Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

XLVI. После пира

Был час второй ночи, когда разошлись гости от Трифона Ивановича. Трифон Иванович даже перекрестился, до того он был рад, что наконец остался в кругу своих домашних, и тотчас же бросился к себе в комнату «разоблакаться», снял с себя сюртук, брюки, жилетку, сапоги и надел свой любимый наряд – халат и туфли.

«А только уж и раззвонят же завтра по всему рынку об этом происшествии! Языкочесальные-то колокола у них некупленые… – думал он. – Чего даже не было – и то прибавят. Любому газетному сочинителю не уступят. Сестра Василисушка нарочно все бани объездит, по всем баням разнесет и слухи пустит. Сама, мол, видела, как она обняла его и на шее у него висела. Племянница Анютка тоже не останется в долгу. Такой телеграф выйдет, что благодарю покорно… Отец Андрей тоже был и все видел. И ведь дернула нелегкая и Михаилу Родивоныча с женой и свояченицей прийти! У тех языки тоже с дырками. Четыре бабьих языка!»

Трифон Иванович зажмурился и покрутил головой, но тут же решительно махнул рукой и, вздохнув, прибавил вслух:

– А впрочем, пущай… Теперь уж мне все равно. Будь что будет… Да и плевать мне на все. Ну что они могут мне сделать? Ну что мне сделает сестра? Что мне сделают родственники? Ходить ко мне не будут? Ну и пущай их не ходят. Я сам к ним не пойду. Что мне в них? Для меня Акулина в сто раз их дороже…

– Трифон Иваныч, с кем это вы там разговариваете? – послышался в другой комнате робкий вопрос Акулины.

– А тебе какое дело! – огрызнулся Трифон Иванович, выходя из своей спальной в столовую. – Ты вот зачем кутерьму-то наделала? Зачем осрамила меня на весь Питер? Ну чего ты на шею-то ко мне бросилась? Чего ты в обнятку-то меня держала? Эх, ты!

Акулина стояла потупившись и перебирала кончик передника.

– Простите, голубчик. Очень уж я мужа испугалась, – пробормотала она.

– «Простите»! – передразнил ее Трифон Иванович. – Мне из твоего прощенья не шубу шить. Да и что такое муж? Съел он тебя?

– Я спервоначалу-то думала, что он так вот сейчас и потащит меня с собою. Стою в кухне, держу поднос со стаканами – вдруг входит… Я так и сомлела. Руки, ноги затряслись… взвизгнула, поднос выронила…

Трифон Иванович не возражал.

– Велите приказчикам ужин-то доедать. Пусть идут в столовую да садятся. Да ешьте и сами, – сказал он. – Эво сколько доброго-то осталось… Твое театральное представление весь пир расстроило.

– Миленький, да нешто я виновата? – оправдывалась Акулина. – Тут сердце, а не я. Очень уж я вас-то люблю и боюсь, что меня от вас отнимут.

– Довольно. Брось… Садись и ужинай…

– Какая еда! Мне и кусок-то в горло не идет. Шутка ли, такой переполох!

Акулина отправилась звать приказчиков ужинать. В коридоре она встретилась с Пантелеем.

– Это все твои затеи… Это все ты мужа сюда вызвал, – шепнула она ему.

– Что ты, что ты! Окрестись лучиной… Да когда же я мог это сделать?

– Сам сулился. Нешто не сулился ему пожалиться? Вспо мни-ка хорошенько. Приставал ко мне с разными разностями и сулился.

– Мало ли что сулился! Сулился это я только сгоряча… А что муж сюда приехал, так ведь он и со мной вместе ладил сюда ехать. Насилу мы его тогда утрамбовали на месте. А теперь вот и приехал. А только ты, Акулина Степановна, не унывай… Уладится дело… Успокойся…

– Молодцы! Идите ужин доедать! Хозяин ужинать зовет! – крикнула Акулина, заглянув в приказчицкую комнату.

Пантелей терся около Акулины.

– Я же сам теперь так и подстрою, что муж тебя навсегда освободит, – говорил он ей. – С чем приехал, с тем и уедет.

– Поди ты от меня прочь!

– Да уж не горюй… улажу… Только меня не забудь и замолвь словечко у хозяина.

– Оставишь ты меня или не оставишь? А то, ей-ей, Трифону Иванычу нажалуюсь.

В столовой опять застучали ножами и вилками. Приказчики сели за стол и ужинали. Трифон Иванович позвал и Катерину к ужину. Та явилась, отирая руки о передник, и спрашивала:

– Довольны ли, Трифон Иваныч, стряпней моей? Ладно ли было все угощение?

– Спасибо, спасибо тебе… Все ладно, а только вот переполох-то у нас такой во время пира вышел… – отвечал Трифон Иванович.

– Да, да… И ведь скажите, какой мерзавец! Женщина на месте живет, а он к ней ночью в гости лезет! «Я, – говорит, – ночевать пришел».

– Понравилось халтуры с жены-то получать, так вот он за новыми халтурами приехал, – сказал старший приказчик. – Нет, не нужно бы его сначала баловать. А то и спинжак, и жилет, и чуйку, и денег… Что такое паспорт? Акулина Степановна могла бы и без паспорта, по отсрочке прожить. А то как заявил претензию – сейчас уж и готова карета, сейчас и начали его ублажать. Послали нарочного посланца с дарами… Потом опять дары… Денег дали. Ну, у него понятия есть. Он, само собой, не без понятиев. Он видит и думает: авось, мол, и еще взять там можно. Деньги есть – ну и приехал.

Трифон Иванович сам не ужинал, но ходил около стола и на сей раз уже не запрещал говорить об эпизоде с Акулиной. Разговор мало-помалу сделался общим.

– Поторговаться с ним завтра или послезавтра, дать ему рублев триста на разживу, да взять с него такую расписку, что он навсегда свою жену от себя отпускает. А Акулине Степановне записаться в мещанки, что ли, – подал кто-то совет.

– Да можно ли это?

– За деньги все можно. Были бы, брат, деньги. Разумеется, надо адвоката на это дело нанять, настоящего адвоката, борзого, шустрого, потому самим где же все это сделать: ни подвохов, ни подходов не знаешь.

– И без адвоката я все устрою, – сказал Пантелей. – Только бы от хозяина было разрешение.

– Ты устроишь? Ты? Отчего же ты раньше-то не устроил? Отчего тогда не устроил, когда к нему ездил?

– Я и устроил. Все-таки Акулина Степановна теперь с законным паспортом.

– Хорошо твое устройство, нечего сказать! Кучу денег разбросал, чтобы жене от мужа отбояриться, а муж тут как тут.

– Так что ж что тут? Может быть, человек затем и приехал, чтобы совсем жене вольную дать. Ничего не известно. Он еще и разговора не начинал, как его уже выпроводили вон.

– Мало еще ему, подлецу! Добр у нас хозяин-то. А по-настоящему его следовало как вора связать да в участок предоставить, – раздалось где-то суждение, очевидно с целью угодить Трифону Ивановичу, но тот сейчас же возразил:

– Как же можно связать человека и в участок тащить, коли тот ни душой, ни телом не виноват.

– Да уж там разбирай, виноват или не виноват, а все-таки мужик нахальным манером ночью в квартиру влез.

Вино допили, угощение съели, и началась уборка посуды со стола. Приказчики тоже помогали убирать посуду. Акулина уже не присутствовала при этом. Она отперла свой будуар и удалилась туда. Когда Трифон Иванович вошел к ней, она была уже переодевшись в пеньюар и сидела на диване.

– Недолго, может быть, уж придется мне и в этом гнездышке посидеть! – проговорила она и слезливо заморгала глазами.

– Полно, полно тебе тоску-то наводить на себя! – утешал ее Трифон Иванович. – Как была ты, так и останешься. Не отдам я тебя, ни за что не отдам. Сколько бы это мне денег ни стоило, а уж будешь ты при мне, – прибавил он.

В эту ночь они долго просидели вместе.

XLVII. Адвокат

– Голубчик, миленький, не уходите сегодня в лавку, а посидите дома, – упрашивала Акулина Трифона Ивановича на другой день после его именин. – Вдруг муж опять явится? Право слово, я его боюсь.

– Вот дура-то! Да что же он может тебе сделать, если у тебя паспорт в кармане? – отвечал Трифон Иванович.

– Да ежели он целоваться полезет, так уж и то мне противно. А вы будете дома, так все-таки заступитесь. И наконец, он может прийти пьяный. Начнет меня попрекать, ругать. Он, Трифон Иваныч, ведь на руку скор. Всего от него станется.

– Странная ты какая. Ну как же дома сидеть, коли у меня дело? Ну, хочешь, я тебе Пантелея домой пришлю? Пантелей и заступится, коли ежели что…

– Пантелея? Ни за что на свете! – замахала руками Акулина. – Нет, нет… что Пантелей! Не надо Пантелея. Вы останьтесь.

– Да ведь я хотел похлопотать о твоем же деле. Я хотел к адвокату сходить, с адвокатом посоветоваться. Надо же ведь нам как-нибудь от мужа отвязаться.

– За адвокатом можно и послать. Он сюда придет. Вон Катеринушку можно попросить. Катеринушка к адвокату сходит.

– Схожу, схожу, родная. Укажите только адрес адвоката. Схожу и сюда его приведу, – послышался голос из-за двери.

Катерина во всех случаях умела быть тут как тут и сейчас же появилась перед Трифоном Ивановичем. Трифон Иванович поколебался и сказал:

– Ну, пусть сходит. – Трифон Иванович дал ей адрес адвоката и прибавил: – Кланяйся ему и скажи: Трифон Иванович, мол, шлет поклон и просит к себе по самонужнейшему делу. И вези его на извозчике. Это он ценит. Вот деньги. Да кстати уж возьми и себе за вчерашние хлопоты пятерку.

– Ни-ни… Ни за что на свете… – замахала руками Катерина. – Если я вчера это по части хлопот, так это просто из радушия к имениннику, а вовсе не из корысти. Помилуйте, нешто мы не понимаем вашу доброту? Очень чудесно понимаем. Ведь я не скот бесчувственный.

– Верно. Но ведь и я тоже не без понятиев. Ежели женщина целый день рук не покладаючи действовала, то должен же я ублаготворить, – отвечал Трифон Иванович. – Мы, слава тебе господи, при достатках.

– Лучше уж чем-нибудь другим ублаготворите, а не деньгами, если есть желание. У меня вон рубашонки и наволочки плохи, простыни все в дырьях, так уж ежели милость ваша будет, то полотнеца штучку от вас на память. Так, простенького. А я уж за ваше доброе здоровье и поношу рубашонки-то. При каждой надевке буду вспоминать вашу доброту.

– Ну ладно. Ты, Акулина Степановна, скажешь Алексею Иванову, чтобы он мне напомнил в лавке, а я и велю принести.

– И не беспокойтесь, милостивец, – подхватила Катерина. – Мы сами, сами. Придем вот в лавку вместе с Акулиной Степановной и отопрем, что нам нужно по нашему бабьему делу, а вы только велите отпустить. Ну так я побегу к адвокату-то, – закончила Катерина и бросилась одеваться.

Оставшись глаз на глаз с Трифоном Ивановичем, Акулина томно посмотрела на него, взяла его за плечи и произнесла:

– Ну как не любить такого добренького, как вы! Да я вас по гроб ценить буду за вашу доброту и ласковость. Спасибо, миленький, что остались со мной, дурой. А мужа-то я все-таки ужасти как боюсь, – прибавила она, улыбнулась, показала зубы и крепко поцеловала Трифона Ивановича.

Тот совсем растаял, прижал ее к груди одной рукой, а другой трепал по спине.

– Да и меня, баба, ты уже совсем околдовала на старости лет. Богу бы мне молиться, о грехах своих воздыхать, а я вот прилип к тебе и отстать не могу. Сродственников и знакомых на тебя променял и выше их всех тебя поставил. Ведь вот хоть бы вчерашняя история, когда ты мне на грудь бросилась и вцепилась в меня… Теперь уж аминь. Все обозначилось, все всем ясно стало. Не сумел я утаиться. При всей родне, при всех знакомых, при протопопе отце Андрее происшествие-то случилось. – Трифон Иванович сделал несколько шагов по комнате, махнул рукой и сказал: – Да и лучше, что разнесут. Пускай разнесут.

Один конец. Теперь уж, по крайности, ни от кого таиться не буду и стану с тобой жить в открытую. В театр тебя возить с собой буду, на гулянках везде появляться стану. Плевать! Плевать на все…

Он опять заходил по комнате. Акулина поймала его руку, крепко сжала ее и произнесла:

– Голубчик вы мой миленький… Голубчик вы мой добренький!

Через час Катерина привезла адвоката. Еще в прихожей раздался его басистый раскатистый кашель и громкий плевок. Слышно было, как он с шумом сбрасывал калоши. Это был просто поверенный или ходатай по делам, хотя рыночное купечество, среди которого он был очень популярен, и называло его адвокатом. В дореформенную эпоху он служил в Управе благочиния, потом был квартальным надзирателем, «по неприятностям» вышел в отставку, купил себе дом на Петербургской стороне и занялся ходатайством по делам и устройством несостоятельностей для купцов. Среди рыночного купечества про него стояла слава, что законы он знает, как никто, и что, кроме этого, у него «везде рука», хотя на деле ничего этого не было. Это был уж старик лет за шестьдесят, с гладко бритым одутловатым лицом и с голым теменем, на которое зачесывались пряди волос с висков и затылка. Одевался он по старой моде в высокий галстук без признаков воротничков, носил необычайно широкие, всегда черные брюки и черный сюртук, застегнутый на все пуговицы. Форменная чиновничья фуражка с замасленным околышком и с кокардой и не менее замасленные две орденские ленточки в петлицах сюртука завершали его костюм. Звали его Мардарий Васильевич Тычинкин.

Трифон Иванович вышел Тычинкина встретить в прихожую. Тот стоял выпуча глаза и звонко сморкался в красный фуляровый платок.

– Милости просим, Мардарий Васильич, милости просим, – приветствовал его Трифон Иванович.

– А вот сейчас… – отвечал Тычинкин, свертывая носовой платок, и спросил: – Что за оказия такая у тебя стряслась? Кафтан на левую сторону выворачивать перед кредиторами задумал, что ли?

Всем своим клиентам он говорил «ты», да и ему все говорили «ты».

– Боже упаси! – отвечал на его вопрос Трифон Иванович. – Зачем нам кафтан выворачивать? Мы, слава тебе господи, и людям должны всего без рубля шесть гривен. А есть у нас особенное дело, помоги только. Здравствуй!

– Постой. На пороге не здороваюсь. Ну, где икона-то? Вот… Надо перекреститься. – Он перекрестился и произнес: – А теперь здравствуй! Здравствуйте мадам, – раскланялся он с Акулиной.

Та смотрела на его сутуловатую фигуру и серые выпученные глаза с удивлением и страхом. Она даже несколько попятилась при его приветствии.

– Прошу садиться… Вот тут к столику… – приглашал Трифон Иванович. – А ты, Акулина Степановна, тем временем самоварчик, – обратился он к Акулине.

– Постой, постой… Волка сеном не кормят… – перебил его Тычинкин.

– Ах да… И то дело. Собери-ка ты лучше закусочки да подай водочки.

– Вот это дело.

– Подай все, что от вчерашнего из закусок осталось. Вчера ведь я был именинник.

– Ну?! А меня не позвал… Ну да я и на черствых именинах поздравлю. С прошедшим ангелом.

– Спасибо.

Тычинкин вынул серебряную табакерку и понюхал табаку.

– Ну, так в чем же твое дело-то?

– А вот сейчас… Дело пространное…

Трифон Иванович крякнул и начал соображать.

XLVIII. Планы Тычинкина

– Дело наше, изволишь ли ты видеть, такого сорта… Дело казусное… – начал Трифон Иванович и замялся. – Прежде всего, все мы люди, и все мы человеки, и во грехах рождены…

– Верно… – кивнул в ответ Тычинкин и выпучил глаза, приготовившись слушать.

– Я уж все буду говорить откровенно, как есть… – прибавил Трифон Иванович.

– Говори, говори… Ведь перед адвокатом все равно как перед попом…

– Да я и то уж… Ты не смотри на меня, что я уже в летах постоянных. Я хотя и в постоянных летах, но еще во всех своих бодростях и силах… А между тем вдовец… Больше десяти лет вдовею. И жила у меня одна женщина в кухарках. Женщина молодая, красивая…

– Понимаю, – перебил Тычинкин. – Она, что ли? – кивнул он на двери. – Вот та самая, что сейчас здесь была?

– Она самая и есть.

Трифон Иванович вздохнул и опустил глаза.

– Отлично понимаю. Она жила у тебя в кухарках, а ты из нее сделал себе, так сказать, свою собственную беззаконницу на каменном фундаменте, – помог ему Тычинкин.

– Вот-вот… Ключницу образовал. Без бабы жить невозможно. Бес-то ведь силен.

– Ох, силен, силен! И у меня есть выдра на Петербургской стороне. Семнадцать лет вдовею и четырнадцатый год с нею, окаянной, путаюсь.

– Ну, вот и я так же. Приблизил ее к себе, привык, а она женщина замужняя.

– Замужняя? Что ж, это еще лучше. Паспорт ей в зубы, и иди на все четыре стороны. Ребенок у ней от тебя есть, что ли?

– Постой, постой… Зачем же в зубы-то?.. Напротив… Я к ней привык, и она ко мне привыкла, живем душа в душу, никакого ребенка у нас нет, а оказия в том, что муж вдруг потребовал ее к себе в Тверскую губернию.

– Тсс… Так, так… Муж-то, стало быть, в деревне живет?

– На железной дороге, на станции он жил в смазчиках. А вчера в Петербург приехал. Ну, женщина и убивается, да и я-то ни в тех ни в сех… Тоже ведь привычка…

– Как женщину-то звать?

– Жена запасного рядового Акулина Степановна… Фамилию забыл… В паспорте есть. Паспорт берет из волости.

– Ну что же, муж-то приехал сюда, чтобы ее с собой взять?

– Да должно быть, что так. Он уже раньше ей писал, чтобы ехала к нему, но месяц тому назад мы у него купили ей паспорт на полгода. Дорого купили. Рублев двести с лишним нам эта штука вскочила.

– Ого-ого! Однако… Это ведь тоже… – покачал головой Тычинкин. – Ежели каждые полгода по двести рублей платить, то будьте покойны.

– Дело тут не в цене… Я бы и больше дал, – отвечал Трифон Иванович. – Но нельзя ли так повести дело, чтобы уж нам совсем отбояриться от него, чтобы уж он больше никогда эту самую даму не беспокоил?

Тычинкин приосанился, еще более выпучил глаза, погладил свой щетинистый подбородок и спросил:

– Ты развод ей выхлопатать хочешь, что ли?

– А можно? – в свою очередь задал вопрос Трифон Иванович.

– С деньгами все можно. И не солдатских жен разводили… Но я не советовал бы. Дорого будет стоить. Нельзя ли так как-нибудь, по простому уговору!

– Да ведь вот он, уговор-то! За двести рублей паспорт на полгода дал, а сам через месяц и приехал к ней.

– Кто уговаривался-то?

– Молодца к нему на станцию я послал.

– Неумелый человек уговаривался-то.

– Да уж, конечно, неумелый. Вот потому к тебе и обращаюсь. Помоги.

– Изволь, помогу. Попробуем. И не такие дела на своем веку благополучно вершали. Муж-то не из мудрых?

– Кто ж его ведает! Только вчера мельком и видел его. Явился как снег на голову в то время, когда у меня гости были. Женщина вся в слезах бросилась ко мне. Ну, я вышел в кухню и тотчас же выгнал его. Ушел без препятствиев. И вот при этом-то, когда я его гнал, только всего моего и видения было. Тут-то только его и видел.

– А коли сумел сейчас же его прогнать и ушел он без препятствий, то, значит, не из мудрых. Ты мне расскажи по пунктам и обстоятельно от доски до доски, как дело было. Ты мне со всеми подробностями расскажи.

Трифон Иванович опять начал рассказывать, дополняя свой рассказ всевозможными подробностями. В это время вошла Акулина с закусками на тарелках и стала накрывать на стол. Тычинкин посмотрел на нее и сказал:

– Бабеночка-то уж очень смаковая… О такой бабеночке похлопотать стоит.

Акулина заслезилась, поклонилась ему в пояс и заговорила:

– Заступитесь за меня, за бедную, господин адвокат. И я, и Трифон Иваныч по гроб жизни будем вам благодарны. Ведь я таперича, будем говорить так, к хорошей дамской и нежной жизни привыкла, а возьмет он меня, изверг, к себе, так ведь он из меня дров и лучин нащиплет.

– А вот сейчас сообразим, – отвечал Тычинкин. – Как мадам-то звать? – спросил он Трифона Ивановича.

– Акулина Степановна.

– Мужа вашего, Акулина Степановна, должен видеть. Это прежде всего.

– Да вот должен скоро прийти он, господин адвокат. Кухарка наша сказывает, что вчера он посулился сегодня утром прийти. С минуты на минуту жду его, подлеца. Сердце-то дрожит как овечий хвост теперь у меня.

– А вот придет, так мы сразу с ним и поговорим. Призовем его сюда, да и поговорим.

– Ведь он несообразный человек-то, ваше благородие господин адвокат, с ним и разговаривать-то трудно. Говорит одно, потом вдруг спятится. Хоть бы вот и с паспортом… Выдал жене паспорт, так зачем приехал? У него никакой крепости в слове нет.

Тычинкин повел глазами и отвечал:

– Со мной поговорит, так и крепость слова явится. Я ведь, сударыня, словам его не поверю, а дай он свое решение на бумаге.

– Неграмотный он, ваше высокоблагородие.

– Другие за него распишутся при законных свидетелях, а он поставит три креста. Я так рассчитываю, – обратился Тычинкин к Трифону Ивановичу, – что коли он неграмотный, то это даже и лучше.

– Добре, как твоими устами да мед пить! – вздохнул тот. – А только коли ежели они неграмотные, то ничему и не верят. Бумагам-то не верят, законам-то не верят.

– Да мы тут сначала попробуем действовать не по законам. То есть законами-то я его попугаю, а действовать мы будем совсем на особом основании. Хорошо бы, сударыня Акулина Степановна, было, чтобы муж вас побил при законных свидетелях… – сказал Тычинкин Акулине.

– Ой, что вы! Господи Иисусе! – воскликнула та.

– Ничего, ничего. И чем сильнее побил, тем лучше.

– Владычица!

– Не пугайтесь. Лучше уж один раз стерпеть. А как только побил бы он вас, вот мы сейчас бы под него тогда и подвели механику. Сейчас свидетельство врача… А затем вывели бы истязания, жестокое обращение… Хе-хе-хе…

Тычинкин засмеялся и потер руки. Трифон Иванович взглянул на Акулину и произнес:

– Стерпи уж как-нибудь, Акулина Степановна. Мардарий Васильич худого не посоветует.

– Покуда попробуем так, без избиения вашего, а не удастся, так уж попросим вас навязаться к нему на избиение. Трудности тут нет, коли он человек драчливый, – говорил Тычинкин.

– Драчлив, драчлив, это что говорить, – отвечала Акулина. – Особливо ежели хмельной.

– Да, да, да… Подпоить его, потом раздразнить, а как начнет драться – вытерпеть, да и свидетелей…

– Главное, мне думается, надо так сделать, чтобы куда-нибудь его подальше из Петербурга-то удалить.

– Это уж само собой. Это потом. Подыщем ему местечко куда-нибудь подальше, да и спулим. Он на железной дороге служил?

– На железной дороге.

– Ну, вот на какую-нибудь закавказскую или закаспийскую. У меня, кстати, и рука есть к одному такому железнодорожному человечку. Попросить да подсунуть, так сейчас и местечко дадут. А мужа удовлетворить и взять опять с него подписку, чтобы ехал и жил там.

– Ивану Евлампьевичу Котяеву разве поклониться и попросить его, чтобы в Сибирь взял его с собой? – сказал Трифон Иванович.

– А кто этот Котяев? – спросил Тычинкин.

– Был он приказчиком на приисках, теперь сам по себе. Приехал в Питер и опять уезжает.

– Вот, вот… А то в полицейские, в городовые в дальние города. Понюхаю, так тоже найду руку.

– Голубчик! – взмолилась Акулина. – Подальше только куда-нибудь.

– Ты закуску-то скорей приготовляй. Мардарий Васильич выпить хочет, – сказал Акулине Трифон Иванович.

Та бросилась в кухню, но тотчас же оттуда вернулась бледная, прислонилась к дверной притолоке и прошептала:

– Пришел… Муж пришел…