Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

LXXXIII. Ревность пылает

Крепко затуманилась Акулина по поводу предполагаемой разлучницы. И Катерина, и карты вполне уверили ее, что таковая разлучница существует. Полдня пролежала Акулина в будуаре поперек своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, и плакала. Катерина утешала ее, но так, что, в сущности, еще более укрепляла ее во мнении о существовании разлучницы.

– Ну чего ты, дура, ревешь! – говорила она. – Встань, встряхнись и развеселись. Эка важность, что старик другую завел! Да чихать на него! Золото он какое бриллиантовое, что ли? Кабы молодой еще был, а то старик. Да и старики бывают разные. На иного старика из-под ручки поглядеть можно, а у этого ни кожи ни рожи. Только и хорошего в нем, что богат. А будет он по своему богатству все твои желания исполнять, так и бог с ним, заводи он хоть еще пару мамулек. Он заведет, и ты заведешь ему в контру. Что ему в зубы-то смотреть! Пусть вот только дом купит. Ну полно же, брось плакать. Слезы красоту смывают, а красота тебе еще пригодится.

Акулина не унималась всхлипывать. Катерина продолжала:

– Стоит из-за этого так расстраиваться! Вставай, да выпьем кофейку.

– Сама расстраивала, а теперь утешаешь. Зачем же ты расстраивала меня? – бормотала Акулина.

– Да ведь я любя. Обязана же я своей подруге сказать, что вижу и что слышу. Ну что ж: люди – ложь, и я тож. Может быть, женщина и наврала мне.

– А карты-то?

– И карты иногда туман подпускают. Да вот согласится он тебе купить этот дом на Песках, так, значит, никого у него и нет, значит, это все зря болтали. Ведь я говорила зачем? Затем, чтобы тебе не остаться на бобах. А теперь примем всякие предосторожности, добудем от ворожеи отворотную воду…

– Ну вот и опять: то ты говоришь, что у Трифона Ивановича нет никого и что женщина, может статься, наврала, а теперь насчет отворотной воды начала, – раздраженно проговорила Акулина.

– Так ведь отворотная вода не вредит. Нет никого у старика на пристяжке, так и слава богу, а есть, так вода и отворотит его. Соломки на всякий случай подостлать никогда не мешает.

– Есть, есть у него. Это уж я сейчас вижу. Сегодня я звала его домой обедать, а он отвечал: «Нет, – говорит, – в лавке пообедаю, а ты обедай одна. У меня делов много». И лицо у него сегодня было какое-то ненастоящее, когда он в лавку, словно он стыдился чего-то. Я говорю: «Дом-то пойдемте на Пески посмотреть». А он таково сразу отвернулся от меня и говорит: «Не годится тебе этот дом, так и нечего его и смотреть».

Наконец Акулина поднялась с постели и принялась одеваться.

– Куда ты? – спросила Акулину Катерина, видя, что та уже в меховой шапочке.

– В лавку к нему. Посмотрю, там ли он, подлец, и занимается ли делами.

– Ну, сходи, сходи, родная, успокой себя. А мне-то идти с тобой или не надо?

– Нет, не надо. Коли я его застану в лавке, я сейчас же потребую, чтобы он ехал со мной на Пески дом смотреть.

– Так вот что, радостная… Благо уж ты будешь в лавке, так отбери трика серенького мне на кофточку да и вели приказчикам домой принесть.

– Ладно.

– Да кстати уж и канаусу на подкладочку.

Как на грех, Акулина не застала Трифона Ивановича в лавке. Кровь прилила у ней в голову, слезы подступили к горлу.

– Где он? – спросила она у приказчиков.

– Не могим знать-с. Ведь они нам не сказываются, куда уходят. В трактир ежели идут с покупателями, так говорят, а тут одни ушли, стало быть, не в трактир, а куда-нибудь в другое место.

– Давно он ушел?

– Да уж часа с три времени будет, а может быть, и больше.

– Может быть, он теперь обедать в трактир ушел. Нельзя ли послать за ним?

– Послать можно, а только они не в трактире и не обедают. Они давеча у саечника закусили и отправилась.

В трактир был послан мальчик. Он вернулся и сообщил, что Трифон Иванович не был сегодня в трактире.

Отобрав Катерине материи на кофточку и на подкладку, Акулина села и стала ждать Трифона Ивановича. Трифон Иванович наконец явился.

– Где вы были, бесстыдник эдакий? – встретила его Акулина, отводя в сторону и кусая кубы от волнения.

– Как где? – удивился Трифон Иванович. – По делам ходил.

– Врете вы. Вы подлячку себе завели и у ней сидели.

– Какую подлячку?

– Знамо дело, какую подлячку. Любовницу… И у ней сидите. Будто я не знаю? Я все знаю. Мне добрые люди все рассказали.

– Да что ты, Акулина Степановна, в уме, что ли! Кто это тебе такую пустяковину набрехал? Стану я себе заводить от тебя кого-нибудь!.. Я в тебе души не чаю, делаю тебе все угодное, стараюсь тебя обеспечить, стараюсь обеспечить ребенка, а ты вдруг эдакие слова…

– Лукавите, лукавите. Я по глазам вижу, – погрозила ему Акулина.

– Да что с тобой? Я по твоему же делу ходил. Был у Мардария Васильича, и ходили мы с ним смотреть для тебя на Петербургской стороне.

– Облыжно вы это говорите, облыжно. Я знаю, где вы были, я по картам догадалась.

Акулина села в угол, отвернулась и слезливо заморгала глазами.

– Ну, полно, моя милушка, успокойся, – утешал ее Трифон Иванович. – Уверяю тебя, что я смотрел для тебя дом на Петербургской.

– Не надо мне дом на Петербургской. Я хочу дом на Песках.

Акулина не выдержала и разразилась слезами. Совсем смутившийся Трифон Иванович перевел ее в верхнюю лавку и усадил в уголок.

– И что это с тобой вдруг случилось, что ты ревновать начала! – говорил он. – Никогда этого с тобой прежде не бывало, а тут вдруг… Ну, полно же, не плачь. Может же тебе такая глупость в голову прийти, что я от тебя буду еще кого-то на стороне заводить! Да зачем мне? С какой стати?

– А черт вас знает, с какой стати! Вы все, мужчины, коварные подлецы и норовите нашу сестру обмануть, – всхлипывала Акулина.

– Ну, полно, не раздражайся, нехорошо. Тебе в теперешнем положении это вредно. Я понимаю, что женщинам в твоем положении приходят разные мысли, но надо успокаивать себя. Беременные женщины всегда подозрительны, но надо соображать. Как придет такое подозрение, сейчас и обдумать его. Ведь стоит только померкать хорошенько, и сейчас ты увидишь, что пустяковина, – говорил Трифон Иванович. – Ты картам поверила… Ну можно ли картам верить? Утри слезки, и пойдем сейчас домой. Теперь уж я освободился.

– Не хочу я домой. Я хочу ехать на Пески, лабазников дом смотреть, – отвечала Акулина.

– Да не годится, душечка, этот дом.

– Вам-то какая нужда, что не годится? Ведь мне вы дом покупаете, а не себе. Что это, в самом деле: прошу, прошу, чтобы свозили на Пески дом посмотреть, и не везете.

Трифон Иванович пожал плечами.

– Да, пожалуй, съездим и посмотрим, а только это будет зря, – отвечал он. – Этот дом купить, так с ним намучаешься, флигель назначен к сломке, как стоящий на незаконном месте. Ремонту всюду надо чертову уйму.

– Не ваше дело. Я хочу этот дом посмотреть, хочу. Слышите вы?

– Да идем, идем.

Они поехали и осмотрели дом. Дом был действительно старый, в страшно плохом состоянии, но Акулине он почему-то понравился. Побывав с Трифоном Ивановичем в доме, они вернулись домой.

LXXXIV. Конверт

– Катеринушка, милушка, ведь возил меня все-таки Трифон Иваныч на Пески дом-то смотреть, стало быть, пожалуй, что и никакой мамульки там у него на Песках нет, – шепнула вечером Акулина Катерине, когда вернулась с Трифоном Ивановичем домой с осмотра дома.

– Возил смотреть – не значит еще, что купил, – дала ответ Катерина. – Вот купит, тогда другое дело. Ну что, хорош дом?

– Да кто ж его знает, Катеринушка. Жильцы живут в нем, а живут, так, стало быть, деньги платят. А только неказист он на вид, этот самый дом…

– Да зачем тебе казистость-то? Тебе только бы доход был. Ты вот что… Ты все-таки насчет дома-то сегодня приставай, да и насчет конверта тоже. Купит тебе дом этот и отдаст конверт – ну, тогда можно поверить, что у него никакой мамульки нет.

Унылая, задумчивая, пила Акулина вечером чай, сидя вместе с Трифоном Ивановичем. Тот так и лебезил около нее.

– Что это ты сегодня, сердечко мое, надувшись как мышь на крупу сидишь? – начал он. – Положим, все это оттого, что ты теперь в таком положении, что на сносях, но все-таки нужно быть немножко повеселее.

– Не могу я быть весела, не могу. И отстаньте вы от меня! – раздраженно проговорила Акулина.

Трифон Иванович развел руками и сказал:

– Черную кошку кто-нибудь между нами пустил. Это уж сейчас видно.

– Да, да… Черная кошка тут причинна. А вам стыдно! Страмник! Зачем вы эту черную кошку завели? Зачем вы к ней ездите? Мало я вас миловала и любовала?

– Да что ты! Опомнись! Какая такая кошка? Я совсем в других смыслах про кошку.

– Нечего тут «в других смыслах»! Карты-то не соврут.

– Катерина тебе на картах гадала? – спросил Трифон Иванович.

– Кто бы ни гадал, не ваше дело.

– Она, она… Вот черная-то кошка настоящая.

– Не смейте так про нее говорить!

– В три шеи ее вытурить следует, за хвост да палкой, чтобы не смела она смутьянить.

Акулина заплакала, отошла от чайного стола и повалилась на диван вниз лицом. В этот раз уже притворства не было. Трифон Иванович стоял около нее, опустя руки и понуря голову.

– Акулинушка, не плачь, нехорошо. Ведь тебе вредно теперь беспокоиться. Ну, храни Бог, что случится, – говорил он. – Брось ты это все. Ну, рассуди сама, раскинь умом хорошенько: зачем мне новую бабу заводить, коли я тебя так люблю и уважаю? Еще недавно я из-за тебя столько хлопот перенес, за такие большие деньги от мужа выкупил, кондракт с тобой заключил, в купчихи тебя приписывать буду. Ежели бы у меня была еще баба на стороне – ничего этого я не делал бы для тебя.

– Эво с чем подъезжаете! – рыдая, отвечала Акулина. – Вы разлучницу потом завели. Где вы сегодня целый день шлялись? Отправились в лавку, а сами с утра болты бить начали.

– Да ведь уж я говорил тебе, что я был у Мардария Васильича и ездили мы с ним дом смотреть для тебя.

– Врете вы все. Вы теперь сделались самый коварный лгунишка.

– Да спроси Мардария-то. Он тебе подтвердит.

– Адвокат вас, знамо дело, покроет.

Трифон Иванович развел руками.

– Господи боже мой! Так я о тебе хлопочу, стараюсь тебя обеспечить, духовное завещание для тебя задумал, в конверт пять тысяч для тебя отложил, а ты вдруг эдакие вздорные слова! – говорил он.

– Что мне в ваших пяти тысячах, коли вы их только в конверт положили, а сами этот конверт у себя держите.

– Да ведь он твой, твой… Никуда он не денется. Умру я, и тебе его сейчас же передадут.

– А при живности к другой мамульке сбежите, так с чем я останусь?

– Я сбегу? От дома от своего сбегу? Ну, ты совсем не в уме.

– Ну, не сбежите, так возьмете да ей и передадите.

– Нет слов, милая, на это отвечать.

– Передайте его мне, пусть конверт у меня лежит.

– Да ведь у тебя украсть его могут, утащить. Ты даже ключей от комода и от шкафа не можешь в кармане носить, а раскидываешь их по столам да по стульям. Зря они у тебя валяются.

– Потому и зря валяются, что мне нечего сохранять.

– Вещи у тебя есть, бриллианты. Посчитай-ка их хорошенько, так поди тоже…

– Пожалуйста, пожалуйста, не распространяйте ваши слова. Знаю я, в какую вы сторону гнете. Она, может статься, честнее вас.

– Ни в какую я сторону не гну. А однако, ведь триста-то рублей из бумажника у меня выудили у нас дома.

– Вовсе это и не дома. Просто вы пьяный деньги потеряли, а то тоже ваша мамулька у вас из бумажника выудила.

– Опять мамулька! Да успокойся же ты.

– Век буду про мамульку говорить, никогда не успокоюсь, пока вы мне конверта с билетами в руки не отдадите.

– Не понимаю зачем. Ведь я добровольно, без твоего принуждения эти деньги для тебя отделил. Не скажи я тебе про них, так ты бы и не знала, что на твое имя конверт есть.

Доводы Трифона Ивановича ни к чему не привели. Акулина продолжала плакать. Трифон Иванович, как облитый водой, ходил около дивана, где она лежала. Несколько раз присаживался он к ней, но она отгоняла его. Подали ужин, но Акулина не вставала. Трифон Иванович один поковырял что-то вилкой и велел убирать со стола. Акулина перебралась в будуар. Трифон Иванович пошел было за ней, но она захлопнула дверь и заперлась. Через полчаса Трифон Иванович стучался к ней.

– Будете стучаться ко мне, так возьму и спичек наемся, – отвечала Акулина из-за двери.

– Что ты, что, ты! Господи Иисусе! Христос с тобой… – заговорил Трифон Иванович.

У него тряслись руки и ноги. Он вспомнил, сколько раз приходилось ему читать в газетах, что женщины из-за пустячной ревности отравлялись настоем фосфорных спичек. Он не знал, что делать.

«Попросить разве Катерину, чтобы она туда к ней вошла? Ее она впустит», – мелькнуло у него в голове.

Как ни трудно ему это было, но он обратился к ненавистной Катерине.

– Подите, пожалуйста, и посмотрите на Акулину Степановну, – сказал он. – Не знаю, что такое с ней… Плачет… Заперлась в будуаре… Говорит странные речи. Нехорошо ей быть одной. Боюсь я, как бы чего не случилось.

– Сейчас, сейчас… – засуетилась Катерина. – Невры это у ней… Ах, я по опыту знаю, что такое невры. Ужасно они нашу сестру мучают, когда мужчины нам не потрафляют.

Катерина постучалась и была впущена Акулиной. Через несколько времени вошел и Трифон Иванович.

– Не подходите, не подходите ко мне! – взвизгнула Акулина. – А то, ей-ей, спичек наемся.

– Уйдите пока. Дайте ей успокоиться. Беременная женщина… Нехорошо. Все может случиться.

Акулина не унималась и плакала. Нервы у ней действительно расходились. Разраженная с утра Катериной, она на самом деле не могла успокоиться.

– Надо в аптеку бежать за лавровыми каплями. Капли такие есть дамские, – сказала Катерина и побежала в аптеку.

Трифон Иванович стоял и думал. Через минуту он махнул рукой, пошел к себе в спальню, отворил сундук, взял оттуда конверт с билетами и принес его в будуар к Акулине.

– Вот тебе твои деньги, успокойся только, – сказал он, кладя конверт около Акулины на постель. – Спрячь его под подушку и не показывай Катерине, как она вернется из аптеки, а потом запри в комод. – Он сунул конверт Акулине под подушку и прибавил: – Видишь, я какой сговорчивый, все по-твоему делаю. Глупость делаю, а все-таки по-твоему, только бы ты была спокойна. Ну статочное ли после этого дело, чтобы у меня была еще баба на стороне!

А Катерина, возвращаясь из аптеки с каплями и встретясь в коридоре с Пантелеем, остановила его и сказала ему:

– Вот что, молодец… Секрет для тебя есть. Смотри, все для твой же пользы делается. Ежели Акулина Степановна спросит у тебя, не замечал ли ты, что у Трифона Иваныча есть кроме нее баба-полюбовница на стороне, то отвечай, что есть. Понял?

Пантелей смотрел на нее во все глаза и молчал.

– Что ты глаза-то на меня выпучил? – возвысила голос Катерина. – Отвечай, понял ли?

– Понял.

– Ну, то-то. А скажешь ежели, что никого у Трифона Иваныча нет, то с места своего слетишь. Так и слетишь. Натравлю на старика Акулину Степановну, и ты слетишь. Так ты и знай.

– Да ладно. Зачем же такие строгости? Есть о чем разговаривать! Будет спрашивать, так в лучшем виде распишем.

– Черная брюнетка она, живет на Песках – так ты и говори, если хочешь на месте твердо сидеть.

– Хорошо, хорошо.

Через минуту Катерина подавала Акулине капли в рюмке и говорила:

– Выпей, милушка, вот, капелек и успокойся, ну, полно… Что тут… Стоит ли из-за всяких пустяков тревожиться. Повздорили маленько голубь с голубкой, ну и помиритесь.

Трифон Иванович стоял тут же.

LXXXV. И конверт не успокоил

Наутро Акулина весьма раньше обыкновенного встала веселая и сама заваривала чай для Трифона Ивановича. Трифон Иванович рад был, что она повеселела, заискивающе посмотрел на нее и спросил:

– Ну что, успокоилась? А только и блажная же ты бабенка!

– Подите вы! – отвечала она, улыбаясь. – Сами раздразните, а потом называете блажной.

– Конверт-то только держи назаперти да никому не показывай его, – сказал он.

– По-вашему, так даже уж и не смотреть на него. Что же это за вещь такая, на которую и полюбоваться нельзя? Всякая хорошая вещь тем приятна, что на нее полюбоваться можно.

– Нет, я к тому, что будь осторожнее. Зачем говорить людям, что ты при себе большие деньги имеешь? А это уже деньги немаленькие, это капитал.

– Ну уж… Вы наскажете тоже, – сказала Акулина, а у самой самодовольная улыбка так и забегала по губам.

Провожая Трифона Ивановича в лавку, Акулина ласково проговорила:

– Голубчик, миленький, уж вы не заводите себе мамульки. Зачем? Я вам буду самая верная-преверная раба.

– Да что ты, Акулина Степановна! У меня и в мыслях-то нет.

– Не притворяйтесь, не притворяйтесь простотой-то. Знаю я вас, коварных мужчинов!.. Ну а все-таки не заводите. Не заведете?

– Да зачем мне? Помилуй, матка!.. Ну, прощай.

Трифон Иванович ушел, и около Акулины появилась Катерина.

– Что это ты сегодня сияешь как маков цвет? – спросила она Акулину.

– А что же мне на судьбу-то свою плакаться? Слава богу, все благополучно.

– Как благополучно?

Катерина сделала удивительные глаза.

– Очень просто, – улыбнулась в ответ Акулина. – Пойдем-ка в будуар, посмотри-ка конверт-то с билетами.

– Отдал?

– В лучшем виде отдал. «Вот, – говорит, – возьми и спрячь».

– Покажи-ка, покажи-ка…

Они отправились в будуар. Акулина вынула из комода конверт и из него пять билетов и показала их Катерине.

– Настоящие, настоящие билеты, – говорила та, рассматривая. – Тысяча, тысяча, тысяча… – считала она. – Вот и у содержанки Адельфины Карловны такие билеты были, когда я при ней жила, и все, все сохранялись на моих руках.

– Ну, давай я их в комод запру.

Акулина заперла билеты в комод, спрятала ключ в карман и, подмигнув Катерине, сказала:

– Вот видишь, и конверт с билетами Трифон Иваныч мне отдал, а ты все про каких-то евонных мамулек сочиняешь.

– То есть как это – сочиняю? – спросила Катерина. – Почему же ты узнала, что у него мамульки нет?

– Была бы уж мамулька, так конверта с билетами мне бы не отдал.

– Это еще почему?

– Зачем же он мне отдавать будет? Лучше бы той отдал, которая для него приятнее.

– Что за вздор такой ты говоришь! Да тех-то дам сердца и награждают, которых от себя спулить хотят. «Вот, мол, тебе пять тысяч за бесчестье и убирайся в отставку, а мне не мешай».

– Выдумай еще что-нибудь!

– Нечего мне выдумывать. Завсегда так бывает. Когда покойный граф Адельфину Карловну задумал в отставку, он сейчас же привез ей билеты, сколько там было, я уж не помню, и сказал: «Вуаля, мадмуазель, и поезжайте за границу». Она, разумеется, была рада и другого себе сейчас душеньку нашла, даже побогаче. Ну а ты не найдешь.

Лицо Акулины затуманилось. Катерина продолжала:

– Что у твоего старика есть мамулька на стороне, так это как пить дать. Она даже в лавку ходит, и ее Пантелей видел.

– Что ты врешь?! – прошептала Акулина.

– Спроси Пантелея. Он тебе скажет. Он врать не станет. Как вот карты говорили, так и Пантелей ее описывает. «Черненькая брюнетка, – говорит, – из себя субтильна, на вид аккуратна». Ты баба телесная и Трифону Иванычу прискучила – ну, он субтильную себе завел. Ты блондинка, а тебе на смену брюнетка явилась.

Акулина заморгала глазами.

– Не реви, не реви. Теперь деньги есть у тебя, так отворожить можно, – сказала Катерина. – Стоит только знахарке зарыть эти билеты дня на три в землю в укромном местечке, а потом вынуть и спрыснуть их водой да эту воду незаметным образом Трифону Иванычу в пойло дать, так вот твоя разлучница и отворожена будет. А знахарка, ворожея эта самая, за свои труды возьмет пустяки. Ей многого не надо.

Акулина покачала головой и проговорила:

– И зачем ты мне это только опять сказала! Так я была спокойна, так спокойна, и вдруг…

– А тебе в неведении-то лучше жить, что ли?

– Да уж, право, лучше. А то что за радость мучиться, терзаться! Да наконец, может быть, все это и пустяки, облыжность. Суди сама: конверт с билетами отдал, дом собирается купить.

– Да ведь еще не купил. Вот купит дом на Песках, так тогда дело десятое. Тогда тебе с полгоря, заводи он себе хоть десять мамулек. Конечно, неприятно верхним концом вниз полететь, но все-таки при доме еще можно кой-как успокоиться.

– Смутьянишь ты, смутьянишь, – покачала головой Акулина, а сама уже чуть не плакала.

– Правду я тебе любя говорю, глаза тебе открываю, а не смутьяню, – отвечала Катерина.

– И ты говоришь, что эта мамулька в лавку ходит и Пантелей ее видел?

– Да как же не видать-то! Все приказчики видят, только, разумеется, так как они на Трифона Иваныча стороне, то ничего тебе не скажут, а Пантелей, как твой родственник, тебе врать не станет и скажет. Уж на что мальчишки – и те сколько раз всяких товаров ей на квартиру носили.

– Где же она живет, эта мамулька?

– Да на Песках. Как я тебе говорила, что на Песках, так и вышло. Разумеется, мальчишки адреса не скажут, потому запуганы хозяином, а у Пантелея я спрашивала, тот не знает. «Знаю, – говорит, – что на Песках, где-то около аптеки, а какая улица и чей дом – не знаю».

– Как ее зовут?

– Этого Пантелей тоже не знает. Он мне только вчера сказал про мамульку эту, когда вот ты неврами-то занималась в будуаре. «Предупредите, – говорит, – Акулину Степановну, чтобы она поосторожнее…»

– Сегодня же спрошу Пантелея.

– Спроси, спроси. По крайности, тогда ты перестанешь про меня как про подлячку думать. Как ее зовут и адреса ее он не знает, а видеть ее видел в лавке. «А старик, – говорит, – перед ней так петушком, петушком и все улыбки распространяет». Слухи есть, что из папиросниц она, с табачной фабрики – вот что она за птица, твоя разлучница-то, – сказала Катерина и в утешение опять прибавила: – Да не тужи, голубка, отворожим. С чем подъехала к старику, с тем и отъедет.

Акулина ждала вечера с нетерпением и, как только Пантелей вместе с приказчиками вернулся из лавки, сейчас же обратилась к нему с расспросами. Пришлось спрашивать мимоходом. Пантелей отвечал наскоро, озираясь, чтобы Трифон Иванович не подслушал.

– Брюнетка черненькая… Из лица эдакая ровная… – говорил Пантелей, боясь провраться.

– Молоденькая? – задавала вопросы Акулина.

– Средственная, но очень аппетитная.

– Тоненькая?

– Не то чтобы очень тоненькая, но и не толстая.

– Как зовут?

– А это уж, Акулина Степановна, мы не можем сказать, потому я при выручке стою и обязан не отлучаться.

– Высокая или низенькая?

– Да как вам сказать… В аккурате, очень в аккурате. Живет на Песках.

– Ну, довольно, ступай.

Акулина тяжело вздохнула и направилась к себе в будуар. Весь этот вечер она провалялась на кровати, сказав Трифону Ивановичу, что у ней голова болит и что ей что-то под сердце подкатывает, но сцены ему не делала. Трифон Иванович раза два понаведывался к ней, но она притворялась спящей. Видя, что Акулина успокоилась сном, он занялся делами, стал просматривать торговые книги и защелкал на счетах.