Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

LXVI. Бражничанье не удалось

После вручения Данилой Васильевым подписок Трифону Ивановичу и Акулине бражничество продолжалось не особенно долго. Непривычный к постоянному наспиртовыванию себя, Трифон Иванович не мог много пить. Даже и две-три рюмки, которые ему пришлось выпить из приличия, дабы чокнуться с Тычинкиным и свидетелями, и те он выпил с трудом. Вино претило ему. Желудок, испорченный вчерашним пьянством, отказывался принимать спиртные напитки. Данило Васильев, тоже бражничавший и вчера весь день, и сегодня поутру, выпив пять-шесть рюмок водки, окончательно захмелел. Он не шумел, не привязывался к жене, но еле держался на ногах и раз даже свалился со стула. Язык совсем заплетался, глядел Данило Васильев на всех посоловелыми глазами и бормотал:

– Шабаш тебе, Данилка! Крышка! Пиши к родителям письмо, что крышка… – Раз он, впрочем, обратился к Акулине и спросил: – Жена! Акулина Степановна! Покайся, сколько ты капиталов от купца накопила?

Вопрос этот Акулина оставила без ответа.

Тычинкин тоже не особенно наваливался на вино и водку и говорил про себя:

– Ведь вот пью, а настоящего аппетита к водке нет… Упирается что-то… – Он похлопал себя по брюшку и прибавил: – Стара скотинка стала… Двух-то дней основательной игры на стеклянных инструментах уже и не выдерживает. Не прежние времена… Аминь.

Яро пили только свидетели, но и то сенатский чиновник вскоре отстал от камер-лакея и сказал:

– На пиво надо перейти. Пивцом залить…

– Действительно, пивца-то бы теперь после соленой закуски любопытно выпить, – согласился камер-лакей.

Трифон Иванович велел подать пива, а сам шепнул Тычинкину:

– Спровадь домой свидетелей-то. Пусть домой едут. Поугощались, и будет. А сам оставайся. Мне с тобой сегодня порассчитаться хочется.

– Дело, – кивнул Тычинкин. – Да надо уж и Данилу-то протурить. Кой черт он теперь здесь торчит! Жену продал, деньги получил и пошел вон.

– Пожалуйста… – подмигнул ему Трифон Иванович.

Данило Васильев, положа руки на стол и свесив голову, клевал носом. Тычинкин потряс его за плечо и сказал:

– Почтенный, шел бы ты теперь домой. Спрыснул продажу, ну и будет. Пора хозяину и покой дать. Не до утра же здесь прохлаждаться.

– А будет мне теперь после всего этого от жены почтение? – бессмысленно спросил тот, подняв голову.

– Какое тут почтение!.. Иди, иди с богом. Снявши голову, по волосам не плачут. Вставай, бери шубу да иди.

– Могу…

Данило Васильев поднялся со стула, но его так и шарахнуло в сторону.

– Я велю Пантелею проводить его. А то, чего доброго, и деньги, и шубу потеряет, да потом новые запросит, – проговорил Трифон Иванович.

– Шалишь, брат, теперь уж не запросит. Подписки при нас, и довольно.

Трифон Иванович вызвал Пантелея и велел ему проводить Данилу Васильева. Тот взял его под руку и потащил вон из столовой. Тычинкин протаскивал сзади.

– Постой, погоди… Дай с женой-то проститься, – упирался Данило Васильев.

– Послезавтра еще едешь, так успеешь проститься, – отвечали ему.

Он все-таки обернулся вполоборота, вытащил свою руку из руки Пантелея и слезливо крикнул:

– Прощай, жена! – опустился на колени и звонко стукнул лбом об пол. Его подняли и пропихали в дверь.

– Поезжайте и вы, господа, по домам, – обратился Тычинкин к свидетелям. – Хозяин умаялся и отдохнуть хочет. Берите карету, в которой мы приехали, и поезжайте, а я останусь, мне рассчитаться с хозяином надо.

– Да ведь еще не поздно, – пробовал протестовать камер-лакей. – Который теперь час?

– Господи боже мой! Да коли хозяин устал, коли ему нездоровится…

Свидетели переминались.

– Пойдем, – дернул камер-лакея за рукав сенатский чиновник.

– Тогда уж позвольте, господин хозяин, на дорожку по бутылке пивца взять, – попросил камер-лакей. – Мы откупорим и в карете в лучшем виде.

– Берите, берите, – заговорил Трифон Иванович.

– А я уж у барыньки попрошу пару апельсинчиков моей статской попадье, в свою очередь, – сказал сенатский чиновник, обращаясь к Акулине. – А то приедешь домой к жене без гостинцев, она заругается, скажет: «Сам, старый пес, угощался, а обо мне не вспомнил».

– Апельсинов нет, а мармелад и орехи есть, – отвечала Акулина.

– Ну, давайте мармеладу и орехов. Доброму вору все впору. Все-таки не с пустыми руками домой приду.

Свидетели начали прощаться с хозяином.

– Не забудьте насчет полотняных-то платочков, пришлите из лавки по полудюжинке, – напоминал камер-лакей.

– Да, да… Да положите уж для меня и пару шерстяных чулочков для жены, – прибавил сенатский чиновник. – Шутка ли – этакое дело мы вам сегодня засвидетельствовали! И не пары чулок стоит.

– Пришлю, пришлю, – кивал им Трифон Иванович, чтобы поскорей отвязаться, и поспешно совал то одному, то другому руку.

– Я уж и стаканчик с собой на дорожку возьму. А то неудобно из горлышка-то в карете пиво пить, не по чину, – не унимался камер-лакей. – Сосед, бери две бутылки, а я стакан.

– Берите, берите, – соглашался Трифон Иванович.

Акулина вынесла сенатскому чиновнику мармелад и орехи, завернутые в газетную бумагу.

– Мерси, – раскланивался перед ней тот. – Привезу домой и скажу своей попадье: «От дамы даме, дама прислала». Ну-с, за угощение…

Свидетели начали уходить. Трифон Иванович не пошел даже и провожать их до прихожей.

– Стаканчик-то, коли случится быть на вашей стороне, то я занесу! – кричал из прихожей камер-лакей.

– Не надо, не надо… Ну что такое стакан! Бог с ним! – отвечала Акулина.

Вскоре было слышно, как Анисья захлопнула за свидетелями дверь.

LXVII. Расчет с адвокатом

– Фу, как гора с плеч! – вздохнул Трифон Иванович по уходе свидетелей и Данилы Васильева. – Ты, Мардарий Васильич, уж как хочешь обижайся, а я все-таки сниму сюртук и надену на себя халат.

– Сделай, брат, одолжение, – отвечал тот. – Хоть донага разденься, так мне и то все равно.

– Ну, то-то. А в сюртуке просто мочи моей нет сидеть. Изныл весь.

Трифон Иванович отправился к себе в спальню переодеваться. Тычинкин подошел к Акулине, улыбнулся, потрепал ее по плечу и сказал:

– Ну что, рада, сударыня? Теперь уж вольный казак. А все отставной надворный советник Тычинкин! Ты вот что, ты в поминанье меня запиши, да и поминай за здравие по праздникам.

– Спасибо вам… Я вам полотенце шитое от трудов своих праведных подарю, – прошептала Акулина.

– Никаких мне полотенец шитых, умница, не надо, а если рассчитается со мной воздахтор ваш по совести, то с меня и довольно.

Вошел Трифон Иванович, переодевшись в халат.

– Вот так-то будет теперь повольготнее, – сказал он.

– Еще бы. Я сам дома никакого другого вретища не признаю, как халат, – отвечал Тычинкин.

Трифон Иванович протянул Тычинкину руки и губы.

– Спасибо тебе, Мардарий Васильич. Вовек не забуду твоей услуги. Давай поцелуемся.

– Изволь, изволь. Ну а теперь существенное. Соловья, сам знаешь, баснями не кормят.

– Для этого-то я и просил спровадить Данилу и свидетелей. Ну, присядем. Акулина Степановна, откупори-ка нам красненького винца. Красненького-то можно выпить, оно легонькое, церковное, да, говорят, и нутро поправляет.

Хлопнула пробка откупориваемой бутылки.

– Мардарий Васильич, скажи ты мне по совести: крепко ли все это будет, что ты в бумагах написал? – спросил Трифон Иванович.

– Крепко, крепко, заключай только поскорее у нотариуса контракт с Акулиной Степановной. Для контракта с Данилы Васильева подписку брали – ну, стало быть, надо и оформить дело.

– У тебя место-то на Оренбургскую дорогу для Данилы есть?

– Есть, есть. Откопал нужного человечка и через него все устроил.

– А вдруг Данило Васильев заупрямится и не поедет туда?

– Ну вот… Как бы он так не поехал! Не поедет, так мы на него сейчас к мировому судье за драку и буйство в чужом доме подадим. Ведь барынька-то твоя не выдала ему расписки, что за учиненное им ей оскорбление действием никакой претензии не имеет. Да что об этом разговаривать! Как ему не поехать! Напоим его пьяным, свезем на железную дорогу, впихнем в вагон – вот и все. Ты завтра пошли к нему своего Пантелея, чтобы он его понакатил водкой и пивом на старые дрожжи, чтобы продержать его в тумане до послезавтрого-то.

– Ладно, ладно. Ну, Мардарий Васильич, сколько тебе за труды?

Тычинкин потер щетинистый подбородок, улыбнулся и сказал:

– Давай больше. За такое дело дешево с тебя взять нельзя. Ведь это все равно что развод. Пусть-ка он теперь к жене подступится.

– Однако же, сколько? – приставал Трифон Иванович.

– Мне за труды сотенную бумажку.

– Изволь! И торговаться с тобой не хочу…

Трифон Иванович махнул рукой, вынул из-за пазухи бумажник и полез в него за деньгами.

– Постой, постой… К сотне то еще поприсчитать надо, – остановил его Тычинкин. – Расходы ведь у меня были. Ты вели подать счеты, да и пощелкай на них. Умница, принесите-ка счеты хозяину вашему, – обратился к Акулине Тычинкин.

– Какие же у тебя такие расходы были? – удивился Трифон Иванович. – Кажется, я за все платил.

– А вот сейчас узнаешь.

Появились счеты.

– Ну, клади, – сказал Тычинкин. – Из «Аркадии» вчера на тройке ехал, фуражку потерял – три рубля. Фуражка форменная и с кокардой была. Дешевле не купишь…

– Да нешто ты потерял фуражку?

– В том-то и дело, что, повязавшись платком, домой приехал.

– Скажи на милость! Значит, мы оба хороши после вчерашней гулянки были. Я тоже… Я трехсот рублей в бумажнике сегодня недосчитался, а может быть, и больше, но надо так полагать, что у меня домашний вор их украл, потому иначе некому.

Тычинкин покачал головой и, кивнув на Акулину, спросил:

– Да, может быть, барынька подшутила?

– Икону со стены сниму, что не думала и не воображала! – воскликнула Акулина.

– Нет, нет… Не она, – отвечал Трифон Иванович. – Мы вора найдем, вор окажется. Ну да что тут! Вора потом искать будем. Ты расходы-то сказывай.

– За Данилово место пятьдесят рублей заплатил, тому человечку заплатил, который ему место предоставит.

– Да неужто пятьдесят рублей заплатил?

– А ты думал как? Даром место достать, так за ним год суббот ходить надо, а я в один день, по щучьему веленью, по нашему прошенью.

– Пятьдесят три рубля, – хлопнул на счетах Трифон Иванович.

– На угощение человечку и его трем приятелям двадцать рублей пошло. Без приятелей человечек и места бы не достал.

– Семьдесят три.

– Извозчики, трем швейцарам на чай… Ну, клади хоть два рубля на все.

– Семьдесят пять.

– Четыре рубля карета для свидетелей.

– Семьдесят девять.

– Ну, кругли цифру рублем… Это уж на канцелярские принадлежности.

– Восемьдесят рублей, стало быть… Ну, делать нечего, бери сто восемьдесят рублей.

Трифон Иванович вынул из бумажника деньги, передал их Тычинкину.

– А уговор помнишь? – спросил тот, принимая деньги. – Помнишь, что мне ко всему этому из лавки твоей получить надо?

– Три фуляровых платка… Да ведь уже доставлено тебе.

– Платки – особь статья. А у меня правило: коли я с суровщиками дело делаю, чтобы и беззаконницу мою не забывали, и был у меня с тобой такой уговор, чтобы ей хорошей шерстяной материи на платье.

– Ладно. Пришлю и материю для беззаконницы, – согласился Трифон Иванович.

– Ну, спасибо. Теперь побалуемся красненьким винцом, да и ко дворам мне пора. Твое и твоей беззаконницы здоровье!

Тычинкин чокнулся своим стаканом с Трифоном Ивановичем.

– Акулина Степановна! Сколько ты мне теперича стоишь? – спросил Трифон Иванович и прищелкнул языком.

– Много, Трифон Иваныч, очень много! – вздохнула та. – А только уж и век же я вам благодарна буду! – прибавила она.

LXVIII. Нимфа снова ожила

Получив адвокатский гонорар и выпив с Трифоном Ивановичем «на загладку» бутылку красного вина, Тычинкин засбирался домой.

– Ну, мне и ко дворам пора, – сказал он, поднимаясь с места. – Совсем я за эти дни от дома отбился. Да и тебе надо дать отдых.

– Не держу, не держу, – отвечал Трифон Иванович, тоже вставая из-за стола. – Откровенно говоря, от всех этих бражничаний сегодня, вчера, третьего дня голова у меня словно ошалелая. Сижу и ног под собой не слышу. Да и настоящих понятиев даже нет. Прощай, Мардарий Васильич. Еще раз спасибо тебе. Просто окрылил ты меня теперь с Акулиной Степановной.

– Послезавтра еще больше окрылю, когда Данилу Васильева в вагон усажу.

– Да, да… Поскорей бы уж его… – заговорила Акулина.

– Сплавлю, сударыня, сплавлю, не извольте беспокоиться. Ну что ж, Трифон Иваныч, посылай какого-нибудь гостинцу моей беззаконнице.

Трифон Иванович почесал затылок.

– Эх, не припас я сегодня никакого дамского-то угощения, – сказал Трифон Иванович. – Конфет надо бы ей парочку фунтов купить, да невдомек мне. Акулина Степановна, нет ли у тебя чего по дамской части?

– Ничего, кроме мармеладу и орехов.

– Да пошлите ей бутылку мадеры, – проговорил Тычинкин.

– Сделай, брат, одолжение. Акулина Степановна, распорядись. Красного бутылку еще не положить ли?

– Вали и красного. С чаем в лучшем виде выпьем.

Через минуту Тычинкин, одетый в пальто, с портфелем под мышкой и с бутылками в карманах, кланялся и говорил:

– Ну, совет вам да любовь. Поворкуете на свободе, да и ко сну…

Тычинкин уехал. Трифон Иванович и Акулина остались одни. Трифон Иванович перешел с ней из прихожей в столовую, взял ее за руки, улыбнулся и спросил:

– Рада ли, красота моя писаная?

– То есть так рада, что и сказать нельзя! Словно будто вот что отлегло тут от сердца, – отвечала Акулина, засияла радостной улыбкой и выставила ряд белых зубов.

– О, зубы, зубы! – покрутил головой Трифон Иванович.

– Теперь уж эти зубы только одному вам и казать буду.

Акулина взяла Трифона Ивановича за руку и ввела к себе в будуар. Лампа под розовым абажуром давала приятный свет и располагала к неге. Усталый и не привыкший к пьянству, Трифон Иванович опустился на диван и полуприлег на нем. Акулина подсела к нему, взяла его руку, гладила ее и говорила:

– Теперь уж надолго дамой останусь.

– Даже навсегда, – отвечал Трифон Иванович. – Кондрак с тобой заключу, в купчихи тебя припишу.

Акулина сияла.

– Трифон Иваныч, мне теперь хочется, чтобы по Невскому в колясках кататься.

– Изволь. На радостях можно и коляску нанять. Поезжай.

– Трифон Иваныч, я каждый праздник хочу кататься, как все дамы.

– Да стоит ли об этом разговаривать! Уж ежели я на тебя таких больших денег не пожалел за выкуп и на все прочее, так неужто же я?..

– Спасибо вам, миленький. Катеринушка мне говорила, что ежели настоящим манером по-дамски и по новомодному в колясках кататься, то надо беспременно, чтобы у дамы собака на руках была, только я с собакой не хочу.

– Брешет твоя Катерина. Настоящие купеческие дамы с собаками не катаются.

– Ну, то-то… Да хоть бы и катались, так я не хочу. Я с собакой не хочу, я с вами хочу.

– И это не фасон. В театр ежели, в цирк, то можно со мной, а кататься ежели, то уж одна. Вот ежели бы я был молоденький, то дело другое, а то я человек солидарный, обстоятельный, так какое мне катанье!

– Вы и старенький, да милее мне молоденького.

– Люди осудят. Не модель деловому человеку кататься.

– А плевать нам на людей. Люди сами по себе, а мы сами по себе. Тоже вот и еще мне Катеринушка говорила… Это уж я хочу.

Акулина улыбнулась и остановилась.

– Что такое? – спросил Трифон Иванович.

– Да чтоб имя мне переменить, – отвечала не вдруг Акулина. – Катеринушка говорит, что не дамское у меня имя, и ежели по-новомодному подражать, то надо его оставить.

– Что за вздор такой? Какое же у тебя имя? Мужчинское, что ли?

– Не мужчинское, а она так говорит, что новомодные дамы Акулинами не называются, что новомодные дамы или Марьи, или Веры, Надежды там, а только не Акулины.

– Да ежели тебя поп в Акулины окрестил?..

Акулина замялась.

– Так-то оно так, а все-таки когда меня поп крестил, то я в те поры не была дамой, – отвечала она.

– Девчонкой была, дитей. Дамами никто при рождении не бывает.

– Верно, но я тогда была на мужицком положении, и поп не знал, что из меня дама выйдет, а теперь, коли я в дамы вышла, то зачем же я буду простонародным бабьим именем называться? Акулина – имя для простонародной бабы, а не для дамы.

– Блажь, блажь тебе в голову пришла.

– Голубчик, да ведь это денег не стоит. Что ж, коли мне хочется имя переменить?

– Как же ты хочешь называться?

– Да Катеринушка говорит, что надо Алиной называться.

– Как? – спросил Трифон Иванович.

– Алиной. Вместо Акулины Степановны Алиной Степановной, и уж тогда это имя будет дамское, а не простонародное, не бабье.

– Опять эта Катерина! – пробормотал Трифон Иванович. – Ну не смутьянка ли она?

– Зачем же смутьянка? Она меня уму-разуму учит.

– Хорош ум-разум – свое христианское имя на бог знает какую кличку менять.

– Голубчик, позвольте мне Алиной Степановной называться.

Акулина нагнулась к Трифону Ивановичу, обняла его за шею и поцеловала.

– Да бог с тобой, называйся как знаешь, – отвечал Трифон Иванович, разнежась.

– Я хочу, чтобы и вы меня Алиной называли.

– Да ведь сбиваться буду. Все была Акулина, а тут вдруг Алина.

– Нет, уж вы не сбивайтесь, запомните.

– Запомню, так ладно.

– И чтобы приказчики наши называли меня Алиной Степановной, а не Акулиной Степановной.

– Скажи им.

– Нет, уж вы сами скажите и строго-настрого прикажите.

– Да ведь смеяться будут.

– А вы запретите им смеяться, цыкните на них хорошенько. Скажете им?

Трифон Иванович дремал и начал всхрапывать.

– Скажете? – повторила свой вопрос Акулина.

– Ладно, хорошо.

– Завтра скажете?

Вместо ответа Трифон Иванович стал сопеть носом. Он спал. Передрягами последних дней и бражничаньем он был окончательно измучен.

– Трифон Иваныч, – потрясла его за рукав халата Акулина.

– Постой… Погоди, – промычал он.

– Сморился… – сказала Акулина, поднимаясь с дивана, на котором сидела.

Ей и самой хотелось спать. Часы пробили двенадцать. Она потушила лампу и отправилась к себе за альков раздеваться.

Засыпала она с радостными грезами, но грезила недолго – сон тотчас же смежил ее глаза.

LXIX. В обычной колее

Наутро после выдачи Данилой Васильевым подписок Трифону Ивановичу и Акулине жизнь в доме Трифона Ивановича начала входить в свою обычную колею. Трифон Иванович, по обыкновению, проснулся рано, поворчал на приказчиков, особливо на старшего, который просился отпустить его на побывку к семье в деревню.

– Неужто так-таки уж тебе и приспичило! Здесь у нас эдакое дело – хлопоты с Акулиной Степановной, а ты в деревню! Ведь ты при выручке находишься. Ну, кого я на твое место поставлю! – говорил Трифон Иванович. – Сам я должен поминутно отлучаться из лавки. Надо заключать с Акулиной Степановной контракт, хлопотать о ее исключении из крестьянства, приписывать ее к городскому сословию.

– Это, Трифон Иваныч, вам и Мардарий Васильич сделает, а меня уж все-таки, будьте добры, увольте, – отвечал Алексей Иванов. – Судите сами: я ведь три года не был в деревне. Семья тоже…

– Очень нужен поди ты твоей семье! Деньги им посылаешь правильно, вот с них и достаточно.

– Самому, Трифон Иваныч, тоже побывать хочется. Все сердце изболело. Дом надо поправить при себе. Пишут, что дом ветшать стал. Я ненадолго, я всего только на три месяца; много уж на четыре, и к Троицыну дню приеду опять к вашей милости.

Трифон Иванович разводил руками.

– Ну кого я на твое место к выручке поставлю? Кого? – говорил он. – Я и ума не приложу.

– Поставьте Михаила Гаврилова. Он парень шустрый, да и греха я за ним не замечал.

– Не замечал… Не замечал… Однако вот у меня из бумажника третьего дня три сотенные вытащили, дома вытащили, когда я смалодушествовал и мало-маля домой не в своем виде пришел.

– Не приказчики это, Трифон Иваныч, – отвечал Алексей Иванов, улыбнувшись и отрицательно потрясая головой. – Ищите деньги у бабы.

– Как ты смеешь про нее такие вещи говорить! – вспылил Трифон Иванович.

– Позвольте-с… Я не про Акулину Степановну… Боже меня избави. А я про злосчастную-то эту, про Катерину. Очень уж она лебезила около вас. Не нравится мне эта женщина, не подходит она вам. Гоните вы ее скорее по шее.

Трифон Иванович нахмурился и почесал затылок.

– Она тогда и сюртук с вас снимала, и халат вам подавала, и в спальной у вас рылась, – продолжал Алексей Иванов. – Ее это рук дело, больше некому…

– Действительно, ее надо скорей по затылку да вон… – согласился Трифон Иванович.

– Гнать, само собой, надо, а вы, прежде всего, в сундуке у ней пошарьте. Там и деньги ваши найдутся.

– Так когда же ты думаешь ехать?

– В конце этой недели прошу вас меня уволить. Послезавтра бы так, к примеру…

– А на твое место, думаешь так, чтобы я Михайлу?..

– Парень побалованный и по-божески себя чувствует.

– Ну ладно. Завтра я тебе дам расчет.

Приказчик поклонился.

– Ступайте в лавку, а Пантелея мне дома оставь, Пантелей мне нужен, – прибавил Трифон Иванович. – Пришли его сейчас ко мне.

Явился Пантелей.

– Ты сегодня опять ступай к Даниле Васильеву, стащи его в трактир, подпаивай и хороводь хорошенько, – обратился к Пантелею Трифон Иванович. – Надо сделать так, чтобы он до отъезда на место не прочухивался. Пять рублей я тебе дам на угощение.

– Только пять рублей? Трифон Иванович, помилуйте! – скорчил Пантелей кислую гримасу. – Надо ведь и мне что-нибудь за труды. Эдакое я вам дело делаю!

– Дело делаешь – за то и жалованье получаешь.

– Да ведь я жалованье-то получаю за приказчичество, а тут – особь статья. И еще ежели бы вы ко мне какое-нибудь доверие имели, а то вон Алексей Иванов едет в деревню, а вы на его место другого ставите. Прибавьте мне десяточку в месяц и поставьте за старшего – вот я и по гроб вам слуга.

– Нет, нет… Это не подходит. Ты еще к делу не привык, – замахал руками Трифон Иванович.

– Да помилуйте, какая же тут привычка к делу – за выручкой стоять и деньги-то получать! Вот барыням товар продавать, так это действительно… К этому я еще не приобвык… У меня и слов таких настоящих нет, да и не отполировался я, чтобы мне с барынями вожжаться, а при выручке стоять – пустое дело. Мне не выручка ваша нужна, а лестно то, что ваше доверие… А уж как бы я старался-то для вашей милости!.. Ведь уж вот все-таки я живу у вашей милости на месте и ни в чем от вас не замечен.

Трифон Иванович соображал.

– Об этом надо подумать денек-другой, – указал он. – Ты вот что… Ты Данилу-то мне захороводь хорошенько, чтоб он не прочухивался. Сумеешь сделать как следовает, уедет он благополучно – и тогда разговор с тобой о месте Алексея Иванова будет. Мало тебе пять рублей, так вот тебе десять. Завтра еще дам. Кроме того, шапку тебе свою котиковую подарю.

Пантелей, переминаясь с ноги на ногу, ушел в приказчицкую. Трифон Иванович посмотрел ему вслед и покачал головой.

– Далась ему эта выручка! – пробормотал он про себя. – Конечно, он будет на глазах других приказчиков и коли ежели что, то те сейчас скажут. Можно даже поручить, чтобы за ним следили, все можно, но на место старшего-то ему рано. Без года неделя и живет-то всего. Другие обижаться будут.

Он решил, что посоветуется с Акулиной.

Трифон Иванович пил утренний чай один. Акулина еще спала у себя в будуаре.

«Нет, Катерина-то, Катерина-то! Она ведь у меня триста рублей выкрала из бумажника. Больше некому, – думал он. – Да и Акулину она смутьянит. Надо, надо ее поскорее по шее…»

Между тем, когда приказчики ушли в лавку и Пантелей остался в приказчицкой один и сбирался отправиться к Даниле Васильеву, он поманил к себе из кухни Катерину и стал с ней шептаться.

– Ты вот что, Катеринушка, ты ежели хочешь, чтобы я молчал, как ты в бумажнике у хозяина шарила, – начал он, – так ты устрой так, чтобы я на Алексея место потрафил, а нет – я сейчас же хозяину всю подноготную про тебя выложу.

Катерина удивленно выпучила глаза и всплеснула руками.

– Ну не мерзавец ли ты после этого! – прошептала она. – Сам же ты с меня сотенную за молчок взял и теперь опять…

– Ну, уж это наше дело. Я хозяину сотенную отдам, скажу ему, что нарочно от тебя ее взял, чтобы тебя испытывать и всю подноготную ему про твое хапанье выложу, если ты мне не будешь помогать на Алексея место стать.

– Да как же я могу помочь-то тебе, подлый ты человек?

– Настрой Акулину. Настрой, чтобы она про меня в уши старику жужжала. Ведь в ней вся сила. Что захочет, то и сделает. Будет жужжать, и буду я старшим. Видишь, что старик души в ней не чает и по ее дудке пляшет. А буду я старшим в лавке, буду при выручке, и тебе будет хорошо.

– Да ладно, ладно, я переговорю с ней.

– Нет, ты не говори, а напирай. Не буду я на месте Алексея, так провалиться мне на этом месте, ежели я всю подноготную хозяину не выложу. И сто рублей ему предоставлю. «Вот, мол, так и так, нарочно взял, чтобы выпытать и вам донести». Что мне сто рублей! Плевать! Мне лучше хозяйское доверие заслужить. Буду старшим, так это дело не ста рублями пахнет, а поднимай выше.

В комнату заглянул Трифон Иванович.

– Ты все еще дома? – проговорил он. – Поторапливайся же, братец ты мой, к Даниле-то. Ведь можешь и не застать его.

– В момент, Трифон Иванович, – отвечал Пантелей и схватился за картуз.