Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"
Глава 55. Сен-Мар (1637)
Не только Мари-Мадлен страдала в разлуке – шведский канцлер Оксеншерна отозвал на родину посла Якоба Деларди. В преддверии разлуки Рошфор ни одной ночи не провел под крышей Пале-Кардиналя и напоминал мартовского кота дикими глазами, худобой и царапинами на шее.
После отъезда Деларди Рошфор рвался в Швецию, но дипломатические отношения между нашими державами утратили то согласие, что было при жизни Северного льва. Монсеньер на мое робкое сочувствие графу отозвался в том духе, что наконец-то его перестанут изводить пачулями. Про себя я от души пожелал новому шведскому послу неистовой любви к сандалу – этот запах кардинал переносил еще хуже.
В отличие от Комбалетты, чья переписка с Ла Валеттом существенно увеличила вес почтовых отправлений Пале-Кардиналя, Деларди ни разу не написал Рошфору, и тот, после краткого затишья, с неистовым пылом устремился в сомнительные приключения, даруемые вечерними прогулками в Люксембургском саду.
Я еще два раза штопал его платье, причем прореха в области печени меня серьезно напугала.
– А что мне – молиться? – оскалил он зубы в горькой усмешке, так не вяжущейся с его красивым, до сей поры всегда победительным обликом.
– Так и истаскаться недолго, – процедил Жюссак, красивым ударом загоняя в шар лузу через все сукно. – Кругом один сифилис.
– А, двум смертям не бывать! – махнул рукой Рошфор. – Или кто-то себе два века намерил?
– Жениться вам надо, граф, – тщательно натерев кий, Жюссак стряхнул с манжет мел и продолжил бомбардировку. – Чтобы кто-то о вас заботился, чтобы родная душа появилась.
– Из меня муж – как из репы мортира. И вообще – из гарема выхода нет. Только на тот свет, вперед ногами, – Рошфор понуро свесил голову, облокотясь о бортик.
– Ну Дени же женат. За последний год аж два раза дома ночевал. Впору Шампаню заказывать портрет – чтоб дочка отца не забыла.
– Антуанетта забыть не даст – она мужа обожает. Идеальный брак – живет себе в свое удовольствие за книгами, а он – в свое, у ног Монсеньера.
– Где ж я такую найду? – пожал плечами Рошфор. – Антуанетта на меня бы и не посмотрела – я ж Эсхила от Буаробера не отличу. Видно, судьба мне бобылем жить… И вообще – кто бы говорил! Вы, Франсуа, тоже не спешите связывать себя узами брака, как я погляжу.
– Не так все просто, – насупился Жюссак, виновато глянув в мою сторону. Я знал, что он кружит вокруг Коринны, но не имел представления, насколько далеко у них все зашло. Чтобы дворянину жениться на простолюдинке, следовало выдержать немало неприятных испытаний, но главным препятствием была ревность Монсеньера – похоже, он утратил способность делиться расположением людей, входящих в его ближний круг, всецело претендуя на все время и все силы своего окружения.
Его отношение к Урбану VIII после отзыва Мазарини в Рим переросло из неприязни в ненависть, он даже добился от короля сокращения Папской пребенды, уменьшив размер ежегодных выплат Ватикану на двести тысяч ливров – что уж говорить о простых смертных.
– Что мне – плетью себя истязать, как отец Жозеф? Или с лакеем забавляться – как этот гаер? Так лакеи не мои, а Монсеньера – он стоит на страже их неприкосновенности…
Буаробер, действительно, нанял себе слугу – молоденького и хорошенького, как картинка – и громогласно оповестил об этом весь Пале-Кардиналь, вызвав брезгливую гримасу Мари-Мадлен, снисходительную – у Монсеньера, и вздох облегчения – у Дальбера и Огюстена Клавье.
– Ступайте в монастырь, как его величество, – высказался я. – Он каждую неделю навещает Луизу де Лафайет, и уверяет, что никогда не чувствовал себя ближе к Богу.
– Если б Деларди ушел в монастырь, я бы так и сделал, – хмыкнул Рошфор. – Но он ведет жизнь отнюдь не монашескую, отнюдь…
Я не мог удержаться от цитаты.
– Опять «Сид»! – застонал Рошфор.
– Мне слаще всех надежд – знать, что надежды нет! – граф отшвырнул кий и взялся за голову обеими руками. – Корнель слишком пропитался здешней атмосферой! Чтоб ему не появиться у нас раньше – во времена Шатонёфа или после взятия Ла-Рошели?
– Или после аннексии Шато-Рено, – поддержал его Жюссак. – Или после договора в Кераско, когда в первый раз сюда, в Рюэль, на лето поехали…
– Что, так заметно было? – я был и польщен, и смущен.
– А то! Глаза горят, губы горят, а от ваших взглядов друг на друга, как сейчас помню, стоит у всех на пару лье в окружности, – Жюссак мечтательно посмотрел в окно.
– Да, были времена… – я тоже смотрю из окна на фонтаны, огорчаясь, что не увижу там Монсеньера под сенью струй – который день он проводит лежа.
– А что медики говорят? – в который раз спрашивает Рошфор.
– Мэтр Шико твердит про хорошее сердце и про Амьен, а Ситуа – пугается и предлагает опий.
– Привыкнет еще, – вздыхает Жюссак. – Взяли моду опием лечить…
– Это все Бувар – лекарь его величества. Он считает мандрагору архаизмом.
– Чем? – морщится Жюссак.
– Устаревшим средством. С таким геморроем, как у его величества и у Монсеньера, мандрагоре не справиться.
– Ну да, а от клистиров и опия, они, конечно, прямо как новенькие… – Рошфор щелчком сбивает с рукава мел и тихо, задумчиво декламирует:
– Смири, смири в себе, Химена, эту боль
И сердце к твердости в несчастье приневоль.
Сменится тишиной случайное ненастье,
Лишь беглым облаком твое затмилось счастье…
– Химе-е-ена… – ворчит Жюссак, но я не обращаю на него внимания, вторя Рошфору:
– И не на долгий срок оно отдалено!
– Мне в этой горести надежды не дано! – мрачная Мари-Мадлен вступает в бильярдную. – Люсьен, это ты опять взял моего «Сида»? Купи уже себе экземпляр и не таскай мой!
– Ваша милость, я не брал! Это Монсеньер велел Шарпантье ему читать, после депеш из Перигора о восстании кроканов.
– Этих мерзавцев еще не перевешали? – хмурится Жюссак. – Эх, меня там нет…
– Скоро перевешают – старый герцог Эпернон добился приезда своего среднего сына из Страны басков – чтобы тот помог подавить восстание в родной вотчине. Против артиллерии крестьяне бессильны.
– Сомнительная честь – прослыть победителем босяков, – пожимает плечами Рошфор. – То ли дело наш Луи – взял Ландреси и Мобеж! Простите, Мари-Мадлен, – ваш Луи. Он перепугал самого кардинала-инфанта, который теперь трепещет, как бы младший Ла Валетт не вторгся в Нидерланды. Луи – истинный Сид нашего времени!
– Боюсь, Шарль Сезар, литературные аллюзии заведут вас слишком далеко, – покачала головой Комбалетта. – Слишком много претендентов на роль графа Гормаса. А тебя, Люсьен, зовет Монсеньер.
– Кстати, чья партия? Я на новенького, – удаляясь, слышу я. Значит, до ужина бильярдная занята. Где бы мне поговорить с отцом Жозефом?
Но сначала мне нужно к Монсеньеру – время ежедневного массажа. Ситуа – тихий, молчаливый, похожий на монаха молодой медик – велел растирать Монсеньера в те дни, когда он лежит – чтобы избегать застоя крови и лимфы.
– Зачем мне второй медик? Зачем мне вообще кто-то кроме вас? – негодовал Арман, узнав, что мэтр Шико нашел коллегу в деле поддержания здоровья его высокопреосвященства.
– Затем, что я не вечен, Монсеньер. Мне уже шестьдесят пять, и я должен подготовить преемника, успеть ввести его в курс, – ласково, но твердо повторял мэтр Шико. – Жозеф Ситуа – лучший студент курса в Болонском университете, особо отмеченный деканом – учеником самого Амбруаза Паре. Ситуа изучал работы Авиценны, сведущ в лечении болезней кроветворения.
– Учился в Болонье?
– Вы же знаете, медицинский факультет Сорбонны в настоящее время представляет собой сборище схоластов…
– Я реформирую Сорбонну. Вот только прогоним за Рейн кардинала-инфанта.
– Разумеется, Монсеньер, а мэтр Ситуа поможет вам в ваших трудах. Тем более что он вам обязан – пятнадцать лет назад вы остановили разбирательство по поводу скандала из-за его открывшейся связи с молодым монахом-доминиканцем…
Так у нас появился мэтр Ситуа – больше всего похожий на Россиньоля образом жизни, в основном протекающей в лаборатории, куда он постепенно перетаскал из библиотеки все медицинские книги, после чего перестал появляться где-либо еще, кроме спальни Монсеньера.
Я вхожу в кабинет, и Монсеньер отпускает Шарпантье. Закрываю окно, вдохнув полной грудью напоенный июльской жарой воздух. Снимаю с Монсеньера халат, рубашку и принимаюсь за массаж. Главное – случайно не задеть намечающийся гнойник. Нет, новых нет, только те, что на руках и на правом плече. Меня поражает, как обладающий крайней чувствительностью Арман – от неожиданной боли он взвивается, часто не в силах удержаться от вскрика – даже если вдруг Мими или Пюизет зацепят его загнутым когтем – и он же, не дрогнув ни одним мускулом, выносит любую боль, если включил ее в круг своего ожидания.
Он молча терпит вскрытие абсцессов, перевязки, повторную чистку ран, прижигание геморроидальных узлов – чаще всего отказываясь от опия, к радости мэтра Шико, который продолжает опасаться появления падучей. Я думаю, Арман без звука вынес бы хоть ампутацию – еще и не прерывая диктовки особо ядовитого письма Урбану или герцогу Эпернону – с вопросом, когда в его губернаторстве прекратится бунт босяков.
Какой же он худой! Все ребра на спине наперечет. Хотя зимой было хуже. Кожа под моими ладонями испещрена шрамами от вскрытых гнойников – особенно много их на плечах и спине – но по-прежнему нежна, а рубцовая ткань напоминает на ощупь парчу.
– Арман, не надо.
– Я слышу, как ты задышал.
– Ну и что. Я не хочу без тебя.
– Опять ты за свое. Зря, что ли, у меня сегодня правая рука без бинтов? Иди ко мне.
– Арман…
– Дай салфетку.
– … М-м-м… Арман… Так и съел бы тебя всего…
– Вместе со всем дерьмом?
– Даже вместе с волосами… Да и сколько в тебе того дерьма после ежедневных клистиров?
– Поверь, хватает – сам удивляюсь. И что ты разлегся? Давай халат и зови Шарпантье – писать новому императору Фердинанду Третьему.
Новый император Священной Римской империи куда покладистей своего отца – не заявляет, что предпочтет править пустыней, нежели протестантами, не заикается о реституции владений Католической церкви – словом, признал новый порядок.
В немалой степени этому поспособствовало взятие Корби в прошлом ноябре.
Я часто вспоминал осаду, ведь Корби стал первым городом, взятым Ришелье в совершенно неподходящем состоянии здоровья.
Никто не произнес этого вслух, но падение Корби стало весьма символичным: Гастон Орлеанский – глава Пикардийской армии – не смог взять занятую испанцами крепость, не смог взять Корби и король, проводивший в седле по двенадцать часов и четырежды попадавший под артиллерийский обстрел.
Наконец, сначала уехал в Блуа Гастон, а через неделю вернулся в Париж Людовик. Монсеньер вздохнул спокойно, собрал маршалов и заявил:
– Осада мне надоела. Будем штурмовать.
– Да, ваше высокопреосвященство! – обрадовался маршал Шатильон. – Не Бог весть какие тут укрепления – не Ла-Рошель и даже не Бреда.
– А почему нельзя было штурмовать раньше? – спросил я Шарпантье. – Надоело тут торчать, не май месяц.
– Чтобы Людовик полез лично брать ворота? – с горечью спросил Монсеньор, входя в палатку. – Нет уж, если он себя не бережет – то поберегу его я.
– А что за Бреда? – услышанное на совете не давало мне покоя. – Это та знаменитая крепость, которую взял Спинола?
– О да… – мечтательно зажмурился Монсеньер. – Лучшие в мире фортификационные сооружения: все ворота обстреливаются со стен, подходы защищены двойным редутом, у защитников прекрасный обзор, равелины, багинеты – к стенам не подойти.
– А как же тогда ее взяли – сначала голландцы, а потом опять испанцы?
– Как всегда, – ласково улыбнулся Монсеньер. – Хитростью. Большинство крепостей берутся хитростью, подкупом и голодом. К штурму прибегают в крайнем случае. Сначала голландцы проникли в крепость на барже в куче торфа и ночью вырезали сорок человек, а потом… Строго говоря, заслуга взятия Бреды принадлежит испанскому Россиньолю.
Шифровальщик учтиво поклонился.
– Спинола не знал, сколько провизии в крепости и уже хотел снять осаду, но тут защитники начали переговоры со своим подкреплением, безуспешно пытавшимся пробиться к стенам – они использовали световые семафоры, – раскачиваясь с носка на пятку, заговорил Россиньоль. – Сигналы удалось дешифровать – оказывается, провизии осталось всего на неделю. Спинола предложил голландцам милостивую капитуляцию – и Бреда пала. А он уже готов был бесславно оставить неприступные стены.
– Кардиналу-инфанту тоже не с руки сидеть в Корби отрезанному от всех и ждать, пока в городе не кончатся крысы. Я послал ему условия – что гарнизону будет позволено уйти, с оружием и знаменами – не думаю, что у Шатильона возникнут трудности со штурмом.
Трудность возникла после штурма – Монсеньер не смог сесть на коня.
– Что за вздор! – бушевал он. – Я прекрасно выдержу час в седле.
– Только через мой труп, – заявил мэтр Шико. – Я еле остановил кровотечение!
Накануне Монсеньер проводил рекогносцировку, и от лопнувшего геморроидального узла кровью пропитались не только штаны, но и седло, и даже вальтрап.
– Я как никогда оценил преимущества красного одеяния… – падая нам на руки, сообщил Монсеньер. Мне пришлось добавить в микстуру мэтра Шико изрядную щепотку матушкиного порошка – только тогда кровотечение унялось.
Так что белый Алкид – сын Ахилла и Алкмены – напрасно ждал седока, чтобы внести его в крепость на своей широкой спине: Монсеньер въехал в покоренный Корби в карете.
– Корби взят! Корби отбит у испанцев! Галлас бежит за Рейн! Победа! Победа! Да здравствует король! Да здравствует кардинал! – какой контраст являли улицы ноябрьского Парижа по сравнению с летними…
Так что у Монсеньера осталось время на театр. «Сида» я смотрел три раза в Лувре и два – в Пале-Кардинале, после чего, к собственному удивлению, взял у Комбалетты книгу и прочитал. Что-то было в этом невысоком, некрасивом, несмелом человеке – Пьер Корнель сумел совершить нечто изумительно прекрасное, чему суждено было, как все чувствовали, пережить автора и остаться в веках. Как обманчива бывает внешность!
– Монсеньер, – на Дени было жалко смотреть – он чуть ли не в первый раз в жизни возразил кардиналу, – вам не кажется, что Академия несправедлива к Корнелю?
– Не кажется, – покосился на него Монсеньер, отрываясь от доклада академиков. – Хорошо изложено. Хорошо, но стоит бросить несколько цветов – свяжитесь с Академией, Шарпантье.
– Хорошо, Монсеньер, – подчеркнуто покорным голосом сказал Дени, не поднимая глаз.
– Я дал Корнелю пенсион! Я дал ему дворянство! – повысил голос Арман, отшвыривая доклад. – В конце концов, он останется в вечности – пусть поможет остаться там и нескольким академикам.
– Кто опять взял моего «Сида»? – донесся из коридора возмущенный голос Комбалетты. – Я лишь на минуту отвлеклась на почту – книги нет! Люсьен, это ты взял?
– Нет, ваша милость – у меня теперь свой есть, мне Коринна купила, – я вынул из-за пояса и показал ей тонкую тетрадь с пьесой.
– Да что бы вы все делали без племянниц… – оглядывая кабинет, произнесла Мари-Мадлен. – А вот он где!
Пожимая плечами, из-за портьеры показался Буаробер, протягивая Комбалетте «Сида»:
– После прочтения этого труда мне открылась истина… Воздержание. Воздержание… Воздержание!
– В Лувре «Сида» играли три раза. Я понимаю, дядюшка, почему вы решили поставить заслон этой апологии отказа от всех земных желаний.
– Я знал, что буду неверно истолкован, – с видом мученика произнес Монсеньер. – Что мне еще сделать для появления дофина, что? Если ни Мари Отфор, ни Луиза Лафайет ничуть не поспособствовали возникновению у его величества плотских побуждений?
– У королевы была беременность, так трагически завершившаяся выкидышем – и тогдашний фаворит короля отнюдь не помешал Луи осуществить свой долг перед страной, – заметил Шарпантье.
– Нужна свежая кровь. Есть у вас на примете молодой блондин из подходящей семьи? – спросила Мари-Мадлен. – При дворе король всех видел и никого не хочет.
– Блондин? – Монсеньер взялся за бородку. – Анри Сен-Мар, второй сын покойного маршала Эффиа, заканчивает военную академию…
– Прекрасно! Сколько ему?
– Семнадцать.
Сен-Мар появился в Рюэле через неделю.
Во весь опор промчавшись по двору, он почти бегом кинулся в двери, немного притормозив, кажется, только перед кабинетом.
– Анри Куафье де Рюзе Д’Эффиа, маркиз де Сен-Мар!
Обладатель столь пышного титула склонился в глубоком поклоне, стремительно выпрямился и уставился на Монсеньера темно-серыми, как кружочки платины, глазами.
Светлые вихры надо лбом, высокие скулы, блестящая от пота верхняя губа, еще незнакомая с бритвой, слегка косящий взгляд – Анри смотрел всегда в упор, настойчиво и решительно, но легкая косинка придавала его взгляду оттенок нарушенного обещания – ни один собеседник не мог завладеть им полностью.
– Я счастлив служить вашему высокопреосвященству! – выпалил гость.
– Подойди, Анри, – ласково произнес Монсеньер. – Дай-ка я тебя рассмотрю.
Два широких шага, твердо грохочущие каблуки – Монсеньер обхватил голову Сен-Мара и повернул к свету.
– Вылитый отец… – прошептал кардинал. – Твой отец, Анри, был мне хорошим другом, и я сделаю все для его сына.
– Благодарю, ваше высокопреосвященство! – слегка отстранившись, чтобы не смотреть на кардинала снизу вверх, выпалил Анри. – Я буду счастлив служить вам так же верно, как и мой отец!
– Я зачислил тебя в роту королевских мушкетеров, – Монсеньер протянул Сен-Мару приказ, поданный Шарпантье.
– Не ваших гвардейцев?
– Ты нужнее мне в окружении его величества, Анри. Помни: первейший долг дворянина – служить своему королю. Во всем. Служи его величеству и будь предан мне – и ты высоко взлетишь, мой мальчик.
– Да, ваше высокопреосвященство! Моя мать говорит мне то же самое. Я счастлив преданно служить вам! – тряхнул кудрями Анри.
– Я слышал, ты превосходный фехтовальщик, – сказал Монсеньер. – Ректор военной академии мсье Бенджамен писал мне, что ты лучший на курсе по верховой езде и владению шпагой.
– Да, ваше высокопреосвященство! – глаза Анри вспыхнули.
– Продемонстрируйте мне что-нибудь из своих умений, – протягивая ему тренировочную шпагу, попросил Монсеньер.
На миг у меня мелькнула мысль, что в пару Сен-Мару встанет сам кардинал – у Анри, вероятно, тоже – он не успел скрыть недоумение, вздернувшее ему брови, но вперед, салютуя клинком, уже вышел Рошфор.
Я отступил за письменный стол, продолжая полировать крышку «Великолепного часослова герцога Беррийского» – недавний подарок Мазарини, присланный с нарочным.
Противники скрестили шпаги. Быстрый обмен ударами – Анри спасла гибкость – он чуть не прижал затылок к пяткам, уходя от свистнувшего клинка. И перешел в наступление – я не уследил, какой из ударов лишил Рошфора шпаги и когда Сен-Мар, даже не участивший вздохи, приставил к его горлу острие.
– Превосходно, – промурлыкал Монсеньер, хватая на руки трехцветную пушистую Газетту. – Превосходно, мой мальчик. Ступайте служить. Помните – я ваш друг и всегда рад вашему визиту.
– Благодарю, ваше высокопреосвященство! – припав на колено, визитер поцеловал перстень кардинала и стремительно вышел.
– Что скажете? – почесывая Газетту за ухом, спросил Монсеньер, провожая глазами Сен-Мара, пославшего коня в галоп сразу за воротами Рюэля.
– Очень красив, – пожала плечами Комбалетта. – И очень глуп.
– Очень храбр, – заметил Жюссак. – Фехтует так, будто по яйцам никогда не получал – весь нижний ярус открыт.
– Может, и не получал, – сказал Рошфор, утирая вспотевшие виски. – Всеобщий любимчик.
– Королю подойдет, – высказался я. – Может быть, его величество начнет носить сложные цвета.
Мне очень понравился наряд Сен-Мара: золотисто-зеленая тафта вкупе с болотно-зеленым оттенком кружева на воротнике и перьев на шляпе. Выбор цветов придавал его облику утонченность, какую редко можно встретить в столь юном возрасте и при столь пылком нраве.
Глава 56. Радости плоти
– Ну и чего мы добились? – уныло вопрошал Монсеньер, – Прошло почти полгода, а Людовик Сен-Мара даже не заметил.
– Дядюшка, король не может знать всех своих мушкетеров, – урезонивала его Комбалетта.
– Я сделал его ротным командиром!
– Одним из многих, – пожала плечами племянница. – Вот если бы дать ему какую-нибудь должность при дворе…
– Для того чтобы получить должность, он должен чем-то отличиться! А что мы знаем об этом юноше? Никаких подвигов за ним не значится.
– Но вы же сами запретили дуэли…
– А других занятий нет? Кроме дуэлей у молодого человека из хорошей семьи и на хорошей службе нет способов себя проявить?
– Дядюшка, ну не посещать же ему салон мадам Рамбуйе! Его конь – и тот больше смыслит в изящной словесности.
– Ну чем-то же занимается в свободное от службы время?
– В полку его любят, так что он с приятелями немножко кутит, немножко играет и очень, очень хорошо принят у Марион Делорм.
– Действительно, что еще молодому человеку надобно для счастья? Долгов у него много?
– Немного. Большую часть жалованья и денег, что присылает ему мать, он тратит на свой гардероб.
– А Марион Делорм? Она весьма недешево обходится своим поклонникам!
– Сен-Мар, дядюшка, – из тех счастливчиков, кому не приходится платить за любовь.
– Совершенно беспросветная ситуация, племянница. Ума не приложу, что же нам делать. У меня Галлас опять пошел в наступление, крестьяне в Оверни бунтуют, надо снова повышать налоги – а для кого я распинаюсь? Для Гастона Орлеанского? И его возможного будущего сына? Для дома Конде? Кому все это достанется? – Монсеньер свесил голову и взялся за виски. – Ничего нельзя поручить другим. Не сделаешь сам – не сделает никто…
– Что вы имеете в виду? – заинтересовалась Мари-Мадлен. Шарпантье прекратил писать, и даже Россиньоль блеснул очками, оторвавшись от испанской шифровки.
– Завербовать Марион Делорм, разумеется! – Монсеньер обвел кондотту удивленным взглядом. – А вы о чем подумали?
– Марион Делорм? Эту потаскушку с площади Руаяль? – как ни странно, наиболее гневный отклик идея пригласить знаменитую куртизанку в Рюэль вызвала у мажордома. – Ноги ее не будет в доме!
– Собственно говоря, Монсеньер пригласил ее прогуляться по парку и полюбоваться фонтанами… – мне хотелось хоть чем-то утешить Огюстена. – Про дом речи не было.
– Да, но приказано пригласить музыкантов и сопровождать променад приятной музыкой духовых и струнных! – продолжал кипеть Огюстен. – И подать фрукты и вино! Она же куртизанка!
– Значит, подайте шампанское, – пожал я плечами.
Про Марион Делорм ходили разные слухи – в числе ее обожателей называли Бэкингема, принца Конде и поэта Дебарро – а уж кто способен выдержать поэтов, того ничем не напугать. Молодая красавица благородного происхождения, в юности оставшаяся без родителей, но с большим состоянием, выбрала себе поприще куртизанки – и не только не погибла на этом трудном пути, но год от года становилась все знаменитей. А теперь удостоилась приглашения в резиденцию кардинала – удивительная, должно быть, женщина!
Стоит ли говорить, что все ждали ее с большим нетерпением.
– Для соблюдения приличий она будет в маске и одета пастушкой, – предупредил Монсеньер, но чего я совершенно не ожидал – так это его участия в маскараде!
– Ну как? – Монсеньер повернулся боком, пытаясь рассмотреть в зеркале, как лежит плащ, спущенный по моде с одного плеча.
Серый плисовый камзол, весь покрытый кренделями из золотого позумента, раззолоченная перевязь, серые зауженные кюлоты, желтый плисовый плащ с такими же кренделями, серые туфли на высоких каблуках с желтыми бантами и в довершение всего – желтые чулки!
Я так и сел.
– Что, хорош? – мечтательно воздев брови, Арман увенчал себя серой шляпой с желтым облаком страусовых перьев, поправил шпагу и отправился на Ситроньер – где уже свистели флейты и стонали скрипки.
Опомнившись, я кинулся за ним, но он дал знак оставить его, и я присоединился к колоннаде – Жюссаку, Рошфору, Шарпантье и Мари-Мадлен – остолбеневших от преображения кардинала.
– Вы видите, какие на нем чулочки? – осеняя себя крестным знамением, прошептал Рошфор.
– А чепчик? – отмер Жюссак.
– А плащ? Кажется, это текстильное изделие служило ковриком Пюизет – ну а что, так теплее, – Мари-Мадлен залпом осушила бокал шампанского, остановив Безансона, чье узкое лицо, как стрелка компаса, обратилось в начало аллеи, знаменуя появление женской фигурки в голубом платье.
– Я тут не причем, – сообщил я. – Дени, это вы помогли Монсеньеру выбрать боевой наряд?
– Да, – секретарь втянул голову в плечи. – Ярко же, красиво?
– Позумента как-то мало, – высказался Жюссак, сморщившись от пузырьков в шампанском. – Надо было еще на шляпу налепить.
У Марион Делорм в теле было словно вдвое больше суставов, чем у всех, – такая она была гибкая, подвижная, – мелкие движения и вращения, начинаясь от чутких бровей, пронизывали всю ее невысокую складную фигурку, игриво покачивавшуюся при ходьбе, словно в танце.
Ее простенькое голубое платье – наряд пастушки, с открытыми плечами, закутанными в газовую косынку – казалось облачением Цирцеи, и львы уже готовились прыгнуть. Негодующе оглядев наши лица, Мари-Мадлен удалилась.
Вы знаете, как сверкают лицо, шея, плечи, руки женщины, облаченной в бриллианты – казалось, что Марион сверкает так же – безо всяких бриллиантов, так отражала солнечные лучи ее ослепительно белая кожа.
Арман, складываясь почти пополам, улыбаясь, говорил ей что-то на ухо, отчего она заливисто смеялась, жмуря синие глазки и игриво трепеща темными ресницами.
Остановившись от нас чуть дальше расстояния, предписанного этикетом для приветственного поклона, Арман подал Марион тарелочку с нарезанной грушей:
– Итак, могу ли я считать, что мы с вами договорились?
– О да, ваше высокопреосвященство! – приседая в глубоком реверансе, она изящно положила в рот ломтик и округлила глаза:
– Информация – это все, чего вы от меня желаете? Сто пистолей, ваше высокопреосвященство – и я никому не расскажу о прелюбодеянии, как будто его не было.
Вкладывая в ее руку кошелек, кардинал ласково улыбнулся:
– В моем возрасте, дитя мое, такую сумму платят за то, чтобы вы всем рассказали о прелюбодеянии, как будто оно было.
– Откровенно говоря, я понимаю Сен-Мара, – заявила Мари-Мадлен после завершения визита куртизанки. – Да и кто бы не понял? Или эта резвушка – или мрачный тоскливый король?
– Кроме развлечений, в жизни верноподданного должен присутствовать долг, – хмыкнул Монсеньер, терзая завязки плаща. – Да помогите же мне избавиться от этого балдахина!
Я кинулся к нему на подмогу и освободил от плаща, шляпы, камзола и перевязи, сокрыв оставшееся великолепие под теплым халатом из синего бархата с собольим воротником.
– Что прикажете делать с этим? – носком сапога я указал на груду позумента. – Припасти для следующего визита в Лувр?
– Отдай все прачке Марселине – пусть ее благоверный охотится в этом на слонов… – махнул рукой кардинал.
– Я пока не вижу методов повлиять на Сен-Мара и внушить ему мысль стать фаворитом его величества, – признался Монсеньер.
– Метод найдется для каждого, – подбодрила его племянница. – Что мы знаем о Сен-Маре?
– Сен-Мар – второй сын маршала Эффиа, моего старого друга. После смерти отца, в десять лет стал маркизом Сен-Маром, верховным судьей и генерал-лейтенантом Турени, – перечислил кардинал титулы юного Анри.
– Итак, Сен-Мар – мужчина, – Комбалетта засновала перышком по бумаге.
– Юный. Знатный. Богатый, – дополнил мэтр Шико.
– Связи – выше некуда, – громыхнул шпорами Жюссак.
– Любит женщин, – поднял брови Рошфор.
– Равнодушен к мужчинам, – застенчиво высказался Шарпантье.
Взгляды кондотты обратились на меня. Как жаль, что нет Ла Валетта и Мазарини.
– Честолюбив, – осторожно заметил я.
В наступившей тишине слышен был лишь шорох пера, с которым Мари-Мадлен обвела последний пункт в списке.
– Люсьен, это гениально! – спокойно сказала она. – Нам нужно воздействовать на его честолюбие. Если сам он считает, что ему и так хорошо живется – надо внушить ему мысль о том, что быть фаворитом Людовика – пусть и не является сплошным удовольствием само по себе – поставит его выше всех в любой из иерархий.
– Вообще-то да, – заметил Жюссак. – Не зря Сен-Мар так гордится первенством в фехтовании и верховой езде.
– На этом можно сыграть, – подтвердил Рошфор.
– Ну так действуйте! – поднялся кардинал из кресла. – Время дорого. Анне Австрийской два месяца как стукнуло тридцать шесть.
– Придай себе парадный вид, – приказал Арман. – Мы едем в Лувр.
– Прямо сейчас? – я оторвался от вычесывания Пюизет. Газетта, Сумиз и Серполетта чинно ждали очереди.
– Дождемся Анри, – Монсеньер взял Сумиз на руки и принялся целовать полупрозрачное розовое ушко. – У него вечером дежурство во дворце.
До чего я не любил покидать Рюэль даже на время! В этом году зима никак не могла дождаться своей очереди в смене времен года – осень боролась за господство с летом!
Солнце припекало, розы и астры заполняли сад, а сирень наладилась цвести второй раз. И этот рай предстояло покинуть ради стылых галерей Лувра.
Облачившись в парадный костюм из флорентийского дамаста с серебряными розами, надев рубиновый крест, я раздумывал, нужен ли плащ – очень уж тепло на дворе, и решил не брать.
Правильно сделал – с Анри ручьями тек пот. Он прискакал из Парижа, а форменный голубой плащ снять не мог – уже началось время его дежурства.
И все равно он был хорош – статный, ловкий, в бежево-золотистом костюме из лионской тафты, украшенном вышивкой того же цвета, и палевые перья на шляпе чередовались с бежевыми – ни одного белого – все вместе получилось очень нежно. Зачем этому наезднику и рубаке такое чувство цвета?
– Прошу вас, Анри, – кардинал пригласил его в карету. – Пусть ваш конь немного отдохнет.
Недовольно зыркнув на меня, Анри загрузился в карету, заняв сиденье наискосок у окна – напротив кардинала. Сопровождаемые шестью гвардейцами, мы покатили в Лувр.
– На вас не дует? – поинтересовался кардинал, на что маркиз лишь удивленно улыбнулся. – А я вот боюсь сквозняков.
Тут Арман сделал удивительную вещь – продолжая глядеть на Анри, он протянул руку, стиснул мое колено, а затем требовательно раскрыл ладонь. Я, как ни в чем не бывало, вложил в ладонь носовой платок.
– Кажется, я опять простудился, – высморкавшись, сообщил кардинал.
– Желаю вам скорейшего выздоровления, – пробормотал Анри, вытаращившись на меня. Спохватившись, он уставился в окно, повернувшись греческим профилем, надутая верхняя губа лоснилась, являя потемневшие от пота усики.
