Читать книгу "Театр кошмаров"

Этель уже попятилась, чтобы сбежать к сестре, когда Ви снова заговорил:

– Жаль. А я уже хотел все теперь рассказать…

Каждое слово приставало к телу, как нить кукловода. Этель поймали на крючок, который она добровольно заглотила.

– Почему ты вдруг решился?

– Потому что мне больно от пропасти между нами, Этель. Говорю же, я люблю тебя…

Этель прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Еще вчера она ощущала, насколько близок ей Ви, хотя не понимала природу этих чувств. Сейчас же… Ничего не изменилось. Ее сердце необъяснимо трепетало и щемило от боли, пока разум приказывал бежать.

– Я кажусь тебе злом во плоти, – понял Ви, и его глаза потускнели от печали. – Но это не так. Злой не я. Злой этот мир. Я могу показать, если ты позволишь.

Шаги становились ближе. Человек, в котором Этель уже успела распознать Ронду, перешел на бег. Похоже, сестра услышала ее голос. Времени на решение оставалось все меньше.

– Тебя ведь тянет ко мне так же, как меня тянет к тебе, – голос Ви дрожал. Парень нерешительно приблизился к Этель, поднес кончики пальцев к ее щеке, но так и не дотронулся. – Мы с тобой – две стороны одной монеты. Ты коснулась смерти, но выжила. Я же всегда был мертв, но сумел вкусить жизнь. Мы зеркальные отражения друг друга и вместе способны подчинить себе и этот мир, и Изнанку.

Внутри все противилось словам Ви.

«Несвязный бред! Выдумка!» – кричало сознание, но его глушили чувства.

– Ты сказал, я могу закрывать разломы. То есть я смогу вылечить своего друга, если запечатаю его Изнанку?

Ви насупился. Сейчас он выглядел как ребенок, у которого хотели отнять любимую игрушку.

– Я не открываю разломы там, где не чувствую нарывающий гной души. Если человек достоин, он справится со своими демонами и выживет.

– Это жестоко.

– Это правильно. Я докажу тебе, если позволишь.

Ви протянул Этель руку как раз в тот момент, когда раздался голос сестры:

– Этель? Ты здесь?

Ронда была уже близко. Меньше минуты, и она поднимется на сцену и увидит Этель с Ви. Их встреча прошлым вечером не кончилась ничем хорошим, а новая обещала принести очередные беды.

К тому же Этель все же хотела знать.

Переборов себя, она вложила дрожащую ладонь в холодную и твердую руку Ви. Он победно улыбнулся и резко потянул. Мир закрутился, когда они вместе ухнули в темноту. Жуткие призрачные руки, порождения Изнанки, сплелись, поймав Зрячую и Странника в непроницаемый кокон.

Этель даже вскрикнуть не успела. Темнота вокруг, театр, запах пыли и сырости, голос Ронды и дыхание Ви – все растворилось в чужой реальности, как в кислоте.

Глава 21
Вильгельм

В съемной комнате пахло табаком и уличной пылью. Она просачивалась в гостиницу даже сквозь закрытые окна третьего этажа. Ветер приносил песок, сажу и запахи от близлежащей железной дороги. Когда поезда проезжали мимо, казалось, будто их колеса грохочут прямо под окнами. Этот мерный шум на какое-то время топил под собой другие звуки, но даже сквозь него женщина услышала щелчок открывшейся двери.

– Вильгельм, – она появилась в дверном проеме строгой тонкой тенью. Черные волосы собраны на затылке. Темное платье с длинными узкими рукавами подчеркивало стройную фигуру и жесткую, как струна, осанку. – Где ты был?

На пороге виновато топтался мальчик в светлой рубашке и черных шелковых штанах до колен.

– Смотрел на поезда, – проронил он.

Мальчику было не больше десяти. Еще круглолицый, по-детски милый, он совсем не походил на родную мать, хотя их волосы были одинакового черного ониксового цвета, а глаза напоминали осколки янтарной луны.

– Я ведь говорила, что мы сходим на вокзал вечером. Вместе, – женщина сделала акцент на последнем слове, и мальчик виновато опустил глаза. – Вильгельм, тебе опасно гулять одному.

Жесткое выражение на лице матери быстро растворилось: уголки губ выдали таящуюся на сердце тоску, а в желтых глазах задрожали слезы. Вильгельм много раз видел, как мама плачет, но никогда не понимал почему. Ему казалось, что их жизнь – воплощение мечты. Они с матерью никогда не задерживались в одном городе дольше, чем на пару недель. Путешествовали на лошадях, в повозках, а один раз даже на поезде.

Вильгельм не успевал обрастать друзьями, но все равно много общался со сверстниками, от которых получил еще одно подтверждение – он живет как в раю. Ведь пока все дети помогают в сложном хозяйстве или ходят в школу, где целый день сидят на скучных уроках, Вильгельм беззаботно путешествует, а грамоте и счету учится у матери.

Будучи всего лишь ребенком, он не задумывался о причинах такого везения. Никогда не спрашивал у мамы, почему им приходится всю жизнь искать приют и попутчиков. Куда они едут? Есть ли у их путешествия конечный пункт?

Вильгельм верил, что нет. Ему нравилось кочевать, смотреть на мир и не думать ни о чем. Он чувствовал себя особенным: его жизнь удивительна и непредсказуема, а способности – уникальны. А потому их еще сложнее скрывать, как бы мать ни просила.

– Ты правда смотрел на поезда или снова показывал уличным ребятам фокусы? – насторожилась женщина и внимательно взглянула на сына.

– Правда, – тонко выдавил он ложь и нервно заломил руки. Еще ребенок, Вильгельм не понимал, что этот кричащий жест выдавал его с головой.

– Вильгельм, – голос матери сильно дрожал. Бледные пальцы вцепились в темный подол строгого платья, юбка которого доходила до самого пола. – Зачем? Мы могли бы задержаться в этом городе подольше, а теперь…

За дверью в общем коридоре послышались шаги. Женщина тут же испуганно притихла, а когда поняла, что незваный гость идет к их съемной комнатке, в пару шагов, шурша юбками, подлетела к сыну.

– Спрячься в шкафу! – шепнула она и легонько подтолкнула мальчика. Теперь она сама заняла место сына у двери и застыла, настороженно ожидая, что кто-то вот-вот постучится.

Вильгельм бесшумно прокрался по дощатому полу между узкой кроватью и пустым столом к шкафу. За створками пряталась всего одна дорожная сумка, поэтому мальчик легко поместился в укрытии и сел так, чтобы щель между дверцами была прямо перед глазами.

Как раз в этот момент раздался стук. Вильгельм увидел, как мать на шаг отшатнулась от двери. Мальчик боялся даже дышать, хотя не понимал причины суеты. От кого и почему он должен прятаться? Что будет, если его найдут?

Происходящее виделось ему лишь игрой, из которой он, однако, хотел выйти победителем. А потому всеми силами старался следовать правилам, которые установила его мать.

– Кто? – спросила она, когда в дверь постучали вновь.

– Обслуживание гостей, – ответил незнакомый голос.

– Нам ничего не нужно.

– Я принесла постельное белье, мисс.

Немного поколебавшись, женщина все же отворила. Но стоило ей чуть приоткрыть дверь, краска мигом сползла с ее лица.

– Нет! – вырвался короткий вскрик, когда мать Вильгельма всем телом налегла на дверь.

Ничего не вышло. Гостья оказалась сильнее и проворнее. Она пихнула дверь снаружи, юркнула внутрь и схватила мать Вильгельма за плечо. Мальчик уже дернулся, чтобы кинуться на помощь, но замер, когда гостья сказала:

– Значит, ты меня все-таки узнала, Амелия.

Ее голос завораживал. Он звучал вовсе не так, как прочие. К нему хотелось льнуть, как к ручейку хрустальной воды, пока что-то внутри Вильгельма тянулось к этой незнакомке.

Вильгельм, затаив дыхание, наблюдал. Женщина отпустила его мать, поняв, что та больше не пытается сопротивляться. Кто эта незнакомка? Вильгельм ее не помнил, хоть и чувствовал с ней необъяснимое родство. Такое, каким даже с собственной матерью связан не был.

– Все эти годы ты преследовала нас? – голос матери потускнел. Вильгельм не видел ее лица, но был уверен, что оно сейчас ничего не выражает.

– Нет. Я пыталась найти тебя лишь первые несколько месяцев после нашей сделки, но потом поняла, что ничего не выйдет. Сдалась, но сама судьба столкнула нас. Судьба, о которой я предупреждала, Амелия.

– Никакой судьбы нет, Кэтлин. Это случайность.

– Я так не думаю, – Кэтлин делано окинула взглядом полупустую съемную комнатку и печально улыбнулась. – Куда бы вы ни убегали, сколько бы городов ни сменили, мы все равно встретились. И привел меня не кто иной, как твой сын.

– Неправда. Его здесь нет, – спокойно произнесла Амелия, но легкая дрожь голоса выдала ее ложь.

Кэтлин понимающе кивнула и снисходительно улыбнулась. Вильгельму показалось, что она вот-вот поднимет свою тонкую, затянутую в элегантную перчатку руку и подбадривающе коснется плеча его напуганной матери.

– Значит, он где-то рядом. Я чувствую его присутствие так же, как он – мое. У душ, тесно связанных с Изнанкой, всегда особенное родство.

Вильгельм не понимал, о чем идет беседа. Он сквозь щель наблюдал, как Кэтлин обошла его мать, будто сама была в этом доме хозяйкой. Ее каблуки стучали по полу почти так же громко, как сердце в висках мальчика. Он понятия не имел, кто эта светловолосая леди с ожогом на лице, но кожей ощущал – она не такая, как его мать. Не такая, как большинство людей. Но в ней есть нечто общее с ним, с Вильгельмом.

Кэтлин встала напротив окна, сквозь которое в комнату заглядывало полуденное солнце. В его лучах глаза молодой женщины казались фиалковыми и были такого же насыщенного фиолетового цвета, как и брошь на груди гостьи.

– Твой сын даже не пытается скрывать, что он не человек. Я бы никогда не узнала его по внешности, потому что видела его лишь однажды, когда он только родился. Но эти способности… Он сеет разломы ради развлечения и вынимает из них части Изнанки, как фокусник достает из шляпы кролика. Это плохо кончится, Амелия.

– Он не такой, как ты. Он не Зрячий. Вильгельм не может призывать Изнанку надолго, ты же знаешь…

– Ты ему и имя дала, – покачала головой Кэтлин и обернулась к собеседнице.

И без того бледная Амелия сейчас и вовсе побелела.

– Он мой сын.

– Он мертв.

Вильгельм отпрянул от щели. Только чудом ему удалось не удариться о стенку шкафа и не выдать себя шумом.

Что эта женщина такое говорит? Как он может быть мертв?!

Мальчик коснулся груди, где билось живое сердце. Попытался задержать дыхание, но не продержался долго – легкие начало жечь. Разве это уже не доказательство того, что он жив?!

– Он мертв, – с ужасающим спокойствием повторила Кэтлин. Вильгельм больше не смотрел в зазор между створками, а потому теперь только слушал голоса. – Мальчик должен вернуться в Изнанку. Пойми, Амелия, в этом мире он Странник.

– Он не сделал ничего плохого!

– Он не принадлежит этому миру, – будто не слыша отчаяние напуганной матери, продолжала Кэтлин, – а потому может создавать разломы между нашей реальностью и Изнанкой. Это опасно.

– Разве не ты мне говорила, что лишь Зрячие, погибшие, но вернувшиеся к жизни, способны перемещать материи сквозь разломы?

– Говорила. Но я собственными глазами сегодня видела, как твой сын извлек из разлома осколок зеркала. Полагаю, это из-за того, что сейчас Вильгельм действительно стоит на границе – он и не жив, и не мертв, потому что ты согласилась стать его Якорем. Иллюзия обманутой смерти наделила мальчика частью дара Зрячего и сделала его «творения» Истинными – они оставляют память и ощущения даже у тех, кто Изнанки никогда не касался.

– Даже если так, даже если из-за меня в Вильгельме есть слабые способности Зрячего, это не опасно. Он не может извлекать Изнанку надолго, она ускользает обратно в разлом, – торопливо проговорила Амелия.

– Вопрос не в способностях. Как ты не поймешь? Дело в том, что мертвому не место в мире живых. Я знала это сразу, когда ты только пришла ко мне с просьбой вернуть твоего мертворожденного ребенка…

Вильгельм прижался к стенке шкафа, боясь, что даже сидя упадет. Голова кружилась, а голоса беседующих женщин звучали неестественно громко. Он хотел бы их заглушить, хотел бы не слушать это безумие, но не мог.

Может, это еще одна игра?

– Мне нужно было проститься с ним, – Амелия всхлипнула. – Если бы у тебя были дети, ты бы меня поняла!

В тишине послышались шаги, а затем жалобный скрип стула.

– Мой первый сын тоже умер. Это случилось пять лет назад, – призналась Кэтлин. – Он прожил всего несколько часов, а затем…

Тяжелое молчание сделало воздух густым и тягучим. Дышать стало невыносимо сложно.

– Я не посмела даже думать о том, чтобы вернуть его так, как я вернула для тебя Вильгельма. Помнила, как ты сбежала от меня с младенцем, не позволив разорвать связь Вильгельма с этим миром, чтобы не переживать его смерть во второй раз. Помнила и понимала, что, если встречусь со своим ребенком вновь, проститься уже не смогу.

– Вернув своего сына, ты бы не сделала ничего плохого, – возразила Амелия, и по ее голосу Вильгельм понял, что мать снова плачет.

– Я бы нарушила равновесие. Он бы был Странником, как и твой ребенок. Таким не место среди живых.

– Ты просто пытаешься убедить себя в этом. Хочешь забрать моего мальчика, чтобы не дразнить себя желанием вернуть своего!

– Нет. Все совсем не так. К тому же моего сына уже не вернуть. Он умер сразу после рождения, его след в этом мире был крохотным. Думаю, он растворился в Изнанке всего за несколько дней.

– Тогда ты просто завидуешь. Завидуешь, что мой сын здесь, пока от твоего не осталось ни тела, ни Изнанки!

– Я не завидую. Не злюсь. Не боюсь. Я верю, что мир живет по своим строгим законам, в которые нельзя вмешиваться. Но я сделала это, когда пошла на поводу у твоей слабости! Помню, как жалела тебя, увидев на пороге. Думала, как же ты меня нашла? Как осмелилась прийти?

– О тебе ходило много слухов, Ведьма, – полушепотом проговорила Амелия. – Я надеялась, что они правдивы…

– И не прогадала.

Вильгельм обхватил голову ладонями и крепко зажмурился, пытаясь сбежать от голосов, что говорили о странных вещах. Не вышло. Он все равно слышал каждое слово, которое выбивало из легких воздух.

Все это неправда. Неправда! Не может быть, чтобы он был призраком в живом теле!

– И зачем же ты пришла сейчас? Хочешь забрать Вильгельма? – спустя недолгое молчание поинтересовалась Амелия. Как бы она ни старалась оставаться хладнокровной, ее голос дрожал от плохо сдерживаемых слез.

– Мне нет дела до мальчишки. Он – оболочка, в которой даже родная душа не прижилась. Она ускользнет обратно в Изнанку, лишившись Якоря.

– Выходит, ты пришла за мной?

– Я пришла за камнем, Амелия. Пусть ты и Якорь, но цепь между тобой и Вильгельмом – это камень, который я принесла с Изнанки и привязала к твоему сыну. Заброшу в разлом камень – все встанет на свои места.

– Ты хочешь убить моего сына! – Амелия закричала. Сдерживать эмоции она больше не могла.

Вильгельм беззвучно плакал, давясь всхлипами. Он все еще боялся выдать свое присутствие, но теперь уже не ради надуманной игры. Мальчик понимал, что, если покажется Кэтлин, она его заберет.

Что за Изнанка, про которую они так много говорят? Это загробный мир? Или нечто иное?

В любом случае узнавать истину на собственной шкуре Вильгельм не хотел.

– Он уже мертв, Амелия, и всегда был. Наши слабости сделали Вильгельма паразитом твоих жизненных сил и сотворили невозможное – позволили умершему телу расти и развиваться. Это ненормально. Противоестественно. Вильгельм уже сочетает в себе способности Странника и Зрячего. Что будет дальше?

– Все будет хорошо. Я буду заботиться о нем, следить, чтобы он вырос хорошим человеком…

– Он не человек! Он – вырванный кусок Изнанки, привязанный к мертвому телу чужой жизненной силой!

Что-то громыхнуло. Похоже, Кэтлин подскочила со стула, и тот упал.

– Никто не узнает об этом. Я буду следить, чтобы Вильгельм не использовал свои способности.

– Это не выход. Вильгельм не сможет жить среди людей, равно как и не сможет умереть.

Зловещая тишина прогнала по коже мальчика холодные липкие мурашки.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Амелия и, как и Вильгельм, затихла в ожидании ответа.

– Однажды его тело изживет себя, – спокойно проговорила Кэтлин. – Возможно, это случится, когда ты, Амелия, исчерпаешь свои жизненные силы. Тогда связь между телом и душой твоего сына оборвется вместе с твоей смертью. Возможно, Вильгельма сразит болезнь или несчастный случай. Сосуд плоти отвергнет душу, возвращенную насильно, но та не сможет перейти обратно в Изнанку.

– Из-за Якоря? Но разве… Разве не я им являюсь? Не станет меня, не станет ниточки, что удерживает Вильгельма среди людей.

Кто-то из собеседниц тяжело вздохнул. Послышался шелест юбок, а затем размеренный и тихий, завораживающий своим спокойствием голос Кэтлин:

– Ты – живой Якорь, а потому делаешь живым своего сына. У него есть плоть и кровь, он растет и развивается. Он реален и почти неотличим от обычных людей. Но Вильгельм привязан к тебе не напрямую, а через камень, что ты добровольно приняла в обмен на часть своей жизни. Пока камень в этом мире, Вильгельм тоже останется здесь. Но когда живой Якорь пропадет, его заменой моментально станет сам камень, который привяжет Вильгельма к месту, в котором ты, Амелия, перестанешь Якорем быть. Это обречет твоего сына на вечное заточение в мире живых, которому он не принадлежит. Он станет фантомом, призраком, навеки заточенным в клетку. Пока камень здесь, у Вильгельма не будет возможности покинуть свою тюрьму или вернуться в Изнанку. Он будет обречен смотреть, как его собственное тело гниет и превращается в пыль. Лишенный живого Якоря, Вильгельм сам перестанет быть для этого мира живым. Его не смогут касаться, не смогут помнить те, кто не отмечен Изнанкой. А ты сама знаешь, что Зрячих очень мало. Умереть, но вернуться к жизни, – это чудо, которое избирает единиц. Твоего сына ждет бесконечное одиночество. Неужели это та участь, которую ты ему желаешь?

Амелия тихо плакала. Вильгельм тоже давился беззвучными рыданиями. То, что говорила Кэтлин, пугало, заставляло сомневаться в собственной реальности. Может, она лжет? Нет ни одного доказательства, что Вильгельм – не человек.

Разве что… его странный талант, который Кэтлин назвала сотворением разломов.

Вильгельм умел разрезать пространство столько, сколько себя помнил. Потому эта способность не казалась ему чем-то невероятным. Он родился с ней. Хотя, если верить Кэтлин, он с ней не родился, а воскрес.

Его дар – клеймо обманутой смерти.

Вильгельм умел нащупывать тонкую материю, что разделяла его реальность и другую, почти зеркально на нее похожую. Он не только мог чувствовать эту границу и интуитивно понимать, что за ней прячется, но и умел ее разрывать. Сквозь созданные и видимые лишь ему окна Вильгельм порой извлекал предметы, которых в его привычном мире не было: диковинные растения и осколки предметов. Все эти находки никогда не задерживались в его руках. Дольше всего продержался алый цветок, который Вильгельм однажды достал для матери. Тогда мальчик успел только добежать до мамы, и бутон растворился в воздухе.

– И что же ты предлагаешь? – голос матери казался сухим и хриплым, будто она сорвала его после долгого крика. – Хочешь, чтобы Вильгельм создал разлом, в который ты бросишь камень? Хочешь, чтобы он собственными руками начал копать себе могилу?

От слова «могила» Вильгельма передернуло. Он боялся смерти и не хотел даже думать о том, что однажды умрет. А потому мысль – он уже давно мертв – совсем не приживалась в его голове.

Невозможно.

– Это необязательно, – успокаивающе прошептала Кэтлин. – Есть ведь естественные разломы, которые возникают в местах, где копятся сильнейшие людские эмоции.

– Заберешь у меня камень и пойдешь на ближайшее кладбище, так?

Вильгельма крупно колотило. Он едва сдерживал крик и плач, что рвались из горла.

– Да. Так у тебя будет время проститься с Вильгельмом прежде, чем он…

– Хватит! Не строй из себя праведницу! Тебе столько лет было плевать на то, что ты сделала, а теперь, случайно столкнувшись с Вильгельмом на улице, поняла, что он Странник? Только теперь?! Ты проследила за ним и пришла сюда, чтобы отнять у меня сына из зависти!

– Амелия! Нет! Я ведь пояснила, Ви…

– Вильгельм не опасен!

– Ты не сможешь найти другого Зрячего! А Вильгельм сам не сможет вернуть камень в Изнанку. Ты обрекаешь своего сына на вечную, но полную боли и одиночества жизнь!

– Это ложь! Ты говоришь так, чтобы убедить меня, но не можешь знать наверняка!

Послышался хлопок пощечины, а затем – вскрик матери. Вильгельм, напуганный до дрожи, больше не мог сидеть в стороне. Он толкнул двери шкафа и вылетел в комнату:

– Мама! – Он бросился к ней и схватился за материнскую юбку, обнимая подкосившиеся от слабости ноги. – Мама!

– Что ты наделал? Зачем ты вышел, Вильгельм? – вопрошала она сквозь слезы, пока дрожащими руками гладила смоляные кудри сына.

Он посмотрел на Кэтлин снизу вверх и ощутил, как внутренности сжались в скользкий ком страха. В жестком фиалковом взгляде не было ни искры тепла, которую мальчик в глубине души надеялся отыскать. Несмотря на все жуткие слова леди Кэтлин, Вильгельм все еще почти физически ощущал связующую их ниточку. След касания Изнанки?

– Где камень, Амелия? – каждое ее слово, жесткое и грубое, прозвучало как удар молота о наковальню.

Амелия вышла чуть вперед, закрыв собой сына. Одной рукой она стерла со щек бегущие слезы, а второй крепко стиснула ладонь мальчика. Она не сказала ни слова, но в ее осанке, в ее гордо вскинутой голове читался протест.

Бесстрастный взгляд Кэтлин сполз с лица Амелии, бегло коснулся Вильгельма, а затем замер на сцепленных ладонях матери и сына. Тогда она увидела кольцо с заветным желтым камнем, и в глазах Зрячей мелькнуло удовлетворение.

– Отдай мне кольцо, – сказала она и протянула раскрытую ладонь. – Подумай сама, это лучший выход.

– Мама, – жалко пискнул Вильгельм и крепче сжал теплую ладонь.

Амелия не взглянула на него и ничего не сказала. Однако Вильгельм точно знал, что мать его не предаст. Сейчас она походила на медведицу, что грозно защищала своего малыша ценой собственной жизни.

– Лучший выход? – сквозь зубы проскрежетала Амелия. – Издеваешься?!

– А что ты предлагаешь? Прийти за ним позже? Это рискованно для всех нас. И особенно для самого Вильгельма. Так что, Амелия, не тяни время и просто отдай кольцо. У меня поезд через три часа, а еще нужно успеть дойти до кладби… Разлома.

Те долгие мгновения, в которые ничего не происходило, показались Вильгельму вечностью. Он даже решил, будто все это – сон. Глупый, жуткий и абсурдный.

Но потом рука матери выскользнула из его, и время будто скинуло оковы льда. Оно понеслось с невероятной скоростью, когда мать сняла с пальца кольцо с желтым камнем и, не глядя на сына, передала украшение Кэтлин.

– Уходи, – только и выдавила она, смотря в изумленно распахнутые лиловые глаза.

Кэтлин ошарашенно кивнула. Похоже, Зрячая не ожидала, что сопротивление убитой горем матери прекратится так скоро.

– Я не буду мешать вашему прощанию, – сказала она и небрежно скользнула взглядом по Вильгельму. Так, будто он был не человеком, а лишь предметом интерьера.

Затем Кэтлин слабо поклонилась, словно благодарила Амелию за благоразумие. Не оборачиваясь, Зрячая направилась к двери. Смотря ей вслед, Вильгельм понял, что задыхается. Слезы катились по бледным щекам, а горло точно стиснули холодные пальцы отчаяния.

Его предали. Обманули. Собственная мать отвернулась от него.

Он не хочет умирать. Не хочет становиться ничем. Не хочет растворяться в Изнанке. Он…

…закричал, когда Амелия вдруг схватила с тумбы чугунный утюг и как змея кинулась на Кэтлин. Та не успела даже руку вскинуть. Тяжелый узкий носик разбил череп женщины.

Омерзительный хруст был громче тяжелого дыхания Амелии, криков Кэтлин и рыданий Вильгельма. Он не мог отвести глаза и с ужасом наблюдал, как руки и лицо его матери быстро окрашиваются в красный. Она раз за разом заносила над уже обмякшим телом литый утюг, и тот врезался в плоть с треском, а потом – с хлюпаньем.

– Не смотри, – просила она.

«Отвернись», – молил разум.

«Это из-за тебя», – вопил внутренний голос, и Вильгельм слушал только его.

У порога разрослась алая лужа. Кровь блестела в лучах солнца, и это делало картину еще более отвратительной. Летний солнечный день, ласковый и теплый, омрачился ужасным убийством.

Вильгельм не мог отвернуться от изуродованного тела – фарша, в который превратилась красавица Кэтлин. Голова походила на расколотую и выпотрошенную тыкву. И только красные от крови волосы, разметанные по полу, напоминали о том, что именно произошло.

– Запри дверь, Вильгельм, – попросила мать, надевая на руку измазанное кровью кольцо. – Нужно убрать все это.

«Все это», – звенело в опустевшей голове, пока Вильгельм на негнущихся ногах шел к двери.

Она просила ее запереть. Закрыться вместе с ней и мертвой Кэтлин, хотя сам Вильгельм мечтал сбежать. От ожившего кошмара, от матери, которая превратилась в убийцу, и от себя.

Подойдя к двери, Вильгельм замер. Он сомневался всего несколько мгновений, а потом ринулся к лестнице. Под ногами стонали ступени, за спиной звала напуганная мать. Однако Амелия не решилась сразу броситься за сыном в таком виде – окровавленная с головы до пят.

Это дало Вильгельму фору, и он выскочил на улицу. В глаза ударило яркое солнце, жаром которого дышали напитанные теплом желтый песок и каменные стены соседних зданий. Мальчик растерялся, не зная, куда бежать дальше, но все было решено за него.

– Попался, фокусник, – проскрипел незнакомый мужской голос.

А потом кто-то надел на голову мальчика мешок, и его закинули в крытую повозку.