Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

– Ах, Люсьен, вы просто ангел! – Дени покинул комнату в кардинально другом настроении, нежели два часа назад.

Глава 34. Дипломатия, брак и ненависть (ноябрь 1629)

Видимо, заседание прошло успешно, потому что Монсеньер так и сиял.

– Это неслыханно! Мишо Марийяк благосклонно отнесся к нашей итальянской экспансии! – в порыве чувств мсье Арман схватил на руки Люцифера, весь вечер пролежавшего на подоконнике, дожидаясь появления у подъезда кареты с красным султаном. Там у него была красная бархатная подушка с золотыми кистями по углам – чистить ее от шерсти было тем еще удовольствием. – Как тут мой котик?

Котик снисходительно сощурил янтарные глаза и замурлыкал, вонзая когти в алую дзимарру. «Опять затяжек наделает, – подумал я, – мало нам опрокинутых чернильниц, мало нам лапши из письма папского нунция… Если б это я сделал, меня б прибили, а этого только что под хвост не целует».

Госпожа Мари-Мадлен тоже не разделяла восторгов мсье Армана:

– Дядюшка, весь Королевский совет ждет вашего поражения, которое они считают не-из-беж-ным. Вот и не мешают вам сломить себе шею в Мантуе и Савойе.

– Чтобы получить Мантую, Габсбургам всего-то надо сомкнуть клещи: испанцам с запада и австрийцам с востока. Их совокупные вооруженные силы в три раза больше, чем можем выставить мы. Плюс Валленштейн, – отец Жозеф был серьезен как никогда. Его горящие из-под густых бровей темные глазки глядели на Монсеньера словно ожидая чуда.

– Вздор! – вскричал мсье Арман, бросая в капуцина котом. – Если у нас не хватает пушек, пусть на авансцену выходят дипломаты!

Отец Жозеф принялся гладить возмущенного Люцифера по шейке. – Выйти мы выйдем, но с каким текстом?

– С завлекательным для Габсбургов, разумеется. Есть же у них какие-то желания, кроме как вывести Францию из борьбы за гегемонию в Европе?

– У испанского короля других желаний и нет, – пожал плечами капуцин.

– Значит, обратим свой взор на австрийских Габсбургов, – Монсеньер подошел к большой карте Европы, висящей в простенке между окон, и принялся изучать восточные границы Франции. – Вот австрийский Габсбург Фердинанд Второй[24]24
  Фердинанд II – император Священной Римской империи, сторонник рекатолизации и преследования протестантов.


[Закрыть], император Священной Римской империи – у него есть какие-нибудь желания?

– Фердинанд Второй хочет, чтобы после его смерти корону унаследовал его сын, – подал из угла голос Шарпантье. – Но при выборной системе престолонаследия избиратели-курфюрсты могут и не проголосовать так, как хочет император.

– Очень странная система – выбирать себе императора! – пожал плечами Монсеньер. – Но в данной ситуации это нам на руку. Восемь курфюрстов… И с каждым можно работать, чтоб голосовал так или иначе…

– Богатая почва, – кивнул отец Жозеф, – но император еще не стар, и вопрос о престолонаследии не самая большая его проблема.

– А какая самая большая?

– Шведский король Густав Адольф[25]25
  Густав II Адольф (Снежный король, Лев Севера) – король Швеции, его правление считается одним из самых блестящих в истории страны.


[Закрыть] – самая большая проблема австрийских Габсбургов – мало того, что он протестант, так еще и щиплет их владения на севере. Хорошо так щиплет, от Померании только пух да перья летят, – высказался секретарь.

– Еще бы не щипать – мы же ему платим! – кардинал пристально вглядывался в лицо секретаря. – Что за вообще название такое – Померания! Там живые-то еще остались?

– Мало, – ответил Шарпантье. – За время военного конфликта население уменьшилось минимум в три раза.

– Неудивительно, – прокомментировал Монсеньер. – Это ведь Фердинанд Второй сказал: «Лучше пустыня, нежели страна, населенная еретиками»? Вот заставить бы его править пустыней!

– Шведский король способствует вашим желаниям, мой дорогой Арман. За миллион ливров в год.

– Не так уж много за то, что в пустыню превращают земли австрийских Габсбургов, а не Францию! – Монсеньер сложил руки на груди и перевел задумчивый взгляд с карты Европы в окно – где в ночном небе ярко горела над крышами вечерняя Венера. Люцифер забрался на подоконник и тоже поглядел в окно. После минуты совместных астрономических наблюдений мсье Арман развернулся к обществу и сообщил:

– Значит так. Отец Жозеф, вы едете к императору Фердинанду и обещаете ему все, чего он захочет. Хочет, чтобы все восемь курфюрстов проголосовали за избрание его сына императором – обещайте. Хоть единогласно, все сто процентов. Да хоть сто сорок шесть!

Хочет, чтобы шведы перестали угрожать его северным землям – обещайте! Скажите что угодно – что мы перестанем шведам платить, что Густав Адольф сошел с ума и решил перейти в католичество, что я уйду в отставку, заделаюсь магометанином, постригусь в монастырь, женюсь на Анне Австрийской или на Гастоне Орлеанском, или на обоих разом, удочерю Марию Медичи – все, что угодно! Лишь бы он отозвал свою овчарку – Валленштейна! Без Валленштейна все эти армии – как петух без головы. Отец Жозеф, заклинаю – уберите Валленштейна! Любыми средствами.

– Мой дорогой Арман, свое реноме дипломата я зарабатывал десятилетиями…

– Вот и пришло время сдать эту карту! Пожертвуем вашей репутацией, а потом, когда обман раскроется, я свалю все на вас, имейте в виду. «Я также был введен в заблуждение безупречной долголетней службой отца Жозефа и не предполагал, что он превысит пределы своих полномочий…» – Монсеньер словно диктовал будущее письмо. – Я вас даже в Бастилию посажу. На время.

– Что ж, хоть высплюсь, – усмехнулся отец Жозеф.

– Да конечно! – возразил мсье Арман. – Опять ночь напролет будете в карты дуться. И зачем я назначил комендантом Бастилии вашего старшего брата?

– Если вы преуспеете на этот раз, «святоши» из Королевского совета вам этого вовек не простят, – мрачно предрекла Мари-Мадлен.

– А что делать? Валленштейн – величайший полководец, чтобы его устранить, обычных средств недостаточно – придется достать из рукава все тузы.

Разумеется, мсье Арман преуспел. Без Валленштейна, отправленного своим патроном в отставку – лечить печень, Габсбурги ничего не смогли сделать. Крепости Казаль и Пиньероль оставались в наших руках и не собирались сдаваться, несмотря на осаду. Испанцы и австрийцы безуспешно топтались у их стен. В Казале окопался Туара! Ла-Рошельский герой, командир обороны форта Сен-Мартен, маркиз де Туара был крепким орешком, разгрызть который и Валленштейну вряд ли было под силу. Его величество Людовик умел выбирать себе фаворитов из числа храбрецов.

– Эти две твердыни – единственная преграда габсбургским клещам, – произнес Шарпантье, втыкая новую булавку в карту – рядом с кружком, обозначающим Казаль. – К осаждающим присоединился Спинола…

– Он испанец?

– Он итальянец, но служит испанскому королю. – Он взял Бреду, взял Остенде… Страшный человек.

– А Казаль не возьмет. Маркиз Туара не сдается! Он удержал Сен-Мартен перед Бэкингемом, удержит и Казаль.

– Казаль необходимо удержать, – в кабинет вошла госпожа Мари-Мадлен. – Любой ценой. Отец Жозеф сейчас играет самую серьезную партию в своей карьере.

Она подошла к Люциферу, как обычно оккупировавшему подоконник, и принялась завязывать красную ленточку ему на шею. – Красиво?

– Потрясающе! – высказался Шарпантье. – А зачем коту ленточка?

– Я же не спрашиваю вас, зачем вам невеста, – отрезала Мари-Мадлен. – Дядюшка велел повесить на Люцифера бубенчик, чтобы всегда знать, где он.

Шарпантье потупился, покраснел и быстро покинул кабинет, неловко поклонившись. Племянница Монсеньера облегченно вздохнула и уселась в кресло, повернувшись ко мне:

– Люсьен, хоть вы скажите дядюшке, что он играет с огнем. Это не-слы-хан-но – он принял от королевы-матери Малый Люксембургский дворец!

– Если королева хочет одарить своего подданного – как ей отказать? – вздохнул я, продолжая опустошать сундук с шерстяными вещами, от какового занятия меня оторвал секретарь со свежими сводками из театра военных действий.

– Это не дар. Это аванс, – мрачно объявила Мари-Мадлен. – И он его принял!

– Может, еще обойдется? – осторожно заметил я, поднося к свету драгоценную соболью безрукавку – нет ли следов моли. – Монсеньер ведь может и передумать.

– В отношении Габсбургов он не передумает, – возразила Мари-Мадлен. – Остается личный интерес, который он охотно, ради своих целей, возбуждает, но который не собирается удовлетворять. А королева-мать, после смерти своего духовного друга, кардинала Берюля, со страшной силой нуждается в утешении. Берюль умер второго октября, и уже у его гроба она строила Монсеньеру глазки.

– Кто его знает, может, Монсеньер и решит помириться.

– Пора бы ему уже определиться, иначе добром это не кончится. Мария Медичи не тот человек, что будет безропотно сносить обиды.

– Ну он же опять носит крест – ее подарок.

– Обещать – не значит жениться…

– Да что он теперь – обязан? – возмутился я. – Ну не хочет он!

– Ах, он не хочет? – взвилась Мари-Мадлен. – А я хотела выходить замуж за мсье де Комбале? Мой брак был целиком и полностью делом рук дядюшки, я вообще не хотела выходить замуж – и тем более за племянника герцога де Люиня. Дядюшке нужно было подольститься к Люиню, и мое замужество стало средством достижения цели. Ужасно, – госпожа Мари-Мадлен отвернулась к окну, предоставив мне любоваться ее профилем. – Единственная хорошая черта нашего брака – наша с мужем полная взаимность по отношению друг к другу – он интересовал меня не больше, чем я его, на протяжении всех двух лет совместной жизни.

После смерти мужа я хотела уйти в монастырь – дядюшка мне это позволил? Нет! Я живу фактически под одной с ним крышей, потому что ему так удобно, и его нимало не интересует, что я даже горничную, не говоря уже о подруге, не могу привести в обитель духовного лица! Чтобы не осквернить юбками его орлиное гнездо! А моя репутация ему без-раз-лич-на.

Я покраснел. Мне было очень жаль, что так обстояло дело, но что я мог исправить?

– Я говорю о политике с Шарпантье, о религии – с отцом Жозефом, сплетничаю о придворных – с Рошфором, потому что при дворе меня боятся и чуждаются. Те женщины, что ко мне искренне расположены, боятся королевы-матери, те, кто служат осведомительницами моего дядюшки – боятся себя выдать. Я всем чужая!

Я скоро буду ругаться, как Жюссак, плутовать в карты, как Рошфор, разбираться в лечении геморроя, как мэтр Шико и цитировать древних греков, как Шарпантье!

А дядюшка доволен. Его все устраивает, у него – чувства, которые надо уважать. А у королевы-матери, у меня, у Шарпантье, у Рошфора – да бросьте, Люсьен, все я знаю, – у нас у всех не чувства, а так – дым, мираж, фикция…

Люцифер, потянувшись, встал, мягко прыгнул ей на колени и принялся бодать ее в подбородок. Утирая слезы его пышной шерстью, она тихо сказала:

– Я ропщу не столько на тяжесть обвинений, возводимых на меня людьми, сколько на незаслуженность. Никто не знает и никогда не узнает правды…

Люцифер бросился к окну, услышав шум приближающегося кортежа: сначала появились две пары конных гвардейцев, затем карета, запряженная шестеркой гнедых – на одной лошади передней пары тоже ехал гвардеец, и затем – завершающая шестерка молодцов в красных плащах. Как говорится, кто верно служит кардиналу – тому пропуск в рай заказан.

Не знаю я, как обстоит дело с пропуском в рай, но насчет верной службы – это в точку.

Глава 35. Практики выпускников военной академии (ноябрь 1629)

Гвардейцы спешились, после этого Монсеньер вышел из кареты. Прикрываемый спереди, сзади и по бокам, он поднялся на крыльцо и зашел в двери. Внутри четверо гвардейцев отправлялись караулку, а двое провожали кардинала до поста на втором этаже, где были его личные покои.

– Дорогая племянница, я опять отправляюсь на войну! Итальянская кампания требует моего личного присутствия.

– А король? Пожалует, чтобы принять капитуляцию Савойи, не раньше?

– И прекрасно. Если его величество отбудет на войну, кто останется регентом?

– Кто кроме Марии Медичи, дядюшка? Пожалуй, пусть уж лучше его величество не покидает столицу.

Монсеньер подхватил кота, усердно бодавшего его ноги, бубенчик тихо брякнул.

– Что это? – нахмурился мсье Арман. – Словно кровь…

Он закусил губу, глядя на красную ленточку, обвивавшую шею Люцифера. – Нехорошо, нехорошо… Нужен другой цвет. Желтый, например, под цвет глаз…

– Тогда он будет выглядеть, как флаг Габсбургской монархии, дядюшка!

– И тут политика! Тогда голубую. Или белую. Как ты думаешь, Люсьен? – Монсеньер обратился ко мне.

– Белая пачкаться будет.

– О-о-о! Предоставляю решить эту проблему тебе, племянница! – он мимоходом ущипнул ее за подбородок и прошел в спальню. Мари-Мадлен залилась краской, гневно и беспомощно глядя ему вслед. – Повяжу на Люцифера голубую ленту с тремя золотыми пчелами – как вы думаете, Люсьен, Монсеньер оценит кота в цветах Урбана Восьмого[26]26
  Урбан VIII, Папа Римский, осуждал Ришелье за слишком терпимое, по его мнению, отношение к протестантам. Герб Урбана VIII – золотые пчелы на голубом.


[Закрыть]?

– Лучше только красные таблетки на желтом, – пожал я плечами, – правду говорят, что Медичи когда-то были аптекарями и «червленые шары» на их гербе – это пилюли?

– Это яд! – сверкнула глазами Мари-Мадлен, сгребла кота и удалилась.

Монсеньер лежал на кровати, закрыв глаза и массируя виски.

– Савоец решил померяться силой с Людовиком. Думает, испанцы сделают его победителем Франции! Испанцы сами себя не могут сделать победителями, куда уж Карлу-Эммануилу…

– Нашему теляти да волка забодати, – поддержал я, стягивая с него красные туфли на каблуках.

– Это не теленок, это шакал! – гневно сообщил Монсеньер, не открывая глаз. – Грабит родную внучку!

– Теперь осадой Казаля будет командовать Спинола? – осведомился я, подойдя к камину и проверяя, достаточно ли нагрелись домашние туфли Монсеньера. – Мне Дени сказал сегодня.

– Дени? – мсье Арман приподнялся на локте и воззрился на меня. – С каких это пор ты называешь его по имени?

Я старательно проверял сначала одну туфлю, потом другую – не закатил ли Люцифер внутрь бумажный шарик, которые скатывал для него мсье Арман, предпочитая использовать для этого рескрипты и буллы Папы Римского.

– Люсьен! Я жду ответа – что у вас произошло с Шарпантье?

– Ничего, Монсеньер.

– Ничего? – ого, глаза горят, меж бровей складка, рука шарит по покрывалу – кажется, дошел до кондиции.

– У меня – ничего. Это вы затеяли интрижку с секретарем, стоило мне отлучиться. Как заурядно.

Монсеньер расхохотался, откидываясь на кровать, обнажая узкую подковку ровных белых зубов.

– Я возвращал его в лоно католической церкви!

– А как же, я тоже сразу про лоно и подумал.

Отсмеявшись, Монсеньер сообщил:

– Благодаря твоей ревности я чувствую себя выпускником военной академии Плювинеля! Тогда мы с Анри де Ногарэ, старшим братом Ла Валетта, крутили интрижку одновременно с блондинкой Луизой и брюнеткой Маргаритой – и забавлялись, выясняя, кого кто больше любит. Луизе больше нравился Анри, а Маргарите – я.

– А вам? – поинтересовался я. Тут меня осенило: – А вам больше нравился Анри де Ногарэ, верно?

Монсеньер запустил в меня подушкой.

– Как давно это было… А ведь талия у меня не стала шире ни на дюйм, – он провел ладонью за поясом. – В отличие от Анри де Ногарэ.

– Он сейчас такой же толстый, как его младший брат?

– Почти. Ла Валетта трудно перегнать по части покушать.

– Ла Валетт ест за троих и крутит роман одновременно с принцессой Конде и маркизой Тремуйль, – покачал я головой. – Что-то вы из-за Шарпантье не сильно поправились.

– Это было не плотское, а духовное чувство, варвар!

– Ну а теперь вернулось плотское. Попробуйте только не поужинать – буду вам в постели «Антигону» читать. С выражением.

Разумеется, ни до какой Антигоны дело у нас не дошло. Пристально глядя мне в глаза, Монсеньер сказал:

– Люсьен, я жду вас после ужина в ротонде.

И как ни в чем не бывало предоставил мне себя кормить, раздевать, мыть – я думал, бочка получит пробоину от соприкосновения с некоей частью моей анатомии. Монсеньер делал вид, что ничего не замечает.

– Я еще зайду к мэтру Шико, будь наверху через час.

Я залез после него в бочку и несколько пришел в себя, теплая вода разнежила до того, что я поленился одеваться и отправился к себе в одной сорочке, благо идти было – только поворот миновать. Дойдя до своей комнаты, я решил прилечь и незаметно заснул.

Проснулся я от яростно пламенеющего взгляда мсье Армана, который навис над моей кроватью, как василиск. Восковая свеча сгорела почти наполовину – значит, прошло больше часа!

– Простите, – в ужасе начал было я, но взор его смягчился.

– Надо было сразу отправить вас наверх.

Я попытался встать, но он остановил, положив руку мне на бедро:

– У вас достаточно широкая кровать, милый мой. Поместимся…

– Я хочу тебя поцеловать. Я хочу вымыться. Я хочу сейчас заснуть прямо как есть и никогда не покидать тебя, – заявил Арман через час. – Что выбрать?

– Конечно, спать, – удивился я. – Отец Жозеф сейчас в Вене, а больше некому вас тревожить по ночам. Я сейчас.

Я осторожно вылез из-под него, достал чистую простыню, застелил половину кровати и перекатил туда сонного Армана. Вода в тазу, конечно, остыла, пришлось греть – я вынул из пылающего камина гладкий булыжник и бухнул его в воду. Пока я доставал полотенце, вода стала теплой, хоть и черной от золы. Намочив край, я быстро вытер им Армана, стараясь, чтобы он не заметил цвета полотенца. Он уже дремал, блаженно улыбаясь. Я вытянулся с ним рядом, прикрыл нас обоих покрывалом и уснул.

Проснулся я в одиночестве. Даже бархатный халат, и тот исчез с пола. Но осталась вода с золой, две простыни на кровати, мокрое полотенце и слабый запах яблок и лаванды. Как я теперь буду иметь дело с лавандой всю свою оставшуюся жизнь?

Я не успел ничего придумать, как зазвонил колокольчик. Торопливо плеснув водой в лицо, я отправился служить.

Монсеньер ждал меня, протягивая руку для поцелуя. Опустившись на одно колено, я вновь ощутил, как сень двойного покровительства простерлась надо мной. Пока я грел воду, мсье Арман почистил мандарин и кинул мне половину. Люцифер оскорбленно зафыркал на мандариновую кожуру и попытался ее закопать.

– Ты ничего не понимаешь, – попенял ему Монсеньер. Люцифер не внял и соскочил с кровати, задрав хвост.

Я принес воду для умывания и протянул Монсеньеру салфетку. Он молча взял меня за запястье, притянул к себе и поцеловал. Этот поцелуй не был похож на вчерашние – быстрый, яростный, неистовый, со вспышкой боли в конце – Монсеньер отпрянул, слизывая с губ кровь. – Ступай. Дальше мной займется мэтр Шико.

Решив, что в таком состоянии мне не стоит встречаться с медиком, я покинул покои Монсеньера через смежные двери. Мне показалось или я действительно увидел моль? Надо будет добавить померанцевых корок во все зимние вещи. Ах да, мы же едем на войну, я и забыл.

Глава 36. Италия и итальянцы (декабрь 1629 – 26 июля 1630)

Не зря я перетряхнул зимние вещи – после Рождества Монсеньер отправился в Италию лично командовать войсками.

Второй итальянский поход мало чем отличался для меня от первого – те же горы, тот же снег, хорошо хоть зима стояла удивительно теплая. Разве что теперь я меньше боялся за Монсеньера – война шла ему на пользу: он набирал вес, таская кирасу, много ел, лучше спал и ни разу не застудил грудь. Спертый воздух дворцов был для него вреднее.

Получив от Людовика XIII титул «заместитель короля», Монсеньер начал поход в прекрасном настроении, усугубленном добытой для своего брата Альфонса кардинальской шапкой. Альфонс, настоятель картезианского монастыря, стал отныне именоваться «кардиналом Лионским», чтобы его не путали с его великим младшим братом.

Как грустно, что мадам Сюзанна дю Плесси не дожила до этого! Она тихо и благочестиво скончалась в августе – когда я чуть не сгинул в Шато-Рено. Так что я не присутствовал на ее похоронах, и даже на могиле до сих пор не был, а ведь от госпожи дю Плесси я видел столько добра! Старый дом семьи дю Плесси кардинал оставил в качестве собственной резиденции – одной из многих, выплачивая жалованье трем слугам во главе с сильно сдавшим Фредериком Клавье, а также оставив ухаживать за садом моего батюшку. Матушка потребовала, чтобы с ними теперь жила моя сестра Мадлен, белошвейка, со своим мужем Жаком Дюпре и младшей дочерью Коринной. Навестив родителей после Ла-Рошельской кампании, я больше у них не был. После Италии обязательно навещу, пусть мсье Арман хоть роту гвардейцев со мной отправляет, если боится.

В эту кампанию Монсеньер редко надевал кирасу, больше уповая на дипломатию, а не на артиллерию.

В тот день он тоже не стал надевать кирасу на красный камзол – тот, в котором Монсеньер выиграл Ла-Рошельскую кампанию – только разрезы с отделкой из черного атласа я по новейшей моде обшил пуговицами из полированного гагата – сорок штук! Тяжелая шпага, перевязь из позолоченной кордовской кожи, широкий кружевной воротник, узкие черные ботфорты – о его сане свидетельствует лишь черная кардинальская шляпа. И, конечно, крест, подаренный королевой-матерью – его концы украшены особенно крупными рубинами, так полыхающими в лучах альпийского солнца, что по стенам кареты несутся багряные сполохи.

Собеседник Монсеньера тоже носит наперсный крест, но гораздо более скромный – с пятью фиолетовыми аметистами – под цвет перчаток, пилеолуса и широкого пояса, обхватывающего черную шелковую сутану. Рука синьора Мазарини держится за крест, как рука Шарпантье – за угол воротника. Кружево очень пошло бы синьору Мазарини – сделало бы его по-итальянски смазливое лицо – правильные черты, большие влажные карие глаза, крошечные усики, пышные каштановые кудри – броско-красивым. У меня мелькает мысль – не потому ли дипломат Папы Римского и не носит кружев?

Лицо синьора обращено в мою сторону, но глаза не видят слугу, а обращены куда-то в неведомые мне дали, выражение лица бесстрастное, но стискиваемый крест выдает волнение – да еще шея: кадык так и ходит по белому горлу. Голос у него глубокий, вкрадчивый, кошачий – не то что иерихонская труба Монсеньера.

– Гений вашего преосвященства без труда разглядит преимущества мира…

– Будь я слеп или безумен, я все равно не предложил бы государю условия мира, при котором Пиньероль вернется герцогу Савойскому! Крепость останется нашей. Это гарантия безопасности.

– Такой шаг поразил бы весь христианский мир…

– Я здесь не для того, чтобы поражать христианский мир! – сверкают глаза Ришелье.

– А для того чтобы служить королю Франции – но не является ли мир со Святым Престолом лучшей услугой королю?

– Оставим это! – вопреки тону в голосе грудные нотки, ресницы ходят вверх-вниз, резко двигаются плечи.

– Ваше преосвященство позволит говорить с ним как с отцом?.. – глаза итальянца останавливаются, рука замирает на кресте.

– Разумеется, – губы Монсеньера чуть выпячены – польщен и насторожен.

– Ничто не заставит меня нарушить инструкции. Я не смог бы действовать им вопреки…

– Но? – глаза мсье Армана горят не хуже рубинов.

– Я чувствую вашу правоту. Волею судеб я, итальянец на испанской службе, готов встать на вашу сторону.

– У вас, итальянцев, на все есть ответ! – улыбка кардинала откровенно триумфальна. Солнечный свет бьет в рубины, карета залита пурпурным заревом.

Крест перекосился – цепочка зацепилась за пуговицу сутаны, но синьор Мазарини не поправляет его, занятый прощанием с Монсеньером. Аккуратно закрыв дверцу кареты, он вскидывает руку в каком-то военном салюте, а потом смотрит вслед и еще раз салютует, стоя в стремительно сужающейся перспективе узких кривых улочек – на козлах Жюссак, и гонит во весь опор, предоставляя другим участникам движения распластываться по стенам домов либо отшатываться в зияющие пасти подворотен.

– Что за фрукт? – сплевывает Жюссак, стараясь попасть в дохлую крысу, венчающую груду отбросов на краю переполненной сточной канавы.

– Мазарини, дипломат Папы Римского.

– Дипломат? Да от него за лье несет пехотой. Наверняка служил в армии прежде чем влезть в сутану.

– От него несет мандаринами, – замечаю я. – Вся карета пропахла.

– Отсыпь малость, – кривится Жюссак. – А то я готов радоваться куче свежего дерьма – без орнамента в виде гнилых фруктов, лазаретного гноя и рыбьих кишок.

Я понимаю Жюссака. Монсеньер уже извел годовой запас яблочной помады, и даже мэтр Шико не мог помочь, так как остался без ингредиентов – все связи нарушила война, так что оставалось ждать нарочного со старыми запасами от Мари-Мадлен, а пока что я капал на носовые платки Монсеньера лавандовой водой, отчего у меня подкашивались ноги и мысли принимали самое неподходящее направление. Монсеньер, впервые получив надушенный лавандой платок, сначала озадаченно воздел брови, а потом, потрепав меня по волосам, спрятал за платком улыбку.

– Достали эти итальяшки! – бушует Жюссак. – Чумы на них нет!

Я торопливо осеняю себя крестным знамением – чума незримо бродит по этим узким улочкам, слоняясь от прошлого к будущему – у меня нехорошее предчувствие, разделяемое и мэтром Шико: «Там, где война – там скученность, где скученность – там грязь, где грязь – там эпидемии». Мне слышатся стоны умирающих, чудится запах горящей смолы и неубранных тел, извергающих потоки крови, гноя, рвоты и дерьма – и я боюсь, что вижу картины не вчерашнего дня, а завтрашнего.

– Тут красиво, – возражаю я, но лениво: ждать Монсеньера приходится подолгу, а разговоры с Жюссаком сводятся к выслушиванию его гневных монологов, посвященных недостаткам Италии и итальянцев.

– Да ты глянь, как он в карауле стоит! Спит на ходу, небось первогодок, остальные в караулке вино хлещут. А как тут не пить, когда харчи – одно гнилье! А мушкет, ты посмотри, у него мушкет за поясом – спереди! Наверняка не заряжен. А если заряжен, он себе яйца отстрелит как пить дать, когда из-за пояса потянет. Вояки… – он опять плюет, словно стараясь переплюнуть площадь Сорделло и достать тщедушного солдатика у входа в палаццо Дукале – резиденцию Марии Гонзага и ее мужа Карла Неверского. Стены из коричневого камня наводят на меня необъяснимую тоску, так же как и остроконечные арки крытой галереи первого этажа – словно отраженные базиликой Святой Барбары, на колокольню которой я опять крещусь, пытаясь унять беспокойство.

– Итальянцы не вояки, – резюмирует Жюссак. – Что здешние, что венецианские.

– А Спинола? – возражаю я. – Осадой Казаля командует итальянец.

– Да какой он итальянец? – кипятится Жюссак. – Столько лет на службе испанского короля – он давно стал испанцем! Хотя нашего маркиза Туара из Казаля не выбить ни испанцам, ни австрийцам, ни черту в ступе! Да чтоб его черти и побрали, этого Спинолу! В самом скором времени. И герцога Савойского заодно – Карла, мать его, Эммануила!

– Сегодня наши Дуару форсируют, – сообщаю я. – Идем на Турин.

– Опять ночной марш-бросок, – кривится Жюссак. – Тебе-то хорошо – в карете выспишься, а я на козлах всю задницу отбил!

– Подушку дать?

– А давай. Не знаю как до Турина, а до Пиньероля мы завтра точно доберемся. Там и выспимся – осада уже столько времени тянется, вряд ли Монсеньер за неделю ее снимет.

Однако тут Жюссак ошибся – осаду Пиньероля Монсеньер снял именно за неделю.

Наши войска били Савойца так успешно, что его величество пожелал лично возглавить победоносное продвижение. Жаль только, что регентшей в Париже он оставил Марию Медичи, так как Монсеньер не мог прервать свои поездки по Италии, встречаясь то с имперцами, то с испанцами, то с венецианцами, которым он поручил охрану Мантуи после того как наши основные силы двинулись на Турин, то с отцом Жозефом – страшно исхудавшим, но довольным.

– Мой дорогой Арман, разумно ли оставлять Мантую без французского гарнизона? – капуцин без лишних слов взял быка за рога, едва войдя в комнату, на одну ночь удостоенную чести служить Монсеньеру кабинетом по пути из Мантуи в Гренобль.

– Надо бить Савойца, пока судьба обратилась к нам лицом! – пылко воскликнул Монсеньер.

– Как лицу духовному, не лучше ли вам называть судьбу Божьим промыслом? – заметил отец Жозеф, но Монсеньер предпочел проигнорировать мягкий упрек друга.

– Мантую защищают вооруженные силы Венецианской республики. Чтобы добить Карла-Эммануила Савойского в его логове, нам нужен каждый полк. Его величество хочет стремительной победы, не мне вам объяснять… К тому же нам надо как-то его умаслить, чтобы он подписал наш союзнический договор с Нидерландами. Пусть бьет католиков и дружит с протестантами – если все это происходит не внутри страны, а за ее пределами.

– Хорошо, Арман, я соглашусь с вашей логикой. Надо заканчивать эту кампанию, воевать в такую жару чревато эпидемией. Я прямо чувствую, как миазмы носятся в воздухе, – удрученно сказал капуцин. – Жнец заканчивает точить косу, Арман, берегите себя, заклинаю.

– После Гренобля я планирую вернуться в Париж, – заверил кардинал. – Мазарини – толковый молодой дипломат, он обещал уломать Папу встать на нашу сторону, и я преисполнен надежд на то, что он это сделает.

– Мазарини… – задумался капуцин. – Джулио? Секретарь папского нунция в Милане? Талантливый молодой человек, очень талантливый: быстрый ум, такт, хватка…

– Я рад, что наши мнения совпадают, – довольно отозвался мсье Арман. – Что такое? – повернулся он на грохот: я выронил приборы, собирая со стола после ужина, и они со звоном раскатились по плиточному полу. О коврах в этом горном селении, похоже, не слыхивали.

– Устал? Скоро, скоро мы будем в Париже, – подойдя ко мне, на коленях собирающему ножи и вилки, Монсеньер ободряюще сжал мое плечо. Отец Жозеф даже не стал закатывать глаз, и я понял, насколько он устал.

Едва я успел проследить, как в Пале-Кардиналь заносят последний дорожный сундук – из кабинета Монсеньера раздался такой рев, словно там кого-то резали. Безансон и Дальбер, не дожидаясь приказа, пулей вылетели из гардеробной.

– Канальи! – рычал Монсеньер, швыряя на стол желтый листок срочной депеши. – Бастарды! Гнусное республиканское отродье! Торгаши! – Шляпа, сброшенная яростной рукой, едва не угодила в камин, я еле успел ее подхватить – белое страусовое перо уже закудрявилось от жара. Монсеньер тут же запустил в меня перевязью, не отстегнув даже шпагу. Я поймал ее на лету, получив в лоб эфесом.

– Шлюхины дети! – я еще не слышал, чтобы мсье Арман так ругался. Его тирада уступала выступлению Шарля Филиберта по затейливости выражений, но превосходила по ярости. Задранный при сдирании перевязи воротник стоял дыбом, усы торчком, волосы во все стороны. – Они сдали Мантую имперцам!

Он рванул воротник с такой силой, что льняное кружево лопнуло как паутинка:

– Сдали прекрасно укрепленную крепость с трехлетним запасом пороха и провианта! Зачем Карл Неверский надел корону, зачем? Надо было сразу аннексировать этот суверенитет в пользу Франции, не дожидаясь резни, погрома и эпидемии!

– Чума? – отважился я спросить.

– Чума! Имперцы принесли чуму из Милана, теперь она свирепствует в Мантуе и доберется до Савойи. Как, как можно было просрать такую крепость, как Мантуя? Ее бастионы уступают только ла-рошельским, и то ненамного. Я слишком доверился этому вырожденцу из младшей ветви Гонзага!