

– Надо, чтоб уж и сама причина с нами выпила, – говорил Тычинкин. – Где причина? Акулина Степановна! Пожалуйте сюда на сцену.

Появилась Акулина.

– Выкушайте за компанию… Подсластите дамскими губками. Сейчас новость про вас узнали. Дай бог благополучно… – болтали гости, улыбаясь.

Акулина выпила с ними. Она уже не первый раз подходила к их столу и во все разы не отказывалась от вина. Она вся раскраснелась, глаза ее блестели, голова значительно затуманилась.

– Вы вот давеча говорили, что не надо бабе потачки давать, – проговорила она. – Я ведь рядом в комнате была и все слышала. Бабе не надо потачки давать, да ведь и мужчинам тоже, потому мужчины ох какие коварные! Бывает так, что соблазнят нашу сестру, а потом от нее и заведут на стороне озорницу.

– Пей, пей… – перебил ее Трифон Иванович. – Твое ведь здоровье пьют. Чего раскудахталась! Не задерживай компании. Вон люди рюмки держат и с тобой чокнуться желают.

– За здоровье мамаши и будущего пискунчика! – возглашал лабазник. – Родите, вырастите, и пусть нашим покупателем в лабазе будет.

Акулина вспыхнула еще ярче.

– Да что вы, право… Нешто можно об этом говорить! – конфузилась она.

– Бабье дело, сударыня, бабье дело. На то баба и создана. Кушьте.

Гости бражничали часу до первого. Акулина не сидела с ними. Она сидела отдельно у себя в будуаре вместе с Катериной. На столе тоже стояли бутылки вина, и Акулина и Катерина потягивали рюмочку за рюмочкой. Катерина, перевезя куда-то свои вещи, пришла обратно и сказала: «Последнюю уж ночку у тебя переночую, а с завтрого дня у себя буду существовать».

– Да полно, полно брехать-то! Переезжай обратно, да и все тут, – отвечала Акулина. – Ну чего ты всполошилась!

– Нельзя, милушка, нельзя. Очень уж твой старик насел на меня. Ну так что же?.. Как ты сегодня?.. Добудешь денег-то? – переменила она разговор. – А то я завтра к ворожее, возьму от нее твои деньги, передам их тебе и покончу с ворожбой.

– Да уж добуду, добуду, молчи только, – погрозила ей Акулина.

– Лучше сегодняшней ночи и не придумаешь, – продолжала Катерина. – Старик пьян. Приголубь его, как уйдут гости, подпой еще, уложи спать, ключ от сундука в руки – и готова карета.

– Да уж ладно, ладно, искусительница. Смотри только, на тебе грех.

– Десять твоих грехов на себя беру – вот как мне хочется от разлучницы твоей тебя избавить. Слышишь, встают… Но домам расходятся, кажется.

– Прощайте, Акулина Степановна! – доносилось из другой комнаты.

– Посошок, посошок на дорожку… – приставал к гостям Трифон Иванович.

– Посошок, уже одевшись, в прихожей выпьем. Туда выноси бутылку и рюмку.

Акулина вышла проститься к гостям. В прихожей произошла опять выпивка. Гости нетверды были на ногах и шатались. Покачивался и Трифон Иванович.

– Ну-с, совет вам да любовь… Кудрявых сновидений желаем. А нам по домам пора, – сказал лабазник. – Прощенья просим.

Гости ушли. Катерина светила им свечкой по лестнице.

– Приходи завтра утром в лабаз за халтурой, – шепнул ей лабазник. – Завтра половину халтуры дам, а другую половину – после заключения купчей.

– Да уж вам все сразу мне отдать бы, – отвечала Катерина. – Старик не спятится, а я малую толику скинула бы вам.

– Ну, приходи, подумаем.

Тычинкин сходил с лестницы, держась за перила, и басом мурлыкал: «Волною морского скрывшего древле»…

А Акулина в это самое время сдергивала с Трифона Ивановича сюртук и надевала на него халат.

– Разоблакайтесь скорей, разоблакайтесь, а то ведь поди страсть как устали в сюртуке-то затянутом, – говорила она.

– Стой. Бумажник надо в сундук положить, – бормотал Трифон Иванович. – Нет, уж я теперь держу ухо востро. Обжегся на молоке, так дую и на воду. Доставай скорей из сюртука бумажник, и спрячем его в сундук.

– Вот ваш бумажник.

– Погоди, надо сундук отворить.

Он загремел ключами, но в замочную скважину сундука не попадал.

– Давайте сюда ключи-то. Я отворю… – сказала Акулина. – Где уж вам самим! Вишь как наскипидарились!

– Вот ключ. Понажми вот эту скобочку, понажми. Иначе не отворишь. Нажала? Ну, вот теперь готово. Клади бумажник.

– Положила.

– Ну а ключи в карман, в халат. Пойдем в столовую. Я еще пить хочу. С тобой, мамочка, желаю выпить. Тебя наедине с домом хочу поздравить.

– Ну что ж, выпьемте.

У Акулины почему-то дрожали руки.

– Наливай две рюмки, кралечка моя писаная, купчиха моя будущая, домовладелица моя сахарная. – Старик ласкался к ней. – Пей и ты. Хочу, чтобы пила и ты, – говорил он.

– Да я и так пью.

– Через пять месяцев или через шесть ждать мне пискунчика-то?

– Да уж кушайте, кушайте вино. Ну, смотрите, вы рюмку опрокинули рукавом.

Через четверть часа Акулина укладывала Трифона Ивановича спать у себя в будуаре. Трифон Иванович был совсем пьян и тотчас же заснул.

Часу во втором ночи Акулина стояла с оплывшей свечкой перед постелью Катерины и дрожащим голосом говорила:

– Катеринушка! Ты не спишь?

– Не сплю, не сплю. А что? – приподнялась на постели Катерина.

– Возьми и спрячь скорей. Я взяла из сундука.

Акулина совала ей в руку какую-то пачку.

– Сколько тут? – быстро спросила Катерина.

– Да не знаю, сколько! Тут много. Хватит… Завтра разберешь. Спрячь только, бога ради, скорей.

Акулина была бледна как полотно. По щекам ее текли крупные слезы.

– Ну чего ты, дура?.. Чего ты!.. Ведь потом все обратно в сундук положим. Иди скорей спать, иди.

– Смотри, на твоей душе грех… – проговорила Акулина и, шатаясь, дрожа всем телом, вышла из коридора.