Текст книги "Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны"

LXXVI. Новая лекция Катерины

Дело об изгнании Катерины так и замялось. Трифон Иванович уже и не упоминал больше об этом. Катерина продолжала жить у него в квартире и с каждым днем все более и более очаровывала Акулину, забирая ее в руки. Теперь уже Акулина шагу не делала без внушения Катерины. Катерина вертела ею, как хотела. Прежде всего она потребовала себе жалованье от Акулины.

– Ты уж, милушка, положи мне хоть на сапоги восемь рублей в месяц, – говорила она. – Ведь все равно не могла бы ты жить без горничной, где же это видано, чтобы модные дамы без горничной?.. А я тебе и заместо горничной, и заместо компаньонки.

– Да ведь Трифон Иваныч будет сердиться. Он уж и так все против тебя, – возразила Акулина.

– А зачем Трифону Иванычу об этом знать? Ты из своих положи. На расходы ведь получаешь, ну, вот из этих денег.

– Хорошо. Только на какие же сапоги? Сапоги ведь ты и так мои носишь. Пойду покупать себе и тебе покупаю. Ты посмотри, каких сапог у тебя нет!

– Мерси, душечка, но это уж только так говорится, что на сапоги, потому какое же это жалованье для горничной – восемь рублей! Горничные, которые при настоящих модных дамах живут, по пятнадцати да по двадцати рублей в месяц получают. Ну а уж я так, по дружбе только восемь рублей…

– Ладно, ладно.

– Ты уж и за прежние месяцы мне зачти. Сколько времени я теперь при тебе живу!

– И за прежние месяцы хочешь? Можно и за прежние. Только ты насчет денег теперь немного погоди, потому я не при деньгах.

– Можешь ли ты так говорить! – всплеснула руками Катерина. – Ах, простота, простота! Да слазила к Трифону Иванычу в бумажник, когда он спит, – вот тебе и деньги.

– Вишь ты какая! Бумажник-то он запирает.

– А куда запирает, так то место и отомкнуть можно. На то ключ есть. Ведь знаешь, куда он ключ кладет. Взяла ключ, отперла, да и слазила, а потом опять заперла. Ах, кралечка, кралечка! Всему-то тебе учить надо.

– А поймает? Ведь поймает, так подумает, что я и те триста рублей у него вытащила, которых он после гулянки с Данилой недосчитался. Нет, самое лучшее дело – у него просить. Попросила, не дал – невры. Да он даст и без невров, что об этом разговаривать, а только не хочется мне уж очень потрошить-то его, потому он уж и так много на меня потратился. Вот и теперь снарядил приказчика Михайлу в нашу деревню мне от общества увольнение хлопотать.

Катерина выслушала и погрозила ей пальцем.

– Милая, не жалей мужчину. Примета есть… Нехорошо, – сказала она. – Как пожалеешь мужчину насчет денег, сейчас он от тебя отлынивать начнет.

– Ну?! – удивленно протянула Акулина.

– Уж поверь мне, врать не стану. Сколько раз я это замечала, когда при дамах жила, которые с обожателями путаются. Уж какой бы верный ни был, а как пожалеешь его деньги – сейчас он в сторону. Вот мужа жалеть насчет денег – дело другое, а обожателя никогда не след, ежели не хочешь, чтобы он от тебя отлынивал.

– Какая странная примета, – сказала Акулина. – Не слыхала я о такой.

– Ты, милая, обо многом еще не слыхала, многого не знаешь, да и где тебе знать? Откуда? Давно ли ты еще в дамы-то вышла? А ты меня слушай. Так уж я буду теперь считать так, что я с самого отхода с места от полковницы по восьми рублей в месяц у тебя получаю? – спросила Катерина.

– Да хорошо, хорошо, – подтвердила Акулина.

Сильно заботилась Катерина и насчет того, чтобы Акулина обеспечила себя покупкой дома на деньги Трифона Ивановича.

– Ну, как же твое дело с домом-то подвигается? – задала раз она ей вопрос.

– Да обещал, – отвечала Акулина. – «Только, – говорит, – погоди немножко, дай передохнуть, и то, – говорит, – расходов страсть сколько». Даже так сказал: «Ты, – говорит, – об этом не беспокойся, я сам об этом думаю: у меня, – говорит, – об этом большой засад в голове, чтобы тебя обеспечить, а только не все вдруг».

– Это значит журавля в небе сулить. Понимаю, – сказала Катерина. – А ты на журавля-то не льстись, а проси синицу в руки.

– Да ведь уж и так прошу, да что же, коли он такие слова: «Подожди да подожди».

– А как ждать начнешь, так ничего и не будет, так он сейчас от рук и отобьется. Да и что ему особенно-то так? Ты теперь у него по контракту, не сбежишь. Кабаленая ты теперь у него, – поддразнивала Катерина Акулину.

– Да я и не желаю сбегать. С какой стати?

– Ты-то не желаешь сбегать, да он-то может на стороне вторую мамульку завести. А заведет вторую, первая уж на задний двор к музыкантам отодвинется. Да и не отодвинется, так второй при мамульке вся евонная требуха пополам на двоих пойдет. А уж когда ты будешь покупкой дома-то обеспечена, то тут пусть он хоть десять мамулек заводит.

– Да не заведет он. Ну где ему!..

– На грех, милушка, мастера нет. Всяко бывает.

– И чего ты это меня в сумление вводишь! – покачала головой Акулина.

– Любя тебя говорю. Просить надо, неустанно просить, теребить.

– Да ведь уж и как просила сколько раз, а он всегда одни слова: «Помню и без твоих слов обеспечу».

– Невры пусти.

– Да что все невры да невры! Пускала и невры, но надоело уж. Прошлый раз пустила невры, упала навзничь, думала, что на диван попаду, а сама затылком об пол и голову себе ушибла. И голову себе ушибла, и хорошую черепаховую гребенку сломала.

– Ну, перемени невры. Начни с другого конца.

– Невры переменить? – улыбнулась Акулина. – На что же я переменю-то?

– На другой манер.

– А нешто есть еще манер?

– Есть.

– Какой же это такой?

Катерина посмотрела на Акулину и тихо сказала:

– Проси на ребенка. Пусть он ребенка обеспечит. Тут уж откладывать нечего.

– На какого ребенка? – удивленно спросила Акулина.

– На твоего и на его.

– Да разве я?.. – Акулина не договорила и прибавила: – Да что ты, душечка, Катеринушка!

– Нечего тут: «душечка» и «Катеринушка»! Попробуй, скажи, что ждешь ребенка, и увидишь, какой фасон из твоего Трифона Иваныча выйдет. Не пройдет и месяца, как у тебя дом будет.

– Ой-ой-ой, Катеринушка! Что ты говоришь… А как же потом-то?

– А потом вывернуться можешь, скажешь, что обманулась. Да о потомах в таких случаях и не рассуждают. Чего тут вперед загадывать!..

– Ай-ай-ай, – качала головой Акулина. – Нет, мне это стыдно.

Она зарделась, как маков цвет.

В это время раздался звонок в передней и вошел Трифон Иванович. Катерина исчезла в другую комнату.

LXXVII. Удочка закинута

Мысль о ребенке, высказанная Катериной, очень понравилась Акулине и сразу засела ей в голову. Помимо приобретения всяких выгод, ей просто любопытно было узнать, как Трифон Иванович отнесется к ней, узнав, что она мать его ребенка. «Посмотрим, обрадуется ли он или закручинится? – думалось ей. – Ведь коли обрадуется, то, значит, любит на отличку, то есть так, что и водой не разольешь. Попробую сегодня же ему насчет этого подход сделать. Сначала я ему так, как будто бы в шутку», – решила она.

Когда Трифон Иванович подошел к ней и поздоровался, она застенчиво улыбнулась, потянула его к себе за руки и сказала:

– Миленький, присядьте-ка со мной рядышком. Я вам что-то сказать хочу.

– А вот сейчас, только переоблачусь из сюртука в халат, – отвечал Трифон Иванович и отправился в свою комнату переодеваться.

«Что за важность – попробовать? – рассуждала Акулина. – А ежели насчет того, что будет потом, то Катерина правду говорит, что ведь могла же я и обмануться. Как тоже женщины-то обманываются насчет этого!»

– А Пантелей-то, кажется, ничего при выручке… Привыкнет со временем, – говорил ей Трифон Иванович из другой комнаты. – Сегодня он таково бойко и деньги принимал, и сдачу сдавал из выручки. Как только он будет насчет книжного писания? Ведь у нас каждый день надо сосчитать выручку и в книге отметить, а по субботам – отчет. Вот в субботу потребую от него отчет.

Акулина ничего не отвечала.

Наконец Трифон Иванович вышел из спальной, облеченный в халат и туфли, и подсел к ней на диван.

– Ну, что ты мне хотела сказать, милушка? – спросил он, обнимая ее за талию.

Акулина посмотрела на него, потупилась и застенчиво опустила свою голову ему на плечо.

– Ну что ж, говори, – торопил ее Трифон Иванович.

Акулина не поднимала головы и захихикала.

– Опять, верно, что-нибудь попросить хочешь? – допытывался Трифон Иванович. – Ежели что-нибудь недорогое, то изволь, а дорогое, то подождать надо. И так уж за последнее время крепко распотрошился. Ну, сказывай.

Она опять захихикала и проговорила:

– Мне стыдно.

– Ну вот! Никогда не стыдилась, а тут вдруг застыдилась.

– Меня все тошнит что-то.

– Тошнит? Так что же тут стыдного-то? Объелась чего-нибудь, должно быть.

– Нет, не объелась. Что мне объедаться? Меня давно уже и на еду не тянет.

– Ну, это не заметно. То есть настоящего кушанья за обедом ты ешь мало, а разочти, сколько ты всякой сладости за день приешь!

– От этого-то все и происходит насчет сладости, что со мной происшествие такое.

– Какое происшествие?

Акулина приподняла голову, искоса посмотрела на Трифона Ивановича и, улыбаясь, спросила:

– Миленький, вы не рассердитесь, что я вам скажу?

– Говори, говори. За что же тут сердиться?..

– Я не знаю… может быть, это и так… может быть, я обманувшись, а только…

На лице Трифона Ивановича выразилась тревога.

– Что «только»? Что-нибудь, верно, насчет Пантелея? – проговорил он.

– Что мне Пантелей! Пантелей мне все равно что волку трава. Я теперь об нем и разговаривать-то не хочу.

– Так что же ты мне хочешь сказать-то?

– А то, что ела, ела я сладкого, а теперь вдруг ни с того, ни с сего захотелось мне кислого и соленого.

– Да кушай на здоровье. У нас, слава богу, и кильки соленые есть, и селедки, семга отличная. Не понимаю только, к чему ты мне это рассказываешь? Завела целую околесицу и своротила на соленое и кислое. Ты говори прямо, чего тебе хочется?

Акулина помолчала.

– Да неужто вы, миленький, не знаете, что с женщиной бывает, когда ее на еду не тянет, когда ее тошнит и все хочется либо соленого, либо кислого? – задала она вопрос.

Трифон Иванович встрепенулся и посмотрел ей в лицо.

– Акулина Степановна, милушка, голубушка, да неужто ты?.. – прошептал он и не договорил.

Она молчала и опять спрятала свои глаза, упершись лбом в его плечо. Трифон Иванович обнял ее дрожащими руками.

– Да? – радостно спрашивал он. – Ну, говори прямо, не стыдись. Чего же тут стыдиться-то, если такую радость мне объявляешь!

– Да не знаю, право… Может быть, это и ошибка с моей стороны… А только вы, миленький, не сердитесь.

– Что ты! Что ты! За что тут сердиться, голубушка! – воскликнул Трифон Иванович. – Я рад танцы танцевать, а она вдруг эдакие слова! Давно ты почувствовала?

– Вы погодите кричать-то! Может быть, это и неправда…

– Правда, правда… Вот оттого-то у тебя и капризы, и привередничанья.

– Вы погодите пока рассказывать.

– Зачем я буду рассказывать! Вот еще… О таких вещах не рассказывают. Когда ты почувствовала-то, говорю я?

– Да вот уж с неделю меня на еду не тянет настоящим манером, а поем в охотку – мутить начинает.

– Милушка! Голубушка! Как ты меня обрадовала-то!

Трифон Иванович притянул ее к себе и стал ласкать.

– А я думала, что вы рассердитесь, – говорила Акулина, улыбаясь, и прибавила: – Только вы покуда не очень радуйтесь, потому, может быть, это все и облыжно. Я вот недельку перегожу и тогда скажу вам наверно.

– Нет, нет… И теперь уж наверно. И давно за тобой замечаю…

– Полноте… Как вам можно заметить, если я и сама-то только сегодня подумала: «Ахти, не с этого ли меня на еду-то не тянет, а все к соленому да кислому клонит?»

– Анисья! Давай сюда скорей самовар! Очисти селедку да тащи килек! – кричал кухарке Трифон Иванович.

– Голубчик, да вы не осердитесь, если я все это позанапрасну? Ведь женщина и обмануться может, – приставала к нему Акулина.

– Да что тут разговаривать! Уж теперь – ау! Сказала, так и баста! Вот сейчас мы с тобой селедки и килек поедим, мадерного удовольствия на радостях по рюмочке выпьем. Только слышишь… вот что… Ты Катерине ничего об этом не болтай… – проговорил он.

– Голубчик вы мой, да она-то меня об этом и надоумила, – отвечала Акулина. – Сидели, сидели мы, замутило меня, а она мне и говорит…

– Эх! – крякнул Трифон Иванович. – И тут-то эта баба ввязалась!

– Миленький! За что вы ее не любите? Она женщина хорошая, все понимает и все знает.

Через полчаса Акулина и Трифон Иванович пили чай. Акулина улыбалась, Трифон Иванович трепал ее по плечу.

LXXVIII. Катерина не унимается

В тот вечер, когда Акулина сообщала Трифону Ивановичу, что она беременна, Катерина приставала к Пантелею и требовала у него себе «халтуры» за доставленное место старшего приказчика. Остановив его в коридоре, она тихо спросила:

– Ну что ж, молодец, неужто ты за место-то старшего только на спасибе и отъедешь? Жду, жду от тебя халтуры в благодарность – и ровнехонько ничего. Кажется, это даже довольно низко для тебя такими поступками поступать.

– Да ведь я тебе штуку материи на платье приволок, так чего тебе еще! – отвечал Пантелей.

– Что мне штука материи! Линючую материю-мышеедину какую-то принес. Тут не штукой материи пахнет. Ты мне денежную халтуру давай. Поди, за эти дни сколько уж успел награбить из выручки-то! Страсть.

– Зачем же мне грабить? Я хочу служить хозяину основательно.

– Ну-ну-ну… Бобы-то не разводи, а давай халтуру.

– Тише ты! Чего орешь! Услышат.

– Вздор. Никто не услышит. Трифон Иваныч сидит с Акулиной в ее будуаре и ровно впившись в нее. Он теперь как тетерев – ничего не услышит. Вынимай и давай халтуру.

– Поди ты в болото! Вот еще что выдумала!

Пантелей сделал движение и хотел уходить в приказчицкую, но Катерина схватила его за рукав.

– Куда ж ты? Постой… Я всерьез насчет халтуры говорю, – сказала она.

– Чего ж тут стоять-то да бобы разводить? И так уж приказчики заметили, что я с тобой шушукаюсь, и перешептываются насчет этого.

– А что тебе приказчики? Чихать тебе и мне на приказчиков. Во мне вся сила. Стоит только Акулину Степановну натравить мне про тебя на старика, и полетишь ты с своего места верхним концом да вниз.

– Да чего ты хочешь?

– Денежной халтуры хочу за хлопоты. А нет, так как поставила тебя на место, так и сниму с него. Ты подумай насчет этого. Греешь сам лапу, так и с другими делись.

– Вовсе я лапу не грею. Сама воровка, по хозяйским карманам шаришь, да так и о других думаешь.

– Скажите, невинный младенец какой! А зачем с меня халтуру взял, когда я по карманам шарила? Ведь сто рублей взял, ну а теперь мне давай, а то, ей-ей, через Акулину старика расстрою, и не быть тебе больше на месте старшего. Старик и так в тебе сомневается. В два дня слетишь, в лучшем виде слетишь.

– Ну, баба! – покачал головой Пантелей. – Не баба, а самый пронзительный яд. Так много ли же тебе надо? – спросил он и предупредил: – Только ты, пожалуйста, тише, а то приказчики подслушивают, когда мы с тобой шепчемся.

– Да на первое время давай те сто рублей, что я тебе за молчок выдала, когда в стариковском бумажнике пошарила.

Пантелей почесал затылок, подумал и произнес:

– Возьми, подавись ими, но только уж больше не приставай.

Он полез в боковой карман пиджака и вытащил оттуда самодельный бумажник, свернутый из синей сахарной бумаги.

– И уж больше не приставай, – прибавил он, подавая деньги.

– Ни в жизнь не пристану, ежели будешь ко мне почтителен и каждую субботу станешь давать по красненькой или по синенькой.

– Еще и каждую неделю? Вот ненасытная-то утроба!

– Ну, иди, иди… Пока с тебя довольно.

Катерина пихнула Пантелея в приказчицкую, а сама юрк нула в кухню.

Весь этот вечер Катерина пыталась увидаться с Акулиной, дабы узнать о результатах, как на Трифона Ивановича подействовало Акулинино сообщение о ребенке, но не могла этого сделать, потому что Трифон Иванович был неразлучен с Акулиной и сидел с ней то в будуаре, то в столовой. Любопытство свое Катерина могла удовлетворить только на другой день поутру, когда Трифон Иванович отправился в лавку.

Катерина вошла к Акулине в то время, когда еще та нежилась в постели.

– Ну что? – спросила Катерина. – Я все насчет вчерашнего… Веришь ли, душечка, заснуть не могла – все об этом происшествии думала. Три раза подходила, чтоб поговорить с тобой, но как ни приду – все он с тобой да с тобой.

– И, милушка! Да как он обрадовался-то, когда я ему сказала так, что беременна! – отвечала Акулина. – Как малый ребенок… Чуть не прыгал, только ведь я ему сказала так, что, может быть, все это и облыжно, может быть, я и в ошибку потрафила, а он таково радостно хлопает меня по спине и говорит: «Нет, уж теперь верно, верно». Весь вечер около меня просидел, и были мы с ним как нитка с иголкой. Куда я, туда и он. Даже уж и имя придумал. «Ежели, – говорит, – сын, то пусть будет Трифон, а дочь, так Акулина». Ужасно радовался.

– Ну, быть тебе с домом, – проговорила Катерина. – Поздравляю. Смотри, мне за мою придумку квартирку даровую дай. Ты насчет дома-то вчера к нему не приставала?

– Ах, душечка, да нельзя же вдруг. Это я потом.

– Ну, дура! Тут бы на горячее-то и следовало с него слово взять насчет дома.

– Да он, ангельчик, долго еще будет горячку пороть. Это сейчас видно. Успеется еще.

– Ну так ты его сегодня тереби насчет дома. Не спускай ему и тереби. «Так, мол, и так, голубчик, все люди смертны, а вы старичок старенький, умрете, так при каких таких средствах я с ребенком останусь?»

– А только, милая, ужасно мне совестно, что я его этим ребенком надула, – прибавила Акулина. – То есть, положим, что я его не надула, что сказала надвое, но все-таки стыдно.

– И, мать! Стыд – не дым, глаза не ест. Зато потом тебе будет хорошо.

– У кого какая совесть.

– Поди ты! А у мужчинов-то много совести? Тоже нашу сестру подчас как надувают! Так уж надо невестке на отместку. Зато теперь с домом будешь, ежели меня слушаться станешь и с умом дело поведешь. Неимущая ты только какая-то. Всего боишься, везде у тебя совесть. А чего коварных мужчинов жалеть? Эх, если бы мне твою красоту да быть на твоем месте, то я все потроха из старика повыдергала бы!

– Да ведь жалко. Ты посмотри, какой он добрый.

Катерина махнула рукой:

– Трудно с тобой, мать моя, разговаривать, трудно. Совсем ты из блаженных.

– А уж пуще всего мне потом-то его будет жаль, когда я должна буду ему сказать, что обманулась насчет ребенка. Так он радовался, так он миловал меня за это – и вдруг ему такой подрыв всего этого.

– Ну, это еще улита едет, да когда-то она приедет: а теперь покуда он распалившись, ты по горячему насчет дома-то его тереби. Да сегодня же начинай теребить, не откладывай в дальний ящик.

– Успеется еще. Чего с одного-то… Можно и завтра, и послезавтра.

– Ну, как знаешь. Потом и близок будет локоть, да не укусишь, – отвечала Катерина.

LXXIX. Дом

Прошла неделя с тех пор, как Акулина сообщила Трифону Ивановичу догадку о своей беременности. Трифон Иванович не только не переставал быть особенно нежен с Акулиной, но даже усилил эту нежность. Он был предупредительным к ее желаниям, старался ее развлечь и, не боясь уже огласки или «тени», как он обыкновенно выражался, два раза появился с ней в публике, один раз свозил ее в театр на какое-то представление и один раз в цирк, а после цирка прокатил на тройке в загородный ресторан, где они пили чай. Каждый день при первой встрече с Акулиной он как-то таинственно спрашивал ее:

– Ну что, милушка моя гладкая, не обманулась ты насчет того-то?

Акулина обыкновенно смущалась, вся вспыхивала и отвечала:

– Да, право, не знаю, как вам и сказать. Кажется, что нет, не обманулась, а впрочем, бог весть.

– Не обманулась, не обманулась. Вижу, что не обманулась, – бормотал Трифон Иванович и радостно потирал руки.

Акулине, честной по своей закваске, трудно было врать; потому она всякий раз и смущалась при подобных вопросах. Трифон Иванович видел это, но смущение ее приписывал женской застенчивости, стыдливости при щекотливом вопросе. Также совестно было Акулине приставать к Трифону Ивановичу о покупке дома на ее имя. Она каждый день сбиралась это сделать и все откладывала, невзирая на то что Катерина каждый день напоминала ей и точила ее, как ржавчина железо.

– Ну, дура, совсем дура! – восклицала Катерина. – Опять не приставала насчет дома! Помяни мое слово, что проспишь ты хороший случай и останешься на бобах. Мне что? Мне плевать на твой дом, а я о тебе же хлопочу.

– Сегодня, Катеринушка, буду к нему приставать, сегодня уж непременно, – отвечала Акулина.

Трифон Иванович сам подал повод к разговору о доме. Однажды вечером за чаем, особенно разнежась около Акулины, он сказал:

– Как только родится у тебя ребенок – сейчас позову Мардария Васильича и напишу духовное завещание. Пять тысяч ребенку и пять тысяч тебе. Умру, так, по крайности, вам кусок хлеба.

– Дом вы, голубчик, мне купите, дом… – подхватила Акулина. – С дома я и доходы получать буду, и сама с ребенком, в случае чего, жить буду. Хоть небольшой какой-нибудь домик.

– А зачем тебе дом? С домом только возня, – отвечал Трифон Иванович. – Ведь домом управлять надо, ремонтировать его, поддерживать. Ну, хорошо, я жив, так вот ты с домом-то и напляшешься. Ты женщина неграмотная, непонимающая.

– Нет, дом, дом хочу.

– Полно. Не для домов ты сделана. Рассудку в тебе мало. Ты баба хорошая, добрая, но хороша, чтобы нашего брата ласкать и бередить, а с имуществом тебе не справиться. Деньги лучше, те без хлопот…

– Дом, дом, – настаивала Акулина. – И не дразните вы меня, пожалуйста. Знаете, что мне это теперича вредно.

Трифон Иванович улыбнулся и отвечал:

– Ну, дом так дом, коли уж ежели так хочется. Родится ребенок, так приищем.

– Как «родится ребенок, так приищем»? Я теперь хочу. Вы теперь купите. До ребенка-то еще сколько времени ждать.

– Милушка… – начал было Трифон Иванович.

– Что тут: милушка! Покупайте, да и весь сказ… Ребенок еще не скоро, а, храни Бог, умрете до того времени? Как я тогда с ребенком-то буду?

– Постой…

– Нечего тут стоять! А обижаться вам тоже нечего, что я так говорю о вашей смерти. Я вас люблю и обожаю, и, чем больше вы живете, тем для меня лучше; но ведь все люди смертны, и все это от Бога – сегодня жив, а завтра умер. Еще кабы вы были молоденький, а то сочтите-ка, сколько вам лет!

Трифон Иванович улыбнулся и проговорил:

– Однако вот сколько бы лет мне ни было, а все-таки ребенок… Стало быть, я не совсем старик.

– Чего вы дурака-то строите да шутки шутите, – возвысила на него голос Акулина. – Я вам о деле говорю, а вы глупости городите. Умрете, так куда я денусь с ребенком? К мужу под кулак? Так и не примет. Да и услали вы его куда-то к черту на кулички. На место идти? Ребенок, не примут. Да и отвыкла я по людям жить, сами же вы меня отучили.

– Не горячись, не горячись, голубушка. Тебе вредно, – останавливал ее Трифон Иванович.

– Да что «не горячись»! Вы сделаете то, что на меня опять невры нападут. Закликаю я в клич – вот вы и казнитесь. А с ребенком-то ежели, куда это как хорошо кликать! Пожалуй, и несчастье случится.

– Выслушай ты меня хорошенько, голубушка Акулина Степановна.

– И слушать не хочу! А коли ежели невры – то пеняйте на себя.

– Ты уже в некотором роде обеспечена у меня насчет моей смерти, – продолжал Трифон Иванович.

– Чем это? Не тряпками ли, которые у меня в шкапах висят? А то, может быть, часы, брошки и две браслетки, так и вся-то цена им…

– Не таранти. Дай мне сказать. В кассовом сундуке у меня на твое имя лежит конверт, и в нем пять тысяч процентными бумагами.

– Это само собой. А кроме того, я дом хочу и до тех пор не успокоюсь, пока вы не купите.

– Дура! Да ведь дом нужно присмотреть прежде.

– Ну и присматривайте.

– И наконец, что такое дом? Ведь дома разные бывают. Дом на курьих ножках в Гавани или на Охте за тысячу рублей можно купить.

– Да перестанете вы паяца из себя строить или не перестанете?.. Я хочу такой дом, чтобы от него достатков жить было можно.

– Хорошо, хорошо.

– Что «хорошо»? Вы говорите толком – купите или не купите, а то уж я чувствую, что ко мне невры идут.

– Да куплю, куплю. Бог с тобой! Успокойся только.

– Когда купите?

– Завтра же скажу, чтоб Мардарий Васильич присматривал. Ведь дом – не фунт подсолнухов, его сразу не купишь. Надо присмотреть, посмотреть да и рассмотреть.

– Побожитесь, что купите, – настаивала Акулина.

– Да когда же я тебя обманывал?

– Нет, уж все-таки побожитесь… Тогда ко мне и невры не придут.

– Ну, ей-богу, куплю.

– Только чтоб те пять тысяч не трогать, что для меня в конверте лежат.

– Еще! Да ведь ты об них и не знала.

– Нет, нет… Я хочу, чтобы и пять тысяч…

– Да ведь еще неизвестно, какой я тебе дом куплю. Может быть, эти деньги к дому приложить придется, чтоб дом был подоходнее, побольше.

– Нет, нет… Ох, ох! Чувствую, что невры идут.

Акулина поднялась с места, одной рукой оперлась на стол, другой схватилась за грудь и закатила глаза. Трифон Иванович бросился к ней.

– Голубушка, успокойся! Не губи себя и ребенка… Брось… Нехорошо. Все куплю… Будет у тебя дом, хороший дом будет, – говорил, он, обняв Акулину.

Акулина улыбнулась и положила ему голову на плечо.

– Какой вы, право… Завсегда раздразните, – сказала она. – А раздразните, так долго ли до греха! Теперь меня беречь и охранять надо.

– Садись, садись скорей вот тут на диванчик, – суетился около Акулины Трифон Иванович и ласково смотрел ей в глаза.