Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

Глава 38. Регенсбургский договор (ноябрь 1630)

Как я и думал, спокойно мое отсутствие не прошло. Навстречу мне попался Безансон с охапкой столовых ножей, а первым, что я увидел, войдя на кухню, – был безмолвно рыдающий Дальбер, чье несчастное лицо являло разительный контраст с его укороченными, до скрипа вымытыми и тщательно расчесанными волосами. С новой прической он больше напоминал королевского пажа, а не младшего лакея – волосы не торчали больше во все стороны, а медово лоснились от гребня.

– Что случилось? – осведомился я, опуская на каменный пол мешок с яблоками. Дальбер выпустил новую партию слез, все так же беззвучно, а ответ я получил от Огюстена:

– Дальбер заменил вас за обедом и уронил волос в блюдо с паштетом.

– Ужас, – заметил я, дожидаясь продолжения.

– Монсеньер грохнул паштет об ковер, всадил нож в столешницу – со всего размаху, мы еле выдрали потом!

– Святая Мадонна! А Дальберу что?

– Вызвал цирюльника и велел его обстричь. Мы думали – налысо, но обошлось.

– Хорошо, что не в суп уронил, – порадовался я.

– Да как сказать. Суп-то ложкой едят, ее в стол не воткнешь, не то что нож.

– А что с ножами?

– Монсеньер велел все столовые ножи собрать и затупить. Чтобы круглые кончики были. Чтобы, значит, не иметь возможности в порыве прирезать какого-нибудь растяпу, – подмигнул мне Огюстен, глядя на сжавшегося в ужасе при этих словах Дальбера.

– Позволю вам заметить, мэтр, что я видел Монсеньера в бою – прирезать он и закругленным ножом может великолепно, – подхватил я. – Это чтобы мебель не страдала. А то никаких столов не напасешься, когда такие олухи кругом.

– Это точно, – согласился мажордом. – Моя ошибка, рано его еще к столу Монсеньера выпускать.

Развязав мешок, я выбрал пару самых красивых яблок и бросил их Симону – помыть.

Обтерев лицо и руки от дорожной пыли – хотя какая пыль в карете – я взял яблоки и отправился в кабинет, гадая, каким найду мсье Армана.

К счастью, в кабинете был отец Жозеф, они что-то бурно обсуждали над картой Европы.

– Вальтеллина наша! По договору мы оставляем в Граубюндене гарнизон, сохраняя контроль над Вальтеллиной, клещи Габсбургов не сомкнутся, – сквозь яростную жестикуляцию отца Жозефа я разглядел, сколь широки ему стали рукава его коричневой рясы.

– Конечно, гарнизон – это прекрасно, но Фердинанд Второй требует отдать Казаль и Пиньероль. Это смешно! Особенно после смерти Спинолы, – возражал мсье Арман, тыча прямо в карту длинным полосатым пером с истрепанным кончиком. Заметив меня, он возмущенно отшвырнул его, проскользив по столешнице, перо спланировало на ковер, подлетев прямо ко мне. Я поднял перо и поставил на место, в серебряный стакан с Пегасом: тыкать в карту можно и пальцем.

– Мы не отдадим Казаль Фердинанду! – стукнул Монсеньер в карту. – Там запас пороха и провианта, и самое главное – там Туара! Ах, если бы он защищал Мантую, ее никогда бы не взяли!

– Что сделано, то сделано, дорогой Арман, – развел руками капуцин. – Фердинанд понимает, что Казаль и Пиньероль ему не достанутся, он согласен, что Карл Неверский при нашей поддержке выиграл войну за Мантуанское наследство.

– Так чего он хочет?

– Он хочет, чтобы мы не сотрудничали с врагами империи и не поддерживали ни деньгами, ни войском.

– Он имеет в виду Швецию?

– Да, шведский король Густав Адольф вновь начал наступление.

– И прекрасно! Пусть жмет – станут уступчивее.

– Но Фердинанд Второй вновь призовет Валленштейна.

– Нам уже не страшен Валленштейн. Вновь осаждать Казаль, Пиньероль и Мантую у империи не хватит ни сил, ни денег – все силы отнимает война со шведами. Мы выиграли время, отец Жозеф, вы совершили чудо, совершили невозможное, лишив армию Габсбургов – в три раза больше нашей – верной победы и приведя их к поражению.

– Я встречался с Валленштейном, – пожал плечами отец Жозеф. – После этого никакая задача не кажется сложной.

– Что же вы ему сказали? – не выдержал я, закончив нарезать яблоки и ставя блюдце на край стола.

Отец Жозеф снисходительно глянул на меня и взял ломтик яблока:

– Сказал, что временная отставка – в его же интересах. С венецианцами справятся и другие полководцы, а вот когда с севера грянет Густав Адольф – вот тогда Фердинанд Второй, поджав хвост, кинется к Валленштейну с криком «Спасайте!» – так и вышло.

– Осталось убедить Королевский совет в необходимости дожать Габсбургов. Сейчас благоприятный момент, чтобы подписать еще более выгодный для нас договор.

– Вы предлагаете не ратифицировать Регенсбургский договор, дорогой Арман? Я согласен. Но согласится ли король?

– Его величество так переживал из-за разграбления Мантуи, что заболел, возможно, именно из-за этого. Зачем проявлять умеренность и получить половину, когда можно проявить настойчивость и взять все? – Монсеньер отправил в рот оставшиеся ломтики и зажмурился от удовольствия. – Я приложу все силы, чтобы убедить королеву-мать, меня будут вдохновлять ваши успешные переговоры с Валленштейном.

На следующий день Монсеньер вернулся с совета сияющий:

– Королева-мать поддержала меня на Совете!

– Поддержала? – переспросил Шарпантье, откладывая переписку с Густавом Адольфом.

– Да! Канцлер Марийяк был против, а королева-мать встала на мою сторону, и король, конечно же, решил дожать Габсбургов, отказавшись подписывать Регенсбургский мир.

– Не вижу повода для ликования, – пожала плечами Мари-Мадлен. – Что королева-мать потребует от вас взамен и сможете ли вы дать ей чаемое?

– Ах, дорогая племянница, вы, как всегда, пессимистичны! – воскликнул кардинал, горячо целуя протянутые ему ручки. – Королева ждет меня завтра на ужин в Люксембургском дворце.

Словно могильным холодом повеяло от этих слов, но Монсеньер не заметил этого, как не заметил и полных ужаса взглядов, которыми обменялись Мари-Мадлен и Шарпантье.

– Люсьен, он берет с собой снадобье из шпанской мушки? – Мари-Мадлен поймала меня в коридоре.

– Нет. Да у него давно все кончилось, а новую порцию он мэтру Шико не заказывал, – выложил я, напуганный ее сверкающим гневным взглядом.

– О эти мужчины… – простонала Мари-Мадлен и отправилась штурмовать обиталище медика.

Мэтр Шико, будучи осведомлен о приглашении королевы-матери, давно все приготовил: не одна, а целых две склянки темно-вишневого стекла, в которые он обыкновенно разливал шпанскую мушку в былые времена, были торжественно вручены племяннице:

– В лучшем виде.

– Концентрация?

– Да от одной капли в неистовство придет.

Мари-Мадлен искательно оглядела кабинет:

– В секретер? На стол? В карман? Люсьен, в чем он завтра поедет?

– Алая мантия из лионского шелка. С карманами, – предвосхитил я ее вопрос.

– Значит так: одну склянку сунь ему в карман мантии. А одну я на столе оставлю.

– На столе нельзя – Люцифер сбросит и заиграет.

– Хорошо, тогда клади рядом с крестом. Он же завтра наденет подарок королевы? Вот прямо рядом и положи.

– Будет сделано, ваша милость.

– Он не взял. Люсьен, он не взял шпанскую мушку. Это ка-та-стро-фа, – Мари-Мадлен удрученно обвела взглядом кабинет – я не хуже ее видел демонстративно оставленные на столе обе склянки. Я взял их и проверил на просвет – полнехоньки.

– Что теперь со всеми нами будет? – вопрошала племянница меня, Шарпантье, мэтра Шико и Люцифера. – Авиньон? Бастилия? Плаха?

– Может, все еще обойдется, как-нибудь? – попробовал утешить ее секретарь побелевшими губами.

– Вашу Антуанетту Ла Конт вы, может быть, сумеете как-нибудь обойти, но Мария Медичи – это не тот случай!

Вернувшийся от Марии Медичи мсье Арман делал вид, что ничего не происходит, не отвечая на гневные взгляды племянницы и вопросительные – Шарпантье.

На следующий день грянула буря.

Глава 39. Крах

Я сидел в кабинете, разложив на кровати халат Монсеньера, и убирал затяжки, оставленные когтями Люцифера – он обожал топтаться на коленях, выпуская когти, прежде чем успокоиться и лечь. Монсеньера затяжки не беспокоили – но кот сам стал цепляться за нитки и биться как черт под кропилом, не в силах выпутаться из самим же созданной ловушки. Монотонная работа хоть немного отвлекала от тревожных мыслей: Монсеньер с утра уехал к королеве-матери, и мы с Шарпантье не находили себе места. Секретарь раскладывал по датам письма от шведского короля Густава Адольфа, но я видел, что ему тоже не по себе: его пальцы дрожали, и уже второе упавшее письмо пришлось спасать от кота, вознамерившегося надрать из него лапши.

Рошфора не было – он готовился к поездке в Стокгольм и все свое время тратил на совершенствование шведского языка и шведских обычаев – в обществе посла Якоба Деларди. Комбалетта уехала нести службу статс-дамы Марии Медичи.

Так что страдали мы почти в полном молчании, лишь иногда прерываемом вздохами секретаря и моим успокаивающим «Все обойдется, Дени» – новостей не было, но в воздухе разливалось ожидание катастрофы.

Услышав грохот колес, мы бросились к окну, ожидая увидеть карету Монсеньера, но это был экипаж Комбалетты – четверка вороных неслась во весь опор, Жанно нахлестывал их, стоя на козлах во весь рост.

Выскочив из кареты, едва та поравнялась с крыльцом, Мари-Мадлен кинулась внутрь, но мы успели увидеть мокрые скулы и покрасневшие глаза.

«Началось!» – едва успел подумать я, как племянница ураганом ворвалась в кабинет и рухнула в кресло, закрыв лицо руками. Ее плечи и локоны затряслись от рыданий, я кинулся к ней, Шарпантье – за водой.

– Не надо воды! – отвергла она стакан, вскинув ресницы, с которых в секретаря полетели брызги. – Вина.

– Что случилось? – взмолился секретарь.

– Королева-мать ринулась в бой – хотя слово «бойня» более уместно, – тяжело дыша ответила Мари-Мадлен. – Невообразимый скандал! Она кричала мне такие вещи… Такие слова… Это немыслимо!

– Во имя всего святого, где Монсеньер? – ломая руки, вскричал Дени. – Что с ним?

– Он отправился укрощать эту фурию! Хотя она сегодня никого не принимает – у нее в кабинете его величество, и больше никого не велено пускать.

– Так король это слышал?

– Он это слышал! И видел! Он не смог успокоить королеву-мать, в такой раж она впала!

– Заклинаю вас, расскажите подробней! Люсьен, принеси еще бургундского!

– Она несла какую-то немыслимую ересь – что я за ней шпионю – это, впрочем, правда, что мсье Арман хочет выдать меня замуж за Гастона Орлеанского! Усадить меня на трон! Сообщила мне, что я шлюха, что меня надо высечь у позорного столба, задрав юбки – словом, пошла вразнос…

Конечно, обвинила меня в том, что я сплю с дядюшкой, пользуясь своим положением вдовы, что я сплю с Ла Валеттом, и для полного комплекта – с дядюшкой Альфонсом, кардиналом Лионским! Всех собрала, никого не забыла! – Мари-Мадлен стиснула в кулачке насквозь мокрый кружевной платочек. Для такого количества слез уместней был бы парус. Ее покрасневший носик был совершенно истерзан кружевом, и я сунул ей чистый платок Монсеньера, только что положенный в карман халата.

– Люсьен, дядюшка до сих пор не появился – что с ним, что? – огромные глаза были до краев налиты тревогой. – Я заклинала его не ходить к ней!

– «Кто уклоняется от игры, тот ее проигрывает», – заметил Шарпантье. – Не в духе Монсеньера игнорировать брошенную перчатку.

– Ах, Дени, его спина когда-то значительно лучше гнулась… И перед Марией Медичи, и перед Кончино Кончини и его женой…

– Какой еще женой? – удивился я. По моему разумению, единственная женщина, могущая напугать мсье Армана, звалась Марией Медичи и никак иначе.

– Ленора Галигаи, – ответила Комбалетта, и имя знаменитой ведьмы повисло в воздухе словно ядовитый дым, возжигаемый при сатанинском ритуале. Шарпантье побледнел так, что я впервые заметил веснушки на его носу и левой скуле, его кадык заходил вверх-вниз по тонкой шее, как будто секретарь пытался проглотить крик ужаса. Его глаза закрылись, а губы беззвучно задвигались.

– Однако рассиживаться особо некогда, – имя Галигаи как будто отграничило время слез от времени действий. Напоследок высморкавшись, Мари-Мадлен спрятала платок за корсаж и совсем другим тоном сказала: – Шарпантье, если у вас есть документы для уничтожения в критический момент – имейте в виду, что момент может быть близок как никогда.

– Люсьен, – голос ее прозвучал властно, – ты не оставишь Монсеньера?

– Что вы, ваша милость! Я с ним буду.

– Хорошо, Люсьен, – она взяла мою руку и крепко сжала. – Я думаю, ты ему нужен всегда.

Я слышал от отца Жозефа, брат которого служил комендантом Бастилии, что знатным господам можно брать своих слуг с собой в заключение, и решил, что Монсеньер от меня не отделается даже в тюрьме, не приведи, конечно, Господь, а теперь жалел, что не расспросил капуцина подробнее насчет кормежки, мытья и прочего.

– Приготовь его пилюли и мази. Теплое белье. Мыло и полотенца. Меховые вещи, шерстяные чулки, перчатки. И обязательно перо, чернила и бумагу!

– Сейчас соберу, – получив приказ, я почувствовал себя спокойней и засновал из кабинета в спальню и обратно, иногда сталкиваясь с Дени, разгружающим секретер.

Сложив в сундучок все, что назвала Мари-Мадлен, я подумал, что запас карман не тянет, и натянул на себя еще одну пару теплого белья. И сменил сапоги на старые, разношенные – на двое чулок. Решив сходить к мэтру Шико и выгрести у него все запасы, я был остановлен Мари-Мадлен.

– Люсьен, – потянув за рукав, она утянула меня в мою комнату. – Шерстяные подштанники – вещь хорошая, но нужно запастись чем-то более существенным.

С этими словами она разжала кулачок и на мою ладонь со сладким шорохом посыпались рубины.

– Спрячь куда-нибудь. В подкладку, в шов, – приказала она, выуживая камни с бриллиантовой огранкой и оставляя антверпенскую розу и кабошоны. – Вот эти плоские – удобней прятать.

Я залюбовался звездчатым кабошоном – словно капля голубиной крови, гневно кипящая на ладони – как смею я скрывать живой огонь в подкладке лакейской ливреи!

Пока я зашивал дюжину камней в рукава – под бисер, обрамляющий разрезы – чтобы неровным шов казался из-за бисера, а не из-за спрятанных рубинов, прошел еще час.

Я сходил к мэтру Шико, помог ему упаковывать маленькую передвижную лабораторию, выслушивая инструкции, от которых мне стало еще более нехорошо, а хозяина все не было.

Я успел пожалеть о том, что так и не запасся – в отличие от стилета – новой цепочкой, поежиться от всех тех воспоминаний, что вызвала эта мысль, спрятал в карман заодно и клубочек белых и черных, намотанных вперемешку шелковых ниток с двумя иголками, и поразмыслить, не облачиться ли мне в третью рубашку – как во дворе загремел экипаж Монсеньера.

Он стремительно вошел, держа голову низко, так что мы смогли рассмотреть его лицо только в дверях кабинета – дорожки от слез, страдальчески воздетые брови, потухшие глаза.

– Монсеньер!

– Дядюшка!

– Мсье Арман! – игнорируя наши одновременно повисшие в воздухе возгласы, Монсеньер сделал два нетвердых шага и упал в кресло, покинутое кинувшейся к нему племянницей.

Мари-Мадлен схватила его руку и прижала к своему сердцу.

– Дядюшка! Дядюшка, вы видели короля?

Эти слова вывели Монсеньера из оцепенения, и заставили его опять залиться слезами.

– Король покинул меня, – глядя прямо перед собой остановившимися глазами, неверяще произнес Монсеньер. – Отрекся. Мария Медичи потребовала моей отставки, и король согласился с ней. Он прогнал меня.

– Да как вы вообще попали к королеве – она же никого не принимает! Вы что, прорвались в кабинет силой? – сжав руку кардинала в своих, племяннице удалось добиться внимания.

– Не забывайте, дорогая, что я все-таки интендант дворца королевы-матери и знаю там все входы и выходы. В кабинет есть потайной проход из часовни.

Я предпочел не думать, кто и зачем проложил этот путь – хотя догадаться было несложно.

Его прекрасные руки будто жили сейчас отдельной жизнью – левая терзала ручку кресла, а правая словно стремилась стать единым целым с Мари-Мадлен – так сплелись их пальцы, словно в пожатии перед эшафотом – стискивая в ладонях последнее человеческое тепло.

– «Самый неблагодарный человек на свете, лжец, мерзавец, вылезший из грязи, вы живете на деньги, которые дала вам я, вы ничтожнее судна, что стоит под моей постелью!» – это слова королевы! – произнес мсье Арман с каким-то странным выражением лица, по которому вновь заструились слезы.

– А вы, дядюшка?

– Я мог только коленопреклоненно умолять о жалости, – сообщил Монсеньер. – Королева заявила Людовику, что пришла пора выбирать: или мать, или кардинал. Я лишь молил, чтобы мне разрешили уехать из Парижа.

– А король?

– Король сказал: «Встаньте. И идите». Отвернувшись от меня! И я вышел, дожидаясь на лестнице, когда он покинет кабинет Марии Медичи, но король вновь прошел мимо меня, как сквозь пустое место! Это конец.

– Это не конец, – возразила Мари-Мадлен. – Мы уезжаем. В Гавр. Под защиту крепостных стен.

– Мы не доедем даже до Понтуаза! – мсье Арман сжимал и разжимал руки, оставаясь недвижим. – Нас схватят!

– Мы погоним во весь опор, – племянница говорила с ним ласково, как с ребенком. Я решил все-таки поддеть еще одну пару белья, пока запрягают лошадей.

– Мы не обгоним королевскую стражу! – в отчаянии произнес мсье Арман. – А когда народ узнает о моем аресте – меня растерзают. – Мари-Мадлен упала перед ним на колени, обнимая его за плечи, но он с мрачным отчаянием продолжал:

– Помните Кончини? Который был фаворитом Марии Медичи, пока не подрос Людовик? После убийства с него сорвали одежду! Закопали! Откопали! Зажарили! И съели!!! – последние слова он не говорил, а кричал – криком раненого зверя, ползущего с перешибленными ногами в ожидании смертельного удара в спину.

Я похолодел, несмотря на кучу одежды, и выпустил из рук укладку с перьями, чернилами и бумагой.

– Что за вавилонское столпотворение? – спросил Луи де Ла Валетт, небрежным движением снимая свою красную кардинальскую шляпу и подходя к креслу.

– Мой дорогой друг, вы зашли попрощаться? – на глаза мсье Армана снова навернулись слезы. Увидев это, Ла Валетт завладел свободной рукой Монсеньера, сжав ее своими, в перчатках из красной кожи. Теперь в комнате было два кардинала в красных мантиях – один тонкий и печальный, другой толстый и веселый.

– Попрощаться? – с удивлением переспросил толстый. – Вы не уедете, по крайней мере, сейчас.

– Это единственный шанс, – простонал тонкий.

– Разве король приказал вам оставить Париж, оставить пост первого министра, оставить Францию?

– Король не попытался мне помочь!

– Оставайтесь, вышедший из игры проигрывает – сколько раз я слышал это от вас, дорогой Арман!

– Но она проиграна! – в отчаянии вскричал Монсеньер. Однако Комбалетта задумчиво нахмурилась на слова Ла Валетта, и хотела что-то сказать, но ее прервали – на пороге возник красивый молодой дворянин – скромность его костюма из темно-серого шелка безошибочно указывала на принадлежность к свите короля, хоть я и не знал имени нашего гостя.

– Граф де Турвиль! – поприветствовала его Мари-Мадлен, найдя силы для теплой улыбки.

– У меня послание к его высокопреосвященству, – с торжественно-мрачным выражением произнес визитер.

– Говорите, – поднял на него измученные глаза мсье Арман.

– Это сугубо конфиденциальный разговор.

– Говорите! Здесь не от кого скрывать.

Визитер еще мгновение помедлил, затем произнес:

– Мсье де Сен-Симон послал меня сказать, что король уехал в Версаль и согласится принять вас там.

– Это приказ короля? – глаза Монсеньера сверкают, ноздри раздуваются.

– Это не приказ короля.

– Это ловушка! – Монсеньер мечется по комнате – только свистит по ковру мантия. – Я поеду, и меня тотчас же арестуют!

Прижав к груди свою серую шляпу с серым пером, визитер укоризненно возражает:

– Чувства, которые питает к вам Сен-Симон, исключают возможность ловушки. Вам необходимо объясниться с королем.

– Вы можете дать мне гарантии?

– Никто не может дать гарантий, – заметил Ла Валетт. – После того как вы перевернули все королевство.

– Тогда я погиб, – Монсеньер рухнул в кресло и закрыл лицо.

– Кардинал должен воскреснуть, – возразил Ла Валетт, вновь мягко завладевая его правой рукой. Левая досталась Комбалетте, вставшей за спиной мсье Армана и обнимающей его за плечи. Я не мог больше оставаться чужим на этом празднике всеобщего сочувствия и, поднимая с ковра пузырек с чернилами, опустился около ног Монсеньера и накрыл ладонью носок его ботфорта.

Гость с некоторым недоумением воззрился на эту мизансцену, но на его долю кардинальского тела уже не осталось, в смысле неохваченных конечностей – правую ногу неистово бодал Люцифер.

Смежив веки, мсье Арман помолчал, потом распахнул глаза и провозгласил:

– В Версаль!

– Есть! – отсалютовал Жюссак, незаметно появившийся в комнате вслед за Турвилем. Мне показалось, что он с сожалением посмотрел на карту, где Мари-Мадлен обвела кружочком Гавр, но свое мнение он оставил при себе.

Скромно выглядел наш выезд – только Жюссак на козлах да я в карете. Поразмыслив, я прихватил и сундучок с самым необходимым – не считая того, что на мне.

– Если король от меня отрекся, то не спасет и полк гвардейцев, – пояснил мсье Арман, надевая красную кардинальскую шляпу вместо пилеолуса, который был на нем утром. Разумеется, ни о какой кирасе не могло быть и речи, а жаль.

– Ты что такой красный? – поинтересовался он, заметив капли пота, ползущие у меня по вискам. – Впрочем, это хорошо.

– Почему, Монсеньер? – обрадовался я разговору.

– Александр Македонский выбирал в свое войско только тех, кто краснел при волнении, а не бледнел – считал, что кровь приливает к мозгу и человек быстрей соображает в бою.

Я не стал объяснять, что причина – в трех парах теплого исподнего, но Монсеньер опять помрачнел:

– А капитан Витри, как говорили, был бледен как полотно, когда стрелял в Кончини… Это не помешало ему сделать три выстрела и получить маршальский жезл! Из капитана – в маршалы! За убийство безоружного!

– Разве Кончини не был вооружен?

– Он был при шпаге, разумеется, но не успел не то что ее вытащить – даже понять, что к чему: в одной руке он держал бумагу о помиловании принца Конде, а в другой – букет! Букет для королевы-матери… – зарычал Монсеньер. – Впрочем, насильственная смерть чем внезапней, тем лучше. Его жену, Ленору Галигаи, сначала не пустили ни к королеве, ни к телу мужа, потом арестовали, заперли в Бастилию, а через три дня приговорили к сожжению на костре и отсечению головы. Все, что она смогла вымолить – чтобы голову отсекли перед сожжением, а не после! Парижская чернь немало позабавилась в те дни – насладившись зрелищем горящей ведьмы, они вырыли труп ее мужа, распухший и почерневший, притащили к статуе Генриха Четвертого и бросили в костер, разожженный перед постаментом!

Монсеньер задрожал, и я схватил его за руку, соскользнув на пол кареты, прижавшись к его ногам. Он понял меня неправильно, но в данной ситуации это было к лучшему:

– Не бойся, мальчик мой. Никто тебе ничего не сделает, ты просто слуга… Просто слуга, – он наклонился, быстро целуя меня в лоб, и в ужасе застонал, уставясь в окно как в лик Медузы Горгоны. – Мушкетеры!

Впереди застучали копыта и целый взвод голубых плащей во главе с капитаном де Тревилем остановился на перекрестке.

– Капитан де Тревиль надеется стать маршалом… Я пропал, – простонал Монсеньер, откидываясь на подушки.

Лошади замедляют шаг – я понимаю Жюссака. Стискивая руку Армана, я гляжу на голубые плащи и белые плюмажи, с каждым оборотом колеса видимые все отчетливее – вот сейчас, сейчас… Словно мое сердце выдирают из-за ребер – медленно и неумолимо.

Красные пятна горят на заострившихся скулах Монсеньера, его рука замирает в моей, последние лучи закатного солнца жгут пурпурным пламенем рубины креста – словно в груди дымится горячей кровью разверстая рана.

Вот де Тревиль достает из-под плаща мушкет, вот легонько трогает поводья своего высокого рыжего жеребца, вот взвод трогается – мимо! Мимо нас, сворачивают на другую дорогу – по которой катит карета – на дверце красный полумесяц в окружении черных мартлетов – герб Марийяка!

– Именем короля, остановитесь! – рука де Тревиля властно ложится на дверцу кареты – я вижу лицо канцлера, мгновенно твердеющее – он все понимает. Прильнув к окну, я провожаю взглядом наше отпущение грехов – как мушкетеры окружают карету, словно мартлеты[28]28
  Мартлет – геральдическая птица без лап и иногда без клюва. На герб Мишеля Марийяка можно посмотреть, набрав Michel de Marillac во французской Википедии.


[Закрыть] – полумесяц на гербе Мишеля Марийяка, как тот протягивает де Тревилю печати – дофина, Наварры и Франции – на красном бархате ларца.

– Сядь, – тянет меня Монсеньер. Мы все еще держимся за руки. В последний раз сжимаю его ладонь и занимаю свое место на сиденье напротив.

Жюссак хлещет лошадей, и вскоре деревья скрывают от нас сцену, развернувшуюся на перекрестке двух дорог.

Монсеньер торопится к королю – в окне я успеваю заметить две фигуры – Сен-Симона в черном и де Турвиля в темно-сером, прежде чем задергиваю занавески и сдираю с себя две пары теплого белья.