Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

LXXX. Еще лекция Катерины

– Дом купит мне, Катеринушка, дом!.. – радостно говорила утром Акулина Катерине и, как девочка, хлопала в ладоши.

– Дошкурила старика? – спросила Катерина.

– Да и не дошкуривала очень. Можешь ты думать, так у нас вышло, что даже сам об обеспечении ребенка начал. Я говорит, духовную тебе и ему по пяти тысяч подпишу, а я к нему насчет дома подъехала.

– То-то у вас дело без визгу обошлось.

– Нет, визг-то у нас маленький был, потому в конце концов он все-таки заартачился, а только ты не слыхала. Ну, я его неврами и усмирила.

– Не слыхала, не слыхала я твоего визга. Должно быть, я в это время в лавку за цикорием ходила.

– Препятствие у нас вышло из того, что он вдруг сказал: «Ну ладно, – говорит, – как только ребенок родится – сейчас я и дом куплю».

– Скажи на милость, какой ловкий! Усумнился? Да как он смеет тебе не верить!

– Нет, милушка, он не усумнился, он верит, а это так только. Да уж я его уломала. Только ужасти как боюсь я, душечка, как у нас дело в конце выйдет. Он дом-то купит, а я без ребенка… Ведь уж когда-нибудь должна же я буду ему сказать, что обманулась насчет ребенка.

– И скажешь. Дом у тебя будет, так уж чихать тебе в те поры на все. Только бы купил.

– Купит, купит. Сегодня поехал к адвокату Мардарию Васильичу насчет этого самого. «Он, – говорит, – человек ходовой, он подыщет домишко».

– Да нечего и к адвокату ездить, нечего просить его и подыскивать. Лабазник, у которого мы муку и крупу забираем, продает свой дом на Песках. То есть дом этот не его, а племянниц евонных, а он одну племянницу замуж отдал, так и надо им поделиться. Ты вот спишь, а я за тебя хлопочу и все разузнала. «Устройте, – говорит, – сударыня, а я вам за это проценты в халтуру…»

– Да почему он узнал-то, что нам дом требуется? – спросила Акулина.

– И, мать! Слухом земля полнится. Теперь об этом по всей Лиговке говорят. Может быть, Анисья в лавочке слух пустила, а может быть, и я обмолвилась. Ты думаешь, мало об тебе разговору-то? Сделай, брат, одолжение! Только все тебя дурой называют, что не умеешь ты настоящим манером старика в руки забрать.

– Душечка, да, кажется, я уж и так…

– Поди ты! Нешто таким манером настоящие-то дамы забирают? Где у тебя экипаж? Где у тебя лошади?

– Все, все обещался летом купить.

– Не летом, а нужно так, чтобы давно уже были куплены. Ну так вот… скажи старику насчет лабазникова-то дома, да и посмотрите его. Дом хороший. Это уж не он сам говорит, а приказчики. Дом с садом, в саду вишни и яблоки, ягод всяких пропасть. Свои ягоды у тебя будут, варенье варить станешь. Вот тебе писулечка с адресом дома. – Катерина сунула Акулине записку. – А насчет адвоката ты отврати старика. Ведь адвокат дом подыщет, так за это сейчас и возьмет себе за комердацию. А зачем ему давать? Лучше пущай мне перепадет на голодные зубы, – прибавила она.

– Хорошо, хорошо. Съездим и посмотрим.

– Непременно съездите. Да не откладывайте в дальний ящик, а завтра же съездите, а я сегодня сбегаю и осмотрю его. Хочешь вместе со мной сегодня прокатиться и на дом посмотреть?

– Да нельзя мне, милушка. Трифон Иваныч обещался домой обедать приехать. «Побываю, – говорит, – у адвоката и приеду домой обедать».

– Ну, как знаешь, а я сбегаю.

Акулина посмотрела на Катерину, улыбнулась и сказала:

– Ты садись-ка со мной рядом да прислушай. Ведь у Трифона Ивановича пять тысяч рублей на мое имя в конверт положены и в сундуке лежат.

– Ну?! – протянула Катерина.

– Сам мне сказал: «Неужто, – говорит, – ты думаешь, я о тебе не забочусь? Очень чудесно забочусь. В случае бы, – говорит, – я умер внезапно, твои деньги в сундуке в конверте, и сейчас тебе эти пять тысяч выдадут».

– Да не брешет ли?

– Показывал, милушка. Так вчера разнежился, что просто на удивление. Подвел меня к железному сундуку, открыл его и показал конверт. В первый раз еще, милушка, он мне свой сундук отворил, а то, бывало, все украдкой в него ходил. «Вот, – говорит, – твой конверт». Большущий конверт, вот такой… Запечатан… И на нем написано: Акулине Степановне Васильевой.

– Да ведь ты неграмотная, так почем знаешь, что там написано?

– Он прочел.

– Можно и наврать. Ты попроси у него этот конверт, да мне и покажи. Я прочту, так уж не совру.

– Душечка, да зачем же ему врать-то, коли он сам мне про конверт сказал? И так любовно говорил: «Ты, – говорит, – не так меня понимаешь… А я, – говорит, – тебя люблю и обожаю и так к тебе пристрастился, что и без твоей просьбы о судьбе твоей забочусь».

– Да в конверте-то есть ли что? – допытывалась Катерина. – Может статься, пустышка…

– Распечатывал. Открыл его, показал мне такие зелененькие билеты со столбиками и с пупочками, а потом опять запечатал.

– Тоже ничего не обозначает. Можно и таких зелененьких бумажек наложить, которым грош цена, а то и того меньше.

– Ах, какая ты, Катерина, невероятная! – покачала головой Акулина.

– Душечка, да нельзя с ними, с подлецами, вероятной-то быть – вот какие они, мужчины. И все они на один покрой. Ты их мало знаешь, потому что дура, а я-то уж, слава богу, насмотрелась на них и переиспытала. Вот ежели бы мне этот конверт показать, то я сейчас бы узнала, настоящие это билеты или ненастоящие, потому я грамотная и на своем веку виды видала. Когда я у содержанки графа Труворова, у Мальвины Карловны, жила, то все ейные билеты на моих руках были. Насмотрелась уж я на них, так знаю, какие они должны быть.

Акулина покачала головой и ответила:

– Не покажет тебе Трифон Иваныч. Он тебя смерть не любит.

– Знаю, знаю я, что я ему за твою защиту солона пришлась. Как ему меня любить, коли я ему тебя обманывать не позволю. Мужчины таких дам не любят. А только ты должна показать, а не он, – сказала Катерина.

– Голубушка, да как же я покажу-то, коли конверт у него и в сундуке заперт?

– Ну, дура! Совсем дура! Ты должна этот конверт у него вытребовать. Зачем ему в сундуке лежать, коли он твой? Коли он твой, то ты можешь его у себя в комоде держать.

– Милушка, он не отдаст.

– Как он смеет не отдать! Проси и требуй. Плачь. Что на него смотреть! Предназначил деньги, так обязан отдать… А просто врет он, надувает, зубы заговаривает, а ты, дура, и веришь.

– Да нет же, ангельчик.

– Ну, попроси у него себе этот конверт хоть на недельку.

– Да как же это так: на недельку?..

– Очень просто. Мне, мол, как беременной женщине, привередничанье в голову пришло и хочется, чтобы этот конверт хоть недельку при мне побыл. По крайности, мол, я тогда буду чувствовать, что я при капитале, и буду спокойна. Он тебе конверт даст, а ты мне покажешь – вот тогда я тебе и скажу, настоящие ли там билеты или не настоящие.

Акулина задумалась. Катерина лебезила около нее и говорила:

– Проси, проси. Нечего ему в зубы-то смотреть. Мужчинам поверить, так и трех дней не проживешь.

LXXXI. Катерина дьяволит

На другой день поутру Катерина Акулине говорила:

– Смотрела я лабазников дом, милушка. А только и дом же! Прелесть! Самый хозяйственный дом. Внизу портерная, на дворе извозчики живут и троечные сани отдают. Купила бы для себя этот дом, так тебе извозчики, как хозяйке, и сани троечные дешевле бы отдавали, когда вздумаешь прокатиться в загородный ресторан. Все ведь это надо принимать в расчет. Узнала я и насчет фруктового сада: пять яблонь, четыре вишни, а смородины видимо-невидимо. Говорила ты Трифону Иванычу насчет этого дома?

Акулина, восстав от сна, сидела насупившись.

– Говорила и даже записку твою с адресом ему передала, да что! Сказал, что знает этот дом и что этот дом не годится, – отвечала она.

– Отчего?

– Оттого что он развалюга и его чинить надо.

– Старик твой развалюга, а не дом. Брешет он тебе, моя милая.

– Опять же, и такие слова, что этот дом не сорок тысяч стоит, как за него в записке просят, а и двадцать тысяч за него жалко дать.

– Ну, душечка, после этого уж он решительно ничего не понимает. Ни уха ни рыла не понимает. В доме портерная и фруктовый сад, а он «двадцать тысяч»!..

Катерина умолкла и, подождав немного, прибавила:

– Да он и понимает, а нарочно врет тебе, чтобы от покупки отлынить.

– Ну, это ты неправду говоришь, потому Мардарий Васильич уж указал ему на дом на Петербургской стороне, и мы этот дом завтра поедем смотреть.

– На Петербургской стороне! Что такое Петербургская сторона? Там только одни прогорелые чиновники и живут, а ты, слава богу, купчиха скоро будешь. Тебе на Песках или на Лиговке жить надо.

– Да ведь я не буду в своем доме жить. Я буду жить с Трифоном Иванычем.

– А умрет Трифон Иваныч? Надо тоже и о переди думать. Да и с Трифоном Иванычем при его живности неизвестно, долго ли ты проживешь. Мне, вон, одна женщина в бане сказывала, что у него другая мамулька на пристяжке есть.

– Да что ты врешь!

– Люди ложь, и я тож. Ты не смотри, что он такой тихоня. В тихом-то омуте черти водятся.

Акулина покачала головой и отвечала:

– Не может быть, чтоб у него еще кто-нибудь на стороне был.

– А я тебе говорю, что есть. По всем приметам есть. Я женщина опытная, так уж понимаю, – подтвердила Катерина.

– Да когда же ему?.. Днем он в лавке, а вечером со мной.

– Неизвестно еще, в лавке ли. Ты ведь сидьма дома сидишь, так ничего не знаешь.

– Ну вот… Что ты…

– А вот потом спохватишься, когда глаза-то откроются, и увидишь. Только уж тогда, может быть, и поздно будет. И близок будет локоть, да его не укусишь.

Акулина задумалась.

– Ну а насчет конверта с билетами просила у него, чтоб он тебе его отдал? – спросила Катерина.

– Просила и даже невров с визгом немножечко подпустила, но он не согласен. «Зачем же, – говорит, – конверту у тебя в комоде лежать, коли у нас железный сундук есть… Да, наконец, эти деньги, говорит, тебе после моей смерти в наследство».

– Отлынивает от тебя, отлынивает. Это уж сейчас видно. Ну, после этого голову даю на отсечение, что слухи верны и что у него есть другая мамулька. Ты попробуй еще насчет конверта-то с билетами… Надо наседать на старика. Будет конверт у тебя лежать, тебе спокойнее будет. Сегодня же поналяг.

– Милая, да нельзя же все вдруг… Дом или конверт… Я теперь насчет дома наседаю.

– Дом домом, а конверт конвертом. Куй железо, пока горячо. Нет, он от тебя отлынивает. Это сейчас видно, – снова начала на эту тему Катерина. – Вот и с домом на Песках… Знаешь, почему он не хочет купить тебе того дома на Песках и говорит про дом, что дом развалюга? Оттого что вторая эта самая его мамулька, твоя разлучница, живет на Песках. Женщина-то мне сказывала, что на Песках…

– Да что ты?

– Иначе и быть не может, моя милая. Иначе с какой же ему стати дом хулить? А тут он очень хорошо понимает, что, коли ты домом на Песках владеть будешь, ты хоть и здесь жить станешь, а в дом-то свой нет-нет да и понаведаешься, чтобы посмотреть, что там происходит. А будешь на Пески понаведываться, так сейчас тебе откроются глаза насчет твоей песковской разлучницы.

Акулина еще более задумалась.

– Ведь вот какой у тебя язык, Катеринушка, – сказала она. – Все это только сплетни передаешь, сама ничего наверное не знаешь, а меня только в сумнение вводишь. Вот мне теперь и будет думаться.

– Ты насчет дома на Песках-то наседай. Купит на Песках, так тогда нечего и думаться, – отвечала Катерина.

– Буду наседать, да что ж, коли он говорит, что не годится. Я просила, чтобы он свез меня хоть посмотреть этот дом, а он говорит, что и смотреть не стоит.

– Вот оттого он и говорит, что его смотреть не стоит, что он боится, чтобы ты на Пески не попала и про мамульку его не узнала.

– Гм… Ведь какая ты, право… Жила, жила я спокойно, и вдруг ты на меня сумнение… – Акулина покачала головой.

– А тебе хочется закрывши глаза жить и даже не видеть того, что у тебя перед носом происходит? Живи, мешать не стану, – отвернулась от нее Катерина, надув губы.

– Ну, чего ты сердишься? Полно…

– Да как же не сердиться? Я, любя тебя, слухи тебе передаю, а ты на меня в претензии. Ведь слухи – это такая вещь… от них вреда никакого, окромя пользы. Слухи у нас есть – вот мы теперь и будем за стариком следить да прощупывать его.

Акулина помолчала и сказала себе в успокоение:

– Несообразное дело… Ну, посуди сама, когда ему со второй мамулькой возиться? Времени нет. Он человек торговый.

– Да ведь говорила я тебе, что он может из лавки уходить к ней. С тобой здесь на Лиговке по вечерам валандается, а с той на Песках днем амурится, – говорила Катерина.

– Как бы это повернее узнать?

– Следить надо. Напирай на дом на Песках.

– Съезжу, посмотрю, какой это дом, и непременно напирать буду.

– Да и насчет конверта-то напирай. Конверт важнее. Согласится дом на Песках купить и конверт тебе отдать – ну, тогда, значит, уж у него никого, окромя тебя, на притяжке нет.

– Просто эта женщина в бане сдьяволила про него.

– Ну, сдьяволила так сдьяволила.

– И ты по ейным следам дьяволишь.

– Ну и я дьяволю. Ах, народ! – всплеснула руками Катерина. – За них хлопочешь, из-за них распинаешься, стараешься, чтобы как-нибудь лучше было, а они дьяволками называют! Я дьяволю… Да я отродясь не дьяволила. У меня самый тихий и кроткий характер, а только одно: несправедливости я не люблю.

– Ну, раскудахталась! – остановила ее Акулина. – Загадай-ка лучше на картах мне об нем. Посмотрю я вот, что карты скажут. Конечно, карты подчас врут, но все-таки…

Катерина взяла колоду карт, подсела к Акулине и начала тасовать.

LXXXII. Продолжение дьявольства Катерины

Катерина раскладывала на столе карты и говорила Акулине:

– Есть, есть, есть, моя милушка, у тебя разлучница. Как пить дать, есть. Вот она, трефовая-то дама, лежит. Брюнетка… Не то вдова, не то так же, как и ты, замужняя.

Акулина переменилась в лице и сказала:

– Да что ты врешь!

– Взгляни на карты-то. Карты-то не соврут. Вот она около трефового короля лежит. Батюшки мои! Да и при каком сердечном интересе! Смотри-ка, червонных-то карт сколько.

– Да ведь и я тут же около него под сердцем. Видишь, червонная дама под сердцем, – заглянула в карты Акулина.

– Так что ж из этого? Ты ведь и на самом деле при нем. Ты при нем снизу, а та сбоку, аккурат около сердца, – отвечала Катерина.

– Да может статься, это сестра евонная, Василиса Ивановна.

– Странная ты какая! Да разве мы на сестру гадали? Что такое сестра? Зачем она тут явится, коли мы гадали на разлучницу.

– Все-таки и я тут, – старалась успокоить себя Акулина.

– Тут-то тут, да разве приятно тебе в такой компании? И наконец, ты вон при пиковом интересе, а трефовая разлучница при червонном.

– Да ведь пиковый-то туз при мне – это дом обозначает.

– Дом, никто с этим не спорит. Об доме теперь каждый день разговор идет, так дом около тебя и должен быть, но что же из этого? Все-таки трефовая разлучница есть, и, стало быть, та женщина в бане не зря про нее сказывала. Ну, будем дальше гадать. Вот я сейчас стану снимать карты попарно. Что-то при трефовом короле останется? Это долой, это прочь, это… Вот и дом твой от тебя отлетел. Смотри, что при Трифоне Иваныче теперь на очистку осталось: ты, да она, подлая, трефовая, и пиковая пьяная восьмерка, да сердечная червонная десятка. Сидит он, стало быть, у ней, сердцем благодушествует и хмельным манером занимается.

– Ты завсегда расстроишь, – чуть не со слезами на глазах сказала Акулина и отвернулась от карт.

– Расстроишь!.. Ведь это не я, а карты. Зачем же ты тогда загадать просила? Что ж мне, глядеть в карты да врать тебе, что ли? Нет уж, слуга покорная, никогда я лгуньей не была, да и не буду. Продолжать гадать-то или сбить карты велишь?

– Продолжай. А только все это пустое. Ну, откуда у Трифона Иваныча мамулька возьмется! Где ему! И со мной-то у него дело началось, потому что я ему под руку подвернулась.

– А та трефовая нешто не могла также под руку подвернуться? Да, наконец, и адвокат подсватал. Мало он с твоим Трифоном Иванычем по Питеру путался, когда твоего мужа поили да сговаривали! Где, где они не перебывали, с каким, с каким народом не снюхивались! Дому, даме, королю, что сбудется, непременно… – бормотала Катерина и раскладывала карты на пять кучек. – Вот это дому… Видишь, какая пустота… Все восьмерки да семерки.

– Врешь. Пиковый туз есть.

– Дался тебе этот пиковый туз! Пиковый туз в этом месте никакой важности не представляет. Даме… Дама – это она, трефовая разлучница. Ну-ка, что даме-то?.. А даме вон трефовый король, сам Трифон Иваныч твой распрекрасный. Вон и лысина его торчит.

– Однако он один лежит. Самой-то трефовой дамы нет.

– Да ее может и не быть в этой кучке. Зачем она тут?.. Что сбудется… А вот в этой кучке сердечные карты… Ну-ка, последнюю кучку. Непременно… Что-то в непременно есть. А в непременно вот что – сама дама треф, крестовая матушка.

Акулина недослушала, слезливо заморгала глазами и сбила карты.

– Да уж сбивай не сбивай – ничего не поделаешь. Вот они, карты-то! Не верь после этого картам! Нет, душечка Акулина Степановна, распустила ты своего хахаля, не сумела его в руки забрать.

– Поди ты! Что ты толкуешь! Уж и так, кажется, забран в руки. Что хочу, то и делаю.

– Однако отчего же ты плачешь? Да и где же он у тебя в руках-то? Вот хоть бы дело с конвертом. Отдал он тебе конверт с билетами или не отдал?

– И возьму, непременно у него возьму.

– А вот посмотрим, – поддразнивала Катерина Акулину. – Тысячу раз я тебе говорила: тереби старика, не выпускай его из рук, не давай ему потачки, а ты все мои слова без внимания…

– А вот увидишь, что конверт будет у меня.

– Дай-то бог, а только сомнительно.

Произошла пауза, Акулина плакала.

– Полно плакать-то! Брось нюнить. Надо дело поправлять, а не нюнить, – сказала ей наконец Катерина.

Акулина подняла на нее глаза и спросила:

– Как же дело-то поправить?

– Отворожить надо трефовую окаянку. Есть такие люди, что отвораживают. Корень такой дают, снадобье, воду…

– И помогает?

– В лучшем виде помогает. Такие связи крепкие разрываются, что упаси бог. Да вот когда я у содержанки Адельфины Карловны жила… Ейный благодетель тоже на стороне от нее штучку завел – отворожили, в неделю отворожили. Сразу же бросил и так прицепился к прежней, что водой не разольешь.

– Кто? Кто отворожил-то?

– Сведущая женщина, знахарка.

– И ты знаешь эту знахарку?

– Еще бы не знать-то! На Лиговке недалеко от вас и живет она.

– Так принеси мне от нее снадобья. Пусть она мне эту трефовую подлую отворожит.

Катерина задумалась.

– Отворожить можно, но не знаю только, как тут быть, – произнесла она после некоторого молчания.

– А что такое? – спросила Акулина.

– Деньги нужны. Без денег нельзя.

– Да я заплачу, неужто я даром!

– Не в том штука. Заплатить за отворожбу надо пустяки: каких-нибудь три-пять рублей, так знахарка за глаза. За эти деньги она тебе чуть не в ноги поклонится. А ворожить-то королеве надо на деньгах, иначе никакого толку не выйдет. Вся ее ворожба на деньгах. С них она и воду дает. На подержание она эти деньги берет, потом отдает обратно, но все-таки ей деньги для ворожбы нужны.

– Так я дам денег и для ворожбы.

– Откуда же ты возьмешь? Тут деньги немалые нужны. Тут билеты требуются, процентные билеты.

– Билеты… – протянула Акулина. – Билет в сто рублей у меня есть.

– Этого, милушка, и попахнуть мало.

– А сколько же надо?

– Да глядя по летам… Сколько Трифону Иванычу лет?

– Говорил, что пятьдесят восемь.

– Ну так меньше трех тысяч на ворожбу знахарке и нести нельзя. Когда я у Адельфины Карловны жила, так ее старичок тоже под шестьдесят лет имел, и мы три тысячи носили. Так тогда знахарка потребовала. Отдала она тогда эти три тысячи нам обратно, но все-таки ворожила на трех тысячах.

Катерина покачала головой и проговорила:

– Ну, таких денег у меня нет.

Катерина подмигнула и отвечала:

– Захочешь, так будут.

– Откуда же?

– Да вот конверт-то. Требуй его. Там пять тысяч, а нам на ворожбу только три тысячи требуется.

– А без денег нельзя?

– Какая ты странная, посмотрю я на тебя! Как же ворожба без денег?.. Всякий отворот через деньги делается. Ворожея берет деньги, шепчет на них, обливает их водой и дает с них воду. Недельку эти деньги полежат у ворожеи в укромном месте – и сейчас разлучница отворожится.

– А с водой что делать? Воду я пить буду?

– Зачем же тебе пить? Ты Трифону Иванычу в чай будешь ее подмешивать, опрыскаешь его одежу – вот он и перестанет к трефовой мерзавке бегать, – разъясняла Катерина, пристально посмотрела на Акулину и прибавила: – Впрочем, это дело несбыточное. Денег у тебя таких нет, конверта с деньгами ты добыть не сумеешь.

– А вот сумею! – топнула ногой Акулина.

– А сумеешь, так все-таки будешь сомневаться, как чужой женщине такие деньги отдать.

– А и в самом деле, Катеринушка, как же их ей отдать? А вдруг она отжилит?

– Да ведь уж я караулить буду. Ты мне деньги отдашь. Я и к ворожее пойду. А только не добыть тебе денег.

– Не дразни меня, Катеринушка, пожалуйста, не дразни!

– Я не дразню, а говорю, что следует. Ну где тебе? Ты рохля. У тебя и ключ от сундука под руками бывает, да не сумеешь взять, – продолжала Катерина. – Другая бы уж давно взяла. Ведь тут что?.. Тут можно взять, а потом опять положить.

– Ах, Катеринушка, чему ты меня учишь! – всплеснула руками Акулина и вся вспыхнула.

– А чему? Позволь спросить: чему? Уж ежели живете вы со стариком душа в душу, как ты говоришь, то ничего тут нет худого. Что твое, то и мое – вот как бывает, коли нерукотворенная любовь заводится. Поняла?

Акулина молчала и сидела потупившись.

– И наконец, ежели бы совсем взять, то тут дело другое, а то ведь и возьмешь-то ты только на подержание, а потом опять положишь, – расписывала ей Катерина.

Акулина перебирала фальборку на капоте.

– Да и для чего ты берешь эти деньги? Для его же пользы, чтобы его же отворожить от подлячки, от мерзавки, от твоей разлучницы, которая его обирает как липку, – продолжала Катерина. – Ты возьмешь, его же любя. Где у Трифона Иваныча ключ-то от сундука бывает, когда он спать после обеда ложится?

Акулина совсем отвернулась от Катерины, глядела куда-то в угол, в одну точку, и ничего не отвечала.