Читать книгу "Театр кошмаров"

Глава 22
Ви

– Вильгельм? Это имя слишком длинное. Простого «Ви» будет достаточно, – сказала Мадам в тот день, когда похищенного, заплаканного ребенка после нескольких дней пути вышвырнули из повозки на сено в каком-то сарае.

Эти слова были первыми, что он услышал от своей тюремщицы, и они же стали приговором на долгие годы.

За тринадцать лет новое имя срослось с ним, как маска, что стала второй кожей. Он ненавидел это прозвище, потому что оно, клочок его настоящего имени, сделало таким же обрывком самого Ви.

Он ненавидел свою новую жизнь, от которой не мог сбежать, но которая стала издевательской насмешкой над тем, что он ценил раньше. Он любил свободу и веселье и стал их слугой – яркой птичкой в клетке, что раз за разом заставляли петь.

Он ненавидел Мадам – сребровласую немолодую, но ухоженную и строгую женщину, что сделала Ви рабом его дара. Она заточила его в подвале театра, который Ви никогда не видел снаружи.

Его новым домом стала сырая, тесная комната без окон, с металлической дверью. По стенам ползла плесень, источая затхлый аромат. В углу из года в год разрасталась темная лужа. Вода просачивалась сквозь трещины в полу и стенах, до которых никому не было дела.

Ви спал на полу в сухой половине комнаты, почти у самой двери. Из-за сырости и вечного холода, царящих в подвале, он часто болел, но о новых «апартаментах» ему оставалось только мечтать.

Подземелье. Коридоры. Сцена.

Холод камеры. Пресная еда. Бесконечные тренировки и репетиции. Унизительные выступления в дурацких сверкающих сюртуках и ярком гриме.

Вот и все, что Ви знал в этом замкнутом круге жизни.

В каком он городе? Сейчас зима или лето? Ви не имел понятия. Ход времени он мог отследить лишь через взросление собственного отражения, которое Ви ловил в зеркалах фокусников и видел в луже в подвале.

Он ненавидел других артистов цирка, узником которого стал. Ненавидел акробатов, гимнасток и дрессировщиков, потому что они имели право уйти в любой момент. Их можно было заменить. Они здесь находились ради собственной забавы и денег.

Ненавидел уродцев, которых Мадам коллекционировала как диковинные находки. Томаса – мужчину без ног, который напоминал сломанную игрушку и шагал на руках. Сросшихся спинами близнецов – Лэсси и Кэсси – две души, живущие в едином теле. Эша – мальчика с ладонями, похожими на клешни. Красавицу Лею, от которой сбегал любой, если опускал взгляд ниже ее очаровательного лица. Ведь вместо одной пары рук у Леи их было две. Здоровые конечности отходили от узких плеч, а над аккуратной грудью выступали еще одни. Короткие и неуклюжие – их будто оторвали у куклы и вшили под ключицами.

Ви ненавидел тех, чьи имена даже не помнил: пугающую женщину со слоновыми ногами, ребенка, что больше походил на лохматого зверя, мальчишку с жабрами и девушку со змеиным языком.

Он ненавидел уродцев за то, что они смирились со своей участью заключенных и забыли думать о побеге.

– Здесь нас любят, – сказала Лэсси, когда однажды Ви спросил, почему она все еще может улыбаться. Почему не надеется обрести свободу?

– Здесь мы особенные, – поддакнула Кэсси своей близняшке. – Здесь мы звезды.

– А снаружи были бы обычными уродками, – сказали они в унисон.

В тот день Ви впервые прилюдно выпороли. Его голого вывели на сцену театра, в подвале которого он жил уже несколько лет. Ему связали руки и ноги и толкнули на колени. Какое-то время юношу истязали молчанием и тишиной. Ви видел, что в зале собрались все артисты и помощники Мадам. Они взирали на него, не говоря ни слова.

Там же в толпе Ви заметил Лэсси и Кэсси. Близняшки избегали смотреть юноше в глаза, что только подтвердило – это они выдали его.

Ви в красках представил, как создает разлом и вынимает из него что-нибудь тяжелое или острое. Он по-прежнему не мог удерживать предметы из Изнанки в человеческом мире слишком долго, но ему хватит и минуты, чтобы вскрыть два предательских горла. А затем улика растворится в воздухе, вернувшись обратно в Изнанку.

Ви почти успел ощутить удовлетворение от этой жестокой мысли, когда тело прошила боль. Плеть жгла кожу, рассекая ее хлесткими языками. Ви пытался сдерживать крик, но не мог. Мадам же не проронила ни звука в те долгие минуты, в которые спина юноши превращалась в кровавое месиво.

Он и так знал, за что его наказывают. А она знала, что боль – лучший учитель.

– Ты – мой самый ценный экспонат, – сказала она, когда двое жилистых акробатов втолкнули обмякшего после пытки Ви в его личную камеру – сырую и темную комнату в подвале. – Если дашь еще хоть один повод усомниться в твоей покорности, я выколю тебе глаза, Ви.

Он знал, что она не лжет. Еще никто не пытался сбежать из театра, но Ви не сомневался, что, если хотя бы заговорит о свободе, Мадам сдержит слово.

Это для уродцев цирк стал домом, которого у них никогда не было. Снаружи они изгои. Но Ви где-то ждала мать, у которой он так и не успел спросить – действительно ли то, что с ним сейчас происходит, его дар и проклятье, – это печать смерти, из лап которой он вырвался обманом?

Он жаждал правды, но и боялся ее. И только этот страх был единственной причиной, по которой Ви всерьез не пытался бежать. Он заикался о свободе, когда был еще ребенком, не знавшим порки, и молчаливо думал о воле, когда стал старше.

Его единственным настоящим домом была Амелия. Ви знал, что с ней все в порядке, потому что в его груди все еще билось сердце, разгонявшее по телу кровь, а легкие наполнялись кислородом. Он убеждал себя в том, что с матерью все хорошо. Раз жив он – значит, жива и она.

Но что, если пророчество Кэтлин – ошибка? Вдруг никакой связи нет, а Ви – обычный человек, пусть и со странными способностями? Вдруг Зрячая прогадала? Или просто время Ви и Амелии, которое они разделили на двоих, не истекло?

Узнать истину можно было лишь двумя путями: смиренно положиться на ход времени и ждать либо наконец показать свои истинные силы, использовать разломы и Изнанку себе во благо, а не ради развлечения толпы, и сбежать.

Но Ви не осмеливался признать, что задыхается в неведении. Он продолжал плясать под дудку Мадам, выполняя все, даже самые глупые наказы.

Трещины в его камере со временем разрослись. Вода дошла до щиколоток, и чтобы Ви не спал в луже, ему в комнату постоянно приносили новые деревянные ящики. Их выстраивали наподобие кровати и меняли, если дерево прогнивало и ломалось. И в этих ужасных условиях Ви не только грезил о побеге, но и изучал латинский язык.

– Будешь использовать эти знания для «заклинаний». Так твои трюки станут эффектнее для зрителей, – приказала Мадам.

Языку Ви учил безногий уродец, Томас. Как оказалось, когда-то Томас мечтал стать врачом, но таких, как он, ни в больницах, ни в обществе видеть не желали. Как и у всех «драгоценностей» Мадам, у Томаса был всего один путь – цирк. По крайней мере, так считал сам актер, и Ви его за это презирал.

Однажды, когда латинский Ви стал достаточно хорош, он использовал его, чтобы сказать о своей ненависти Томасу. Но тот лишь рассмеялся.

– Тебе этого не понять, – загадочно улыбнулся мужчина. Его безногое туловище покоилось на одном из ящиков, куда Томаса подсадил Ви.

Другой человек сейчас скрестил бы руки на груди, но Томас никогда не использовал этот жест. Вместо этого уродец уперся ладонями позади таза в ящики, чтобы удерживать вертикальное положение.

Ви вообще заметил, что его собственные руки и руки Томаса – будто совершенно разные части человеческого тела. У Ви они были тонкими и красивыми, а руки Томаса – крепкими столбами с толстыми ладонями и короткими пальцами. Его кисти всегда оставались грязными и пыльными, потому что заменяли стопы. Оттого Ви кривился, когда видел, как Томас этими же руками ест.

– И что же мне не понять? Вашу слабость, которую называете выбором? – все так же на латинском спросил Ви. – Я с вами в одной лодке, и это не выбор. Мне его никогда не давали.

– Но это не дает тебе права обесценивать наш.

Ви не стал спорить и дерзить. Он знал, что за дверью ждет охрана, которую Мадам предусмотрительно приставила к каждому, даже самому верному уродцу. Ви уродом делала не внешность, а его способности. И потому он оставался самым ценным экспонатом – загадочным, противоестественным, но вожделенным.

Среди уродов его внешность, лишенная деформаций, казалась заурядной. Но эта же банальная здесь, в цирке, красота делала повзрослевшего Ви любимчиком дамской публики.

Он был гвоздем любой программы, финальным аккордом, которого с замиранием сердца ждал весь зал. Если бы Ви мог выйти наружу, он бы увидел афиши со своим именем, услышал бы восхищенные речи о себе и влюбленные вздохи молодых красавиц.

Его называли магом, чародеем и кудесником, и это представление часто использовала Мадам, объявляя Ви. Выходя на сцену, он никогда не улыбался, за что первое время получал плетью, едва опускался занавес, а зал пустел.

– Показывай зубки, Ви, иначе я устрою все так, что ты их лишишься! – запугивала Мадам, но так и не воплотила угрозу в жизнь.

Ви прослыл печальным чаровником, и это лишь укрепило любовь зрительниц к нему. Гостьи театра скупали билеты даже на те представления, программу которых уже видели, лишь бы вновь полюбоваться выступлением Ви. Они восхваляли его прекрасные, но грустные глаза и гадали о том, что могло ранить сердце молодого артиста.

Из-за кулис Ви часто следил за представляениями других. Он не хотел признаваться себе в том, что ему нравятся зрелищные номера акробатов и эксцентричные – фокусников. Но свое презрение к выступлениям уродцев Ви никогда не скрывал.

Его точеное лицо искажал гнев всякий раз, когда зал восторженно рукоплескал тем, кого на улице уже давно бы забили камнями. Зрители взрывались хохотом, когда безногий Томас исполнял трюки, прыгая по ступеням ярких лестниц или раскачиваясь на подвешенных обручах. Гости аплодировали Лее, когда она играла на двух музыкальных инструментах сразу: в здоровые руки девушка брала скрипку, а в те, что выпирали из-под ключиц, – треугольник. Нестройная музыка скребла по ушам. Она вызывала у Ви внутреннюю панику, но зрители довольно свистели и просили сыграть что-нибудь еще.

Они смеялись над жуткими и мерзкими деформациями тех, кого считали ошибками природы: слишком волосатые, слишком низкие, высокие, с нечеловеческим языком или жабрами… Слишком уродливые.

Ви раздражала радость зрителей. Чем они восхищены? Что рисует на их лицах острые улыбки, больше похожие на звериные оскалы? Ответ простой: осознание превосходства, счастье от собственной заурядности. Но выступления Ви никогда не дарили залу подобных чувств: красивый и одаренный, ему можно было только завидовать. А потому Ви недоумевал – почему так нравится людям?

Каждое его выступление походило на другое. Все было завязано на Изнанке. Ему даже не требовалось создавать новые разломы, Ви всегда хватало старых окон. Отточенными грациозными движениями он доставал из видимых лишь ему расщелин различные предметы, и это вызывало у публики неописуемый восторг. Загадочная музыка, блеск дорогой ткани костюмов, «заклинания» на чужом для каждого в этом зале языке – все создавало атмосферу таинства и магии.

Но хмурая Мадам всегда оставалась недовольна.

– Я знаю, что ты можешь лучше. Я хочу, чтобы ты во время представления наколдовал какого-нибудь зверя. Неужели непонятно?!

Ви все понимал. Но не мог.

Мадам ему не верила. Как и не верила в то, что у мира людей есть зеркальное отражение – Изнанка, наполненная истинными образами, сотканными из душ и эмоций.

Все знания об Изнанке Ви добывал сам, используя свой дар, опыт и интуицию. Он знал, что вся его информация поверхностна. Знал, что встретить кого-то с похожими способностями – несбыточная мечта, а потому уникальность легла на плечи грузом одиночества. Некому было ответить на вопросы Ви, никто не мог разделить его чувства.

Мадам считала Ви лжецом. Фокусником, не желающим раскрывать тайны своего мастерства. Однако зрителям продолжали представлять его как мага и чародея.

Что ж, все это Ви только на руку.

Он помнил предсмертный разговор Кэтлин с его матерью почти дословно. Повторял его в мыслях перед сном, и эти знания наслаивались на опыт и умения.

Так Ви понял, что никогда не сможет провести через разлом живое существо, потому что для этого нужен Якорь. Кажется, так называла источник жизненных сил Кэтлин. И, судя по всему, Ви не мог создать Якорь, потому что сам существовал благодаря ему. Он Странник, а не Зрячий. Он сам – порождение Изнанки.

Он был уверен в этом, а потому новые горизонты способностей стали для Ви шокирующим сюрпризом.

Когда Ви исполнилось восемнадцать, он сумел вытащить из разлома гигантскую мышь, у которой по всему телу вместо шерсти росли зубы. Это случилось прямо во время выступления, когда на Ви были направлены столпы света и все взгляды. Он сам поразился случившемуся и швырнул мерзкое существо в толпу. Мышь угодила на шляпку одной из дам в первом ряду, но ни оглушительного визга, ни истерик не последовало, да и спустя время существо не исчезло.

Ви ошарашенно застыл посреди сцены. Оркестр прекратил играть, а Ви изумленно смотрел на крохотное чудовище, до которого никому не было дела.

В тот день он сорвал собственное выступление, и после конца представления Мадам заставила каждого актера хотя бы раз ударить Ви плетью.

В тот день Ви понял, что Изнанка может быть ощутимой и реальной, как предметы, что он извлекал из разломов, а может стать незримым, но живым призраком, лишенным Якоря. Первые творения были видимы и ощутимы каждому, но быстро ускользали обратно в разлом. Вторые – оставались открыты взору одного только Ви. Хотя он подозревал, что будь среди гостей или артистов Зрячие, они бы тоже все увидели.

Это событие стало новой ступенью в самопознании Ви, но эта же лестница вела в бездну бесчеловечности. Ведь в тот день Ви впервые задумался над тем, что его способности масштабнее, чем он подозревал. Тогда он догадался, что может открывать разломы не только в пространстве, но и в людях.

* * *

Первым, на ком Ви испытал свою новую способность, стал приставленный к камере надсмотрщик. Мужчина лет сорока с обрюзглым лицом и злыми глазами никогда не нравился Ви, а потому он не колебался с выбором.

В один из вечеров надсмотрщик принес в камеру новые ящики на замену сгнившим. Ви переминался с ноги на ногу за спиной амбала, и вода хлюпала под его протертыми сапогами. Он не знал, сработает ли его затея и с чего начать, а потому потерял много времени. Громила уже собирался уходить, когда Ви вдруг преградил тому дорогу.

– Исчезни, фокусник, – охранник смерил Ви презрительным взглядом.

Тот не отступил. Шарил взглядом по телу, пытаясь понять, где граница между реальностью и Изнанкой тоньше всего.

«У сердца», – подсказала расчетливая и холодная часть Ви. Та самая, что сама была ближе всего к Изнанке.

– Оглох, выродок? Я из тебя кишки выпущу!

– Не быстрее, чем я выпущу из тебя всю гниль, – с морозным спокойствием ответил Ви и ощутил, как под силой его воли граница лопнула, точно давно нарывавший гнойник.

Ребра охранника хрустнули, когда из-под них начали продираться руки с ободранной кожей. Мужчина рухнул на колени в воду, а Ви попятился на шаг. Он с интересом наблюдал за результатом своего эксперимента.

Прямо сейчас Ви мог бы сбежать. Путь открыт! Но он не хотел уходить. Итог этого жестокого опыта интересовал его куда больше свободы.

На крики охранника сбежались другие прислужники Мадам. Несчастный вопил о дьяволе в человеческом обличье и, брызжа слюной, указывал на Ви. Но, как Ви и предполагал, надсмотрщику не верили. Никто не видел того, что видел раненный разломом и Странник. Среди артистов и других слуг театра Мадам не было Зрячих.

Значит, получилось. У него получилось!

Ви намеренно не наделил эту вырванную из противника Изнанку ни каплей жизни. Он повторил то, что не так давно случайно проделал на сцене, – создал новый вид разлома.

Ви уже понял, что не все творения стоит наделять частью жизненной силы, делая их зримыми. Истинными. Некоторым порождениям Изнанки достаточно дать дверь, сквозь которую они смогут пройти.

Такие творения Ви назвал Фантомами. Их не видел никто, кроме самого Ви и тех, кого он пометил разломом. Но эти кусочки Изнанки были живучими и прожорливыми. Не имея возможности существовать вдали от своего разлома, Фантомы безуспешно силились его расширить. Изнанка сочилась сквозь прорезь между пространствами, и чем омерзительнее была истинная сущность человека, тем ядовитее и опаснее были его Фантомы.

К Ви приставили нового охранника, а через пару дней Странник случайно подслушал, что его прошлый надзиратель скончался в бреду. Причина неизвестна, но среди артистов шелестел слух о слабом сердце. И только Ви знал, что на самом деле мужчину убила не болезнь, а уродство прогнившей души.

В тот день Ви впервые выступал с улыбкой на устах.

* * *

Ви отбросил мысли о побеге. Ни свобода, ни истина не манили его так, как справедливость.

Его детство было счастливым и беззаботным, и, ослепленный этими чувствами, Ви не знал настоящего мира. Но Мадам, ее цирк уродов, этот театр показали истинное лицо человечества.

Это место было сгустком людской ничтожности. Царством греха, где одни упивались своим мнимым превосходством, пока другие ползали у них в ногах. Лицемерие, нарциссизм, злорадство… Ви тошнило от чужих эмоций, которыми каждые выходные напитывался воздух погруженного в полумрак зала.

Ви никогда не забывал, кто виноват во всем этом. Помнил, кто запер его и других артистов в подвале. Кто истязал его плетью за любую провинность. Кто наряжал его в сверкающие костюмы точно куклу, а потом, когда опускался занавес, лупил по лицу и спине за каждый лишний шаг. Помнил, кто руководил всеми в этом ужасном месте и под чью дудку плясали и уродцы, и зрители.

Мадам оставалась его главным врагом, но Ви не спешил сводить с ней счеты. Он пообещал себе, что сделает это, когда будет окончательно готов покинуть театр. Но сейчас… он не мог оставить этот рассадник душ, гниющих изнутри.

* * *

На каждом своем выступлении Ви дарил разлом кому-то из зрителей. Он делал это незаметно для окружающих, не отрываясь от номера. Ви наловчился рвать границу одной силой мысли и чувствовать зов чужой Изнанки. Он знал наверняка, чьи демоны сильны и опасны, а чьи еще могут быть побеждены.

Груз вины, яд злости и гнева, отчаяние или всепоглощающая гордыня. Чувствуя рвущуюся наружу Изнанку, Ви видел людей насквозь и карал разломами худших из них.

Никто не понимал, почему порой во время выступлений Ви кто-то в толпе мог закричать, а потом в слезах выскочить из зала. Мадам нервничала, потому что ряды завсегдатаев ее цирка редели. Люди шептались, говоря о странных смертях, а красавицы больше не заглядывались на Ви. Они смотрели с опаской, ведь печального чаровника все чаще называли дьяволом.

* * *

Очередную репетицию прервал громкий хлопок. Повисла гробовая тишина, которая заставила всех артистов отложить тренировки и взглянуть на Мадам. Томас замер на верхушке башни из ступеней. Сиамские близнецы прекратили отрабатывать синхронный танец. Лея скрестила две пары рук на груди.

Ви лениво обернулся, уже наперед зная, что может сказать Мадам: «Тренируйтесь лучше! Добавьте больше трюков!» Однако стоило ему увидеть побелевшую Мадам, скучающее выражение мигом сползло с его лица.

Что-то не так. С Мадам? С театром? Ви еще не знал, но уже едва сдерживал злорадную улыбку.

– На завтрашнем выступлении будет присутствовать городской управляющий, мистер Эрмингтон, – без церемоний объявила Мадам.

Артисты начали переглядываться. Никто не решался и слова проронить, но в каждом взгляде читались одни и те же вопросы: что за управляющий? И что значит его визит?

Ответ на них Ви видел в потерянном морщинистом лице женщины, которую он ненавидел всем сердцем. Все, что она так долго строила, вот-вот рухнет. И Ви не сомневался, что в этом есть и его заслуга.

– О нас ходят слухи, – нехотя ответила Мадам на немой вопрос. Она уже развернулась на каблуках, чтобы уйти, но ее остановил уродец. Парнишка с жабрами на шее говорил невнятно, будто едва шевелил языком:

– О н-а-ас фсегда шефсются. На то мы и ух-ходы.

Мадам замерла. Обвела холодным взглядом всех своих артистов, но остановила взор на Ви.

– О тебе ходят слухи, – поправилась она, смотря в глаза Ви. – Управляющий придет из-за тебя.

– Из-за меня? Что я такого сделал? – притворно удивился Ви. Внутри он ликовал, но внешне должен был играть недоумение. Как же сложно прятать довольный блеск глаз и сдерживать рвущуюся улыбку!

Мадам поджала губы и снова шагнула в сторону выхода из зала. При ярком освещении пустующий во время тренировок зрительный зал выглядел сиротливо и печально. Однако Ви всей душой желал, чтобы так оно и оставалось. Это место принесло ему и другим людям слишком много боли.

– Мадам! – заискивающе позвал Ви и прикусил изнутри щеку, чтобы не выдать самодовольство улыбкой. – Меня заметили? Я понравился кому-то очень важному?

Теперь он издевался над своей мучительницей. Наконец-то! Не зря он остался в театре, не зря не наградил Мадам разломом. Это было бы слишком быстро и просто. Пусть она видит, как вся ее жизнь крошится. Пусть боится этого момента. Пусть питает пустые надежды. А потом Ви вывернет ее скользкую гнилую душу наизнанку и действительно станет свободен.

– Ты знал, что тебя называют дьяволом? – Мадам не обернулась, а потому Ви позволил себе улыбнуться. Коротко, но победно.

«Да».

– Нет.

Артисты зашептались. Кто-то из уродцев, похоже, попытался сбежать со сцены, но по ее периметру стояли охранники.

– Пустите! – голос Леи. – Я дурно себя чувствую! Здесь душно.

Послышался шум короткой перепалки, а затем все снова стихло. Разумеется, Лею никуда не отпустили. Но ничего. Скоро все изменится. Ви все исправит.

– Я не знаю, чем ты заслужил такое внимание, и не верю слухам. Вероятно, кто-то просто придумал удобный предлог закрыть наш цирк. Но клянусь, Ви, если на завтрашнем выступлении ты выкинешь что-то, ты никогда не покинешь театр живым.

По залу точно прошел морозный сквозняк. Мадам прогрохотала каблуками по узкому проходу и исчезла за дверьми.

– Завтрашнее представление будет особенным, Мадам, – пообещал Ви ее исчезнувшей тени.

* * *

Ви не помнил, чтобы когда-нибудь еще театр погружался в такую суету. Приготовления начались с раннего утра. Ви слышал, как туда-сюда носятся артисты и охранники, как что-то командует Мадам.

– Все должно быть идеально! – раздавала приказы она, отчего Ви ухмылялся еще шире.

Пусть надеется, будто старания и напускной лоск спасут ее драгоценный театр. Пусть сделает этот последний аккорд великолепным и запоминающимся. Это ничего не исправит – сегодня все будет кончено.

Ви лениво лежал на ящиках и смотрел в каменный потолок. Он не знал наверняка, сколько лет провел в этой тесной одиночной камере, но оставался уверен – больше сюда не вернется.

Ви мысленно прощался с подвалом, театром и всеми, кто его населял. Сегодня их пути навсегда разойдутся.

Дверь приоткрылась, и внутрь заглянул надсмотрщик. Ви по-кошачьи медленно повернул голову на визитера и увидел в руках того небольшой сверток.

– Собирайся, фокусник, – грубо приказал охранник и швырнул в Ви то, что принес.

Сверток упал на пол, но мерзкий тип этого не увидел – уже запер дверь снаружи. Ви щелкнул языком и поднял вещи, которые едва не угодили в воду. Как он и думал, ему принесли наряд для выступления.

Удивительно, но в этот раз обошлось без вульгарного блеска и ярких цветов, неуместных в этом протухшем месте. Рубашка с высоким воротником, строгие брюки и сюртук. Все безупречно черное. Лишь воротник и отвороты сюртука расшиты золотыми нитями.

К собственному удивлению, Ви одобрительно ухмыльнулся. Такой наряд ему по душе. Строго и со вкусом – идеально для вечера, который поставит точку.

Когда Ви натягивал рубашку, что-то звякнуло. Он глянул на пол и увидел тканевый мешочек. Похоже, он лежал среди вещей, но Ви его не заметил. Внутри оказались тонкие серебряные разомкнутые кольца. Один их хвостик был острым, а на другом имелось крохотное отверстие.

Серьги.

Ви высыпал их на ладонь и какое-то время смотрел на пять колец, поблескивающих в свете, что пробивался сквозь решетку окошка в двери. Ну и зачем они ему? Однако Ви быстро нашел ответ и улыбнулся собственным мыслям.

В последний раз такое хорошее настроение у него было лет в восемь, когда он еще путешествовал с матерью. Чувство эйфории и забытой радости и надежды окрыляло и толкало на необдуманные поступки. А тут… Всего-то серьги!

Ви наклонился над лужей, чтобы видеть в воде свое отражение, и поднес одну из сережек к мочке. Острый кончик царапнул кожу, а тупой холодил мочку с другой стороны. Не давая себе времени передумать или испугаться боли, Ви сжал кольцо. Паз защелкнулся одновременно с тем, как боль раскаленной иголкой прошила ухо. Ви зашипел, сжал ладони в кулаки и лишь тогда ощутил липкую кровь, что осталась на его пальцах.

Он наклонил голову, повернул в одну сторону, в другую. Боль все еще пульсировала, но Ви на нее плевал. Ему нравилось то, что он видел в отражении. Всего лишь мелочь, крохотное украшение, но с ним Ви ощущал себя иначе – более дерзко, уверенно. Он чувствовал себя обновленным. Этими физическими изменениями он будто доказывал миру и самому себе – как раньше уже не будет. Да здравствует новый мир и новый Ви!

Он решил использовать все кольца. Еще двумя он так же проколол мочку, а остальными украсил хрящ того же уха.

Когда Ви закончил, ухо было красным от крови, а руки едва заметно дрожали. Однако он смотрел на свое отражение в воде с гордой улыбкой.

* * *

Занавес поднялся под грохот торжественной музыки. В чашах у края сцены одновременно вспыхнул огонь, озаряя яркий постамент и стоящую на нем Мадам. Сегодня она выбрала ярко-зеленое платье с узкой юбкой, но широкими рукавами. Ткань переливалась в свете пламени, как павлиньи перья. Впрочем, цвет наряда неудачно контрастировал с кожей: Мадам казалась болезненно бледной. Ви поймал себя на мысли, что, возможно, ее просто мутит от страха и волнения.

Подумав об этом, он улыбнулся. Ви оставался единственным за кулисами, кто сохранял спокойствие, хоть и напускное. Пока все артисты едва ли не грызли ногти от волнения, Ви с трудом сдерживал злорадный смех… Который все же вырвался из горла, когда все пошло не по плану Мадам.

– Сегодня представления не будет! – выкрикнул кто-то из зала.

Музыканты продолжали играть, хотя Мадам едва не осела на пол.

– Стоп! – приказал тот же голос.

Мадам подала музыкантам знак. Тромбоны застонали, стихая. Чей-то смычок нервно задел струны, и те коротко взвизгнули. В повисшей тишине было слышно, как перешептываются изумленные зрители. Однако это шоу им нравилось даже больше запланированного.

– Что будет угодно уважаемому господину управляющему? – Улыбка на губах Мадам дрожала, как и вся она. Угодливый тон, игривый взгляд… Но ничто не могло скрыть панику, которая сочилась из управительницы театра. Театра, который стал кошмаром для Ви.

Но скоро он проснется. Стряхнет с себя ночной ужас и сам займет его место.

Он уже ощущал, как Изнанка Мадам меняется. Ее чувства, эмоции создавали новые грани материи, неподвластной логике и правилам этого мира. Отражение истины – вот что она такое. А каждое чувство, каждая мысль – камешек, брошенный в зеркальную водную гладь. Новый бросок – и по безупречной поверхности поползет рябь, меняя картину.

Точно так сейчас менялась Изнанка Мадам. Ее загнали в угол, и она это знала. Все худшее, что в ней было, сейчас закручивалось в смертоносный шторм. Ви стоило огромных усилий не выпустить его сейчас. Рано.

– Мадам, за пятнадцать лет существования вашего шоу его репутация была безупречна.

– Благодарю вас, мистер…

Голос из зала перебил ее на полуслове:

– Но сейчас о вашем шоу в Фирбси ходят пугающие слухи. Говорят, в подвалах вы держите демона, которого под личиной человека выводите на сцену и спускаете на невинных, неугодных театру людей. Это необходимо остановить.

Шепотки стали громче. Морщины на немолодом лице Мадам – резче. Только сейчас Ви понял, что, когда увидел свою мучительницу впервые, ее лица почти не коснулся возраст. Теперь же старость отпечаталась на нем морщинами, въевшимися в кожу, как яд – в душу этой испорченной женщины.

– Люди гибнут, Мадам. Без всяких причин.

– Мне жаль, – она абсолютно неискренне пожала плечами. – Однако не понимаю, к чему вы ведете эту беседу, мистер Эрмингтон. В моих подвалах чудовищ нет. Хотите проверить?

– Ваше чудовище стоит за кулисами, – припечатал городской управляющий, и публика изумленно охнула.

Ви показалось, будто каждый лучик света в этом зале стянулся к нему. Все взгляды были прикованы к нему. Все желали и боялись. Его.

И пускай сейчас видеть Ви могли только другие артисты и Мадам, что метнула за кулисы ошалелый взгляд, он все равно чувствовал себя королем сцены. Он гордо расправил плечи и в холодной надменности вскинул подбородок. Шагнул к границе света и тени, сцены и кулис… Но один из громил-охранников заломил Ви руки и едва не толкнул на колени.

– Куда? Мадам не объявляла твой выход.

Амбал склонился слишком близко к уху Ви. Он скривился и подумал, что проще помереть, чем продолжать терпеть вонючее дыхание, обжигающее щеку. Гадость.

– Сгинь, – процедил Ви и попытался высвободить онемевшие запястья.

– Зазнался? Чувствуешь себя красавцем среди уродов, Вильгельм?

Золотые глаза широко распахнулись. Он так давно не слышал своего настоящего имени, что сейчас оно было подобно ножу, загнанному под ребра.

– У меня есть ключи от твоей камеры, уродец. Так что только попробуй дернуться, и поплатишься этой же ночью.

Громила мерзко хмыкнул и наклонился еще ближе к Ви, опалив его лицо вонью дыхания:

– Платить будешь долго, и твои фокусы тебя не спа…

Разлом рассек медвежье тело от паха до плеча. Из него мгновенно вырвалась алая волна чего-то вязкого, упругого. Это нечто потянулось к Ви, но коснуться так и не смогло – будто напоролось на незримый барьер.

– Отродье! – заорал мужчина и кинулся на Ви, но тут же упал на колени и согнулся от невыносимой боли.

Артисты в ужасе наблюдали за вдруг развернувшейся сценой. Они не видели того, что видел Ви, и это рождало на его губах улыбку. Что бы его обидчик ни сказал, ему не поверят. И пока это Ви только на руку.

– Что там происходит? – послышалось из зала.

Ви, все еще стоя в тени кулис, обернулся. Губы сложились в улыбку, когда он увидел приближающуюся Мадам. Она была готова метать молнии: взгляд искрил злостью, но под ней читалось кое-что еще. Отчаяние.