Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

– Увы, состояние моего здоровья не позволяет мне лично принимать участие в военных действиях, – посетовал кардинал. – А вот его величество рвется в бой. После зимней передышки кампания разгорится с новой силой, и король выступит во главе армии.

– Я хочу на войну! – выпалил Анри. – Надоело носить шпагу для красоты. От кого охранять короля во дворце – от придворных шаркунов?

Губы его презрительно скривились.

– Вы недооцениваете придворных, – поднял брови кардинал. – Но ваша отвага делает вам честь. Его величество всегда ценил храбрых молодых людей. Ценил и любил.

Анри не сразу осознал паузу в разговоре – вынырнув из каких-то своих раздумий, он заморгал, а затем торопливо ответил:

– Я счастлив служить его величеству.

– Его величество очень одинок, – печально сказал кардинал. – Мадемуазель де Лафайет – женщина, к которой его величество питал нежные чувства – предпочла посвятить себя Богу, уйдя в монастырь Визитасьон. Хотя могла бы вершить дела неограниченной важности – рядом с его величеством, пользуясь его любовным расположением. Я восхищаюсь мадемуазель де Лафайет – кто еще мог бы на ее месте отказаться от богатства, славы, почестей, неограниченного уважения и власти? Власти, Анри, которую дает положение фаворита!

Маркиз вздрогнул.

– Или фаворитки, – мягко закончил кардинал, не сводя с него глаз. – Вы никогда не думали о том, чтобы посвятить себя Богу, Анри?

– Нет, – еще раз вздрогнул маркиз.

– Ну еще бы – вы созданы для битв, побед и славы! Ваш полк, кстати, в прошлую кампанию прекрасно показал себя в обороне. Правда, третья линия окопов – это смерть чаще от кровавого поноса, чем от пули, но и такие жертвы на благо Отечества – священны. Не всем достойным дается шанс снискать себе славу… – покачал головой Монсеньер. – Но история учит нас, что время от времени судьба протягивает дерзким свою длань!

Ноздри Сен-Мара раздулись.

– Я представлю вас его величеству, Анри, – сказал кардинал, выходя из кареты. – Ждите здесь.

– Ты тоже побудь тут, – Монсеньер остановил меня, положив руку мне на плечо. – Не скучай.

В сопровождении спешившегося Жюссака он быстро удалился, оставив меня в компании недоуменно косящегося Сен-Мара.

Ответив на несколько поклонов, отданных издалека, я уже хотел было залезть в карету и задернуть шторки, как был сразу с двух сторон атакован:

– Мое нижайшее почтение, мсье Лоран! – согнулся передо мной в приветствии молодой рыжеватый дворянин с приятным голосом.

– Примите и мои искренние заверения в глубочайшем почтении! – маленький краснолицый толстячок словно поставил целью превзойти глубиной поклона своего приятеля. Я узнал двух провинциалов, представленных мне на празднике тройного обручения – виконт Ле Мьеж и барон дю Верней.

– Мое почтение, виконт! Как обстоят дела у вас в Пикардии, барон?

– Мсье Лоран, я польщен, что вы меня помните, – потупился рыжеватый виконт. – По сути, дела не особенно хорошо.

– По сути, просто ужасно! – добавил барон. – После взятия Корби – да здравствует его величество и его высокопреосвященство – мы вернулись в свои вотчины и нашли их совершенно разоренными.

– Войска кардинала-инфанта – это, к счастью, не ландскнехты Жана де Верта, разрази этого нечестивца Господь! Но тоже прошлись огнем и мечом.

– Вы же знаете, что нескольких дворян, запятнавших нашу землю предательством – они в начале войны присягнули кардиналу-инфанту, чтобы сберечь свое имущество – так вот, этих предателей приговорили к казни или к заточению, – торопливо объяснял барон. – Но нельзя ли воспользоваться малой толикой их богатств, чтобы поправить собственное хозяйство?

– Урожай не собрали из-за войны – сеять будет нечего, – виконт жалобно моргал рыжеватыми ресницами. – Крестьяне с голоду перемрут.

– А они с вилами встретили неприятеля! – с гордостью воскликнул барон. – Накостыляли имперцам и укрылись в крепости Сен-Жан-де-Лон. А теперь, после бегства Галласа – как бы с голоду не помереть.

Барон и виконт, конечно, переживали не лучшие времена – их суконные плащи истрепались снизу, шелковый камзол Ле Мьежа был в следах от пятен, ботфорты дю Вернея порыжели. Лишь новый воротник с розами блистал на черном колете барона, вызывая завистливые взгляды его приятеля. Я понимал причину зависти: венецианское и фламандское кружево из-за войны стоило невероятных денег, а воротник «ришелье» – как окрестили технику покупатели – обходился в пятьдесят пистолей, в десять раз меньше.

– Глубокоуважаемый мсье Лоран! – снова замахали шляпами пикардийцы. – Заранее каемся за неподобающую дерзость, но не могли бы вы передать наши скромные просьбы его высокопреосвященству?

– Да, передам, – не стал я ломаться, чем вызвал бурю восторга и усиленную круговерть шляп и перьев.

Не поворачиваясь ко мне спиной, виконт и барон отошли, а ко мне было направились еще два почтенных дворянина, стоящих в отдалении и ставших свидетелями разговора, как я услышал возгласы «Король! Король идет», и на лестнице показался его величество, сопровождаемый кардиналом и эскортом мушкетеров.

Сен-Мар, гневно и недоуменно хмурившийся на протяжении моего разговора с просителями, приосанился и сдернул шляпу с пропотевших кудрей, колом торчащих над высоким лбом.

– Сир, позвольте представить вам маркиза Анри Сен-Мара, сына маршала Д’Эффиа! – произнес Монсеньер, ласково глядя на лохматую макушку юноши. – Я дал ему командование ротой ваших мушкетеров, но он жаждет подвигов.

У Людовика дрогнули ноздри, стремительно опустились и поднялись ресницы.

– Я многим обязан маршалу Д’Эффиа, маркиз, – благожелательно произнес его величество, вновь обретая неподвижность в матовом взгляде. – Надеюсь в вашем лице найти столь же преданного человека, что и вашем отважном отце.

– Я счастлив служить вам, сир! – вспыхнули глаза Анри. – Вы можете располагать мной, как вам будет угодно!

– Нам угодно, чтобы вы сопровождали нас до монастыря Визитасьон, – соизволил повелеть Людовик. – Я воспользуюсь случаем проехаться с вами в карете, кузен, – обратился его величество к кардиналу, не переставая разглядывать Сен-Мара, вновь гибко склонившегося в поклоне.

– Я счастлив, сир, – промурлыкал кардинал, пропуская Людовика внутрь.

Король уселся на место кардинала, и мне пришлось достать вторую подушку, метнув ее по сиденью, когда Монсеньер уже усаживался. Сам я не мешкая залез вовнутрь, внимательно следя, не выкажет ли неудовольствие его величество. Его величество никак не отреагировал на мое присутствие – в отличие от Сен-Мара, скачущего вровень с окном кареты – глаза маркиза, кажется, даже на миг утратили косинку, когда он увидел меня, располагающегося в карете рядом с кардиналом, наискосок от его величества.

Усевшись, я лишился счастья видеть Сен-Мара – мы все смотрели на короля.

– Что с планами весеннего наступления? – с трудом отводя взор от всадника за окном, спросил его величество.

– Нет денег, сир, – развел руками кардинал. – Без денег нового платья не сшить.

– Ну так достаньте денег, – поднял брови король, вновь уплывая взглядом за окно.

– Мы можем повысить налоги.

– Опять? Есть ли предел увеличению податей?

– Сир, система интендантов, подчиняющихся непосредственно короне, уже позволила увеличить сборы в два раза. Деньги, собранные у крестьян, не оседают в карманах местных сеньоров, а следуют прямиком в казну.

– Нам хватит двукратного увеличения, чтобы вести войну на два фронта? – глаза короля загорелись.

– Для этого необходимо десятикратное увеличение, сир, – твердо произнес кардинал.

– В десять раз! – застонал король. – Да меня станут проклинать от Гаскони до Пикардии!

– Пикардия вас благословляет, сир! – тут кардинал опять положил руку мне на колено, требовательно сжав. Ни жив ни мертв под взглядом короля, я вынул из-за обшлага прошения Вернея и Мьежа и протянул Монсеньеру.

– Крестьяне, вооруженные вилами, разбили отряд имперцев и укрылись в крепости Сен-Жан-де-Лон, сир! Галлас превратился в посмешище!

– И чем я расплачусь с этими отважными людьми? – спросил король. – Новыми налогами?

– Сир, – потупился кардинал. – Вы можете обрадовать крестьян, горожан, дворян и духовенство, подарив Франции дофина…

– Не смейте упрекать меня в грехах, когда ваши – на слуху у всего двора! – король запустил свиток с прошением прямо мне в лоб – я еле успел поймать.

– Сир, у вас нет грехов – у вас есть королевская воля, вы – помазанник Божий, все ваши поступки угодны Франции…

– Мы приехали, кузен. О грехах я лучше поговорю с Луизой Лафайет – она более солидарна со мной в трактовке.

Я выскочил и придержал королю дверь – он стремительно вошел в монастырь, взмахом руки отправив гвардейцев дожидаться его у входа.

– Вы свободны, Анри, – ласково произнес кардинал, подавая ему приказ. – Господин де Тревиль перенес ваше дежурство на завтра.

– Благодарю вас, ваше высокопреосвященство! – просиял Анри и был таков.

– К Марион Делорм торопится, не иначе, – прокомментировал Арман его прыть.

– А что, логично: Сен-Мар – к куртизанке, а король – в монастырь…

– Порассуждай мне еще. Помоги лучше старому больному человеку забраться в карету…

Схватив мою руку, Монсеньер не выпустил ее и оказавшись внутри. Задернув шторки со своей стороны и дождавшись, пока я повторю эти действия со своей, он положил мою руку себе на колено, откинулся на подушку и прикрыл глаза.

– Я в красных чулках, между прочим.

– Не верю, Монсеньер. После визита куртизанки от вас можно ждать чего угодно.

– Ну так проверь, – он потянул край мантии вверх, обнажив носок красной туфли. – До Рюэля есть время на всесторонний осмотр. И даже обыск.

– Приехали, ваше высокопреосвященство. Рюэль, – раздался голос Жюссака, сопровождаемый стуком в борт.

– Почему мы ехали не в Гавр? – поправляя воротник, спросил Арман. – Или в Авиньон?

– Или в Московию… – поддержал я, застегивая последнюю пуговицу.

– Почему в Московию? – удивился он, одергивая подол.

– Чтобы дольше ехать, – пожал я плечами, помогая ему встать. – Соболей бы оттуда привезли.

– У нас еще прошлые не кончились, – Арман пригладил волосы под шапочкой. – Я наверное весь красный, как пилеолус. Неудобно перед племянницей.

Но у Мари-Мадлен, выбежавшей навстречу, щеки были еще более красны, а глаза горели как брандеры.

– Ла Валетт приехал! – закричала она. – Капель взят!

Столь же красный Ла Валетт в кирасе припал к руке Монсеньера и обнял меня.

– Вот депеши, – он вручил Арману увесистую папку. – Вот карты.

– Я посмотрю после ужина.

За ужином Луи односложно отвечал на расспросы и то и дело смотрел на часы.

Я в мыслях был в на пути от Парижа в Рюэль, Комбалетта стирала в пыль цветную капусту в тарелке, Арман ел за двоих, отчего мэтр Шико пребывал в экстазе. Шарпантье, Рошфор и Жюссак отдались на волю Буаробера, расписывающего идею пародии на «Сида».

– Ну и какая же там интрига? – Жюссак опустошил третью бутылку сотерна. – Кто кого любит?

– Ну как же! – замахал руками поэт. – Инфанта и Химена обе беременны от Родриго – и выясняют, на ком он женится!

– Действительно, интрига, – звякнул ножом Шарпантье. – А вы говорите – счастливый конец. Каким образом? На ком он женится?

– Как это на ком? – выпучил глаза Буаробер. – На обеих! Перейдет в магометанство и женится сразу и на инфанте, и на Химене!

– Действительно, счастливый конец, – Жюссак хлопнул поэта по плечу, отчего тот едва усидел на стуле. – А вы сами-то часом не перешли в магометанство?

– Вот и мясо в постный день едите, – поддержал его Рошфор. – Нельзя, что ли, до завтрашнего утра потерпеть?

– Господь прогневается, – настаивал Жюссак. – И покарает! Громом разразит!

Буаробер открыл было рот, но тут за окнами так грохнуло, что осеклись все. Война, что ли? Обстрел?

Но тут грохнуло еще раз, и небо раскроила молния.

– Гроза… – вытаращился Ла Валетт, впервые отреагировав на что-то кроме Мари-Мадлен.

– В декабре, – тут же подтвердила та.

– Пятого декабря, – уточнил мэтр Шико.

– Тысяча шестьсот тридцать седьмого года, – внес свою лепту и я.

– Господи! Столько шуму из-за какой-то котлетки! – обдав всех потоком холодного воздуха, растворил окно Буаробер. – Да пожалуйста!

Он швырнул котлету за окно и воздел к небу пустую тарелку. В фарфор немедленно ударили тугие струи дождя.

Ночь мы провели в бильярдной, хотя я сразу заснул, а Монсеньер с мэтром Шико, Шарпантье, Жюссаком, Рошфором и примкнувшим Россиньолем устроили турнир, в котором победил, ко всеобщему удивлению, именно шифровальщик – несмотря на толстенные очки, маленький рост и сутулость.

– Бильярд – это математика… – порадовал он непонятным выводом.

– Предлагаю отметить вашу победу обильным возлиянием и пойти спать, – зевнул Арман. – Всем. Всем выходной. Даже вам, Дени.

За завтраком Мари-Мадлен и Луи блистали своим отсутствием, на что Арман кротко заметил:

– Надо же выспаться с дороги.

– Ее милость Мари-Мадлен уже проснулась, – смущенно возразил Огюстен Клавье, лично сервирующий завтрак. – Она изволила заказать завтрак в комнату.

– И что же пожелала съесть моя племянница? – осведомился Арман, рассеянно огладывая серебряные судки, выставляемые Огюстеном.

– Масло, сливки, бараньи ребрышки, копченые колбаски, паштет из куриной печенки, десять белых булок, шесть котлет из пулярки, пирог с говяжьим языком, мандарины и три бутылки шамбертена, – закончив читать, Огюстен невозмутимо вернул список в карман ливреи.

– Вот видите, Монсеньер! Ваша племянница – хрупкая женщина – так хорошо кушает, а вы не можете осилить одну куриную котлетку! – перешел в наступление мэтр Шико, но Монсеньер сбежал принимать срочную депешу из Лувра.

Возвращаясь, он ликовал.

– Давайте сюда вашу котлетку, – воскликнул он, схватил медика в объятия и расцеловал в седой ежик. – Его величество вчера, возвращаясь из монастыря и будучи застигнут грозой – не поехал в Сен-Жермен, а вернулся в Лувр и провел ночь с королевой!

Глава 57. Рождение дофина

– Кардинал… так влюблен… в герцогиню Д’Эгийон, – из гостиной доносились нестройные звуки клавесина и пение, сменившееся хихиканьем. Я заглянул и увидел дивную картину: за клавесином сидел Рошфор, а за его плечом стояла разрумянившаяся Мари-Мадлен с листочком в руке.

– Нет, Рошфор, пойте вы! – граф невозмутимо заработал педалью, косясь в листок, удерживаемый перед его глазами Мари-Мадлен.

– Ла-ли-ла-ром! – голос у графа был воистину медоточивым, брови подняты, губы сложены в тонкую улыбку.

Слушая куплет, где упоминались бульон и миллион, я вспомнил завтрак, заказанный Комбалеттой наутро после возвращения Луи из-под Капеля, и не смог удержаться от фырканья. Рошфора, судя по брошенному на меня смеющемуся взгляду, посетило то же воспоминание, но он не сбился ни с голоса, ни с ритма.

– Ла-ли-ла-ром… – Мари-Мадлен присоединилась к Рошфору нежным сопрано, поглаживая внушительный медальон, усыпанный рубинами и скрывающий внутри портрет Ла Валетта.

Повторив припев еще пару раз, граф с герцогиней уставились друг на друга и расхохотались. В январе его величество Людовик XIII пожаловал Мари-Мадлен де Комбале герцогство Эгийон и возвел ее в пэрское достоинство.

Король был милостив как никогда – известие о беременности королевы словно опьянило всех: когда врач Анны Австрийской мэтр Гено сделал заявление, зазвонили все колокола Парижа.

– Королева беременна! – с криком побежал по всем галереям Ла Шене – лысоватый, с лошадиными зубами и вечной улыбкой на худом лице, камердинер короля. – Королева беременна! У нас будет дофин!

Все, кто услышал благую весть, сначала осеняли себя крестным знамением, а потом кидались обниматься друг с другом – канцлер Сегье – с горничной, престарелая баронесса Бриссак – с постовым мушкетером, юный паж – с монахом-францисканцем.

Я едва перевел дух от тяжелой руки Жюссака, на радостях заехавшего мне по спине.

Лишь Монсеньера никто обнять не решился.

– Вот так. Настоящие герои всегда остаются в тени, – покачал головой кардинал. Переглянувшись с Жюссаком, мы обняли его вдвоем.

– Тише, тише, задушите старого больного человека… – отбивался Монсеньер. – Я вообще надеялся, что колокольный звон – по поводу того, что Урбан Восьмой наконец-то отдал Богу душу…

В дальнем конце галереи послышался рев – похоже, Ла Шене наскочил на целую роту мушкетеров. В воздух полетели шляпы, а изрядно помятый камердинер захромал дальше – снизив скорость, но увеличив громкость.

Так что его величество был в превосходном настроении и легко согласился, чтобы Анри Сен-Мар получил должность смотрителя королевского гардероба.

– А вашего слугу вы не хотите возвести в дворянство? – улыбаясь, спросил Людовик, поигрывая оправленным в серебро охотничьим рогом.

– Сир, – растроганно кланяясь, произнес Монсеньер, – с вашего позволения, меня совершенно устраивает занимаемое им место.

– Я вас понимаю, – безмятежно ответил король, любуясь Сен-Маром, гарцующим у парапета на тонконогом вороном жеребце. – Я тоже против слуг-дворян: как я тогда смогу их бить? Кардинал часто тебя бьет? – его черные глаза остановились на мне, повергнув в смятение.

– Случается, сир, – склонившись пониже, я не торопился выпрямляться.

– Ну еще бы, – послышался сверху смешок. – Если вы, кузен, едва не раскроили каминными щипцами голову Бульону… Кстати, это помогло – он прекратил запускать руку в государственную казну. Если начнет снова – я рекомендую вам довести дело до конца, кузен.

– Разумеется, сир. Расколю, как орех.

Глядя вслед королю, я заметил, что величественная его походка стала более быстрой и решительной. Поравнявшись с конем, подведенным спешившимся Сен-Маром, он на секунду коснулся руки маркиза, сжимающей поводья. Легко вскочив в седло, Людовик пришпорил коня и поскакал с маркизом стремя в стремя.

– Дело на мази, – довольно хмыкнул Жюссак. – Хорошо в седле сидит, паршивец.

– Еще бы не хорошо, – в карете, откинувшись на подушки, Арман позволил себе несколько мгновений почивать на лаврах, мечтая вслух. – У королевы будет ребенок, у Франции – дофин, у короля – Сен-Мар!

– Тьфу-тьфу-тьфу, – поплевал я через левое плечо.

– Что ты на меня-то плюешь? – возмутился Арман. – Как дам сейчас!

– Дайте, – обрадовался я. – Давно что-то вы меня не пороли.

Препятствие возникло с совершенно неожиданной стороны – Сен-Мар не только не обрадовался придворной должности – он был оскорблен!

– Я буду заведовать гардеробом? – его глаза округлились от возмущения, а ноздри раздулись. – Рубашками и чулками?

– Анри, о такой службе большинство дворян – твоих ровесников могут только мечтать, – урезонивал его не ожидавший такого ответа Арман.

– Только не я! – тряхнул головой Анри. – Я мечтаю о войне! А не о том, чтобы копаться в сундуках с ветошью.

– Но так ты будешь ближе к особе его величества, Анри. Ты будешь подбирать ему гардероб на каждый день: костюм, обувь, кружева, плащ, шляпу… Помогать его величеству одеваться…

По лицу Сен-Мара было видно, что он не впечатлен открывающейся перспективой.

– Да что там выбирать-то, – две пары глаз с изумлением воззрились на меня, встрявшего в разговор. – Что выбирать? Я этот черно-золотой камзол с Ла-Рошели помню. Хороший шелк, крепкий – за двенадцать лет даже не протерся нигде, только залоснился, как мясной прилавок. Вы не перетрудитесь с подбором – никто и никогда не сможет уговорить короля надеть что-то светлее, чем подмышка гугенота.

Я сгреб с кушетки новую алую мантию Монсеньера, отделанную горностаевыми хвостиками, и отправился в спальню – за лавандой.

Через четверть часа я был ухвачен за ухо, повернут лицом и расцелован.

– Сработало?

– О да. Ставлю экю, что в первый же день на новом посту он нарядит Людовика в золотую парчу.

– Золото – это слишком. Что-нибудь поспокойнее – зеленое, бежевое… Но по сравнению с черным все равно будет фурор – хоть в газете упоминай, – согласился я.

Пресвятая Дева Мария, которой Людовик Справедливый в феврале нынешнего года посвятил Францию, всемилостиво осеняла нас своим крылом – королева вынашивала ребенка, для надежности почти не вставая с кровати или кресел и не покидая Лувра, французский флот завоевал Гваделупу – где-то в невообразимой дали, в Карибском море, зловещий Жан де Верт, предводитель ландскнехтов, был разбит и пленен, к тому же в ходе битвы получил смертельную рану давний мятежник – герцог Роган, чей конфискованный сотерн мы пили после взятия Ла-Рошели.

Монсеньер все чаще смотрел на огромную карту обоих полушарий, размышляя о чем-то никому не ведомом с тихой, немного грустной улыбкой.

– Там, наверное, очень тепло? – спросил я однажды, застав его ласково поглаживающим синюю лоснящуюся шкуру Тихого океана.

– Да… Жарко, Кругом пальмы, прыгают обезьяны, кричат на разные голоса попугаи…

Что-то странное было в его голосе, так что я предпочел оставить Монсеньера одного.

И как раз попал на концерт, посвященный любви кардинала и герцогини Д’Эгийон.

– За исполнение этой песенки полагается Бастилия, – томно глядя на герцогиню, заметил Рошфор.

– Я отдала уличным певцам все, что было в кошельке, – потупилась Мари-Мадлен. – Ах, Шарль Сезар, умоляю – давайте еще разок?

– Ваше слово для меня – закон, мадам! – припал к ее ручке граф. – Ради вас – хоть в Бастилию.

И снова заработал педалью.

– Что тут происходит? – воздвигся в дверях Монсеньер.

– Маленький домашний концерт, – пожала плечами Мари-Мадлен. – Присоединяйтесь, дядюшка, ведь первый голос всегда – ваш.

– Предпочитаю лютню… – печаль сочилась из его голоса, как кровь из раны. – Повезет и свинье… Откопать шампиньон… – он шагнул в коридор и удалился, продолжая напевать.

– Что это с ним, Люсьен? – нахмурилась Мари-Мадлен. – Что за меланхолия?

– Весна… – предположил я. – Мне кажется, Монсеньер хочет в Бразилию.

– Зачем?

– Слушать, как кричат попугаи, греться на солнышке…

– Ну а что, голландцы недавно оттяпали Бразилию у Испании. Хорошо бы там побывать – ни тебе войны, ни восстаний, ни осады Брайзаха, ни интриг, ни Гастона… – Рошфор подпер кулаком подбородок и воззрился в морской пейзаж на стене.

– Да он даже в Ришелье выбраться не может с этой войной! – Мари-Мадлен сначала подшучивала над идеей Монсеньера заложить новый город и назвать его своим именем, но по мере того как город рос, отстраивался и заселялся, все больше хотела там побывать вместе с дядюшкой. Но война положила конец этим планам.

– Вместо теплого океана опять придется по грязи тащиться… Куда на сей раз, Люсьен? – грустно спросила племянница, подходя к карте Франции. – В Компьен?

– В Компьене Монсеньер вел тайные переговоры с испанским агентом. А сейчас мы едем на войну. Опять Эльзас! Или Пикардия – того не легче. А впрочем, сейчас в любую сторону от Парижа – грязь, сырость, дороги разбитые…

– Он не может сидеть больше трех часов! – тонкие брови Мари-Мадлен сошлись на переносице. – Он убивает себя этими поездками!

– А что делать? В карете я его подушками обкладываю, но все равно полумертвый к вечеру. Король тоже болен, но попробуй удержи его. Я-то думал, что больше поездок, чем во времена Ла-Рошели, мне пережить не придется, а теперь понимаю – тогда была легкая прогулка по лужайке.

– Брайзах надо взять… Этот город – как Вальтеллина в прошлой войне. Пока он в руках врага – кардинал-инфант и император Фердинанд Третий беспрепятственно посылают друг другу курьеров, войска и обозы. Взятие Брайзаха расколет их единство, – Мари-Мадлен всматривалась в эту точку на карте так внимательно, словно различала бастионы и равелины.

– Брайзах надо взять! – закашлялся отец Жозеф, снова возникший из ниоткуда. – Арман справился с дофином, теперь на очереди Брайзах.

– Будет ли этому конец? – спросила Мари-Мадлен. – Или дядюшка обречен теперь до смерти держать на своих плечах эту ношу?

– Ну если вам удастся найти Геракла, – пожал плечами капуцин, – то пару минут может и отдохнуть.

Мари-Мадлен подошла к нему и неожиданно поцеловала в лоб, стянув грубошерстный капюшон.

– Так ступайте к нему скорее, Геракл.

Отец Жозеф благословил ее, глядя повлажневшими, впрочем, тотчас же высохшими от снедавшего изнутри пламени темно-серыми глазами, и заспешил в кабинет, на ходу расстегивая портфель.

– Кардинал был влюблен… в госпожу Д’Эгийон… – она прислонилась к карте лбом, и плечи ее затряслись.

– А где сейчас Луи? – спросил я – сил не было смотреть, как она страдает.

– Осаждает Фонтараби, – не поворачиваясь, она накрыла левой рукой точку на границе с Испанией.

– Как далеко от Парижа… – пожалел я.

– И так близко к побережью… – прошелестела она. – Люсьен, давайте зафрахтуем шхуну, наберем команду – и уплывем куда-нибудь далеко-далеко…

– В Гваделупу? – предложил я.

– Я согласна даже на Канаду, – она обернулась, с мокрым от слез лицом. – У нас ведь есть соболя из Московии – холод нам не страшен. Возьмем Рошфора, Шарпантье, Жюссака, отца Жозефа, мэтра Шико…

– Мазарини.

– И его тоже, – легко согласилась Мари-Мадлен. – Кошек всех заберем.

– А Буаробера?

– Только если привязать его к бушприту в качестве гальюнной фигуры.

Я ее обнял. Приник щекой к теплым волосам. Она дышала мне в шею, борясь со слезами, отчего получался тихий писк.

– Я так боюсь за него, – не выдержал я. – У него после двух дней в карете не зад, а воронка от фугаса. Он ничего не ест – чтобы меньше выходило.

– Его не заставишь носить шлем. Он и кирасу-то через раз надевает – говорит, в ней тесно, – пожаловалась Мари-Мадлен.

– Давеча от колотья в груди не спал ночь, а утром – в Лувр. И король рвется на войну, как будто там кроме него воевать некому.

– Он пьет сырую воду – я же знаю! Если в двух шагах не валяется дохлая лошадь – то воду можно пить. Если валяется – то столкнуть труп ниже по течению, и можно пить…

– Вчера повязку целый час отмачивал – столько гноя. Присохла. Каждый день – час на перевязки.

– Может, их похитить, а, Люсьен? Как дядюшка похитил любовника герцогини Савойской – чтобы стала посговорчивей?

– Я согласен. Вы наводите мосты насчет корабля – через вашего брата Понкурлэ, а я обеспечу похищение.

– Договорились, Люсьен. Но все-таки: Гваделупа или Канада?

– А что дальше от Парижа – туда и отправимся.

Стоит ли говорить, что ни в какую Гваделупу мы не отправились, а двинулись в Пикардию – выбивать за Рону кардинала-инфанта, да и застряли в Сен-Кантене до конца лета.

– Я не так беспокоюсь за завтрашнее наступление, как за исход беременности, – ведя пальцем по карте, сказал Монсеньер.

Я собирал перья и бокалы после совета, Шарпантье забирал у курьера свежие шифровки. Из окна губернаторской резиденции была видна Рона, блестевшая под закатным августовским солнцем, словно живое золото. На ее дальнем берегу среди ровного ряда укреплений сновали испанцы. Из лесочка показался штандарт с орлом – никак, пожаловал сам кардинал-инфант.

– Моя матушка говорит, что если женщина перехаживает, то это как пить дать мальчик, – утешил я его, без сожаления отворачиваясь от окна – за два месяца редуты, передвижения воинских частей и канонада надоели мне хуже редьки – к счастью, позиции Монсеньер посещал только в карете и нечасто. Карета мало где могла проехать, чему я был только рад – наступление все равно шло успешно.

– И все-таки она должна была родить две недели назад! – кипятился Монсеньер, в сотый раз подряд принимаясь загибать пальцы. – Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август!

– Может, это знак, чтобы вы приехали в Париж? – в сотый раз начал я. – Они и без вас победят.

– В самом деле! Едем! – поразил меня Монсеньер, вскакивая с кресла и роняя пирамиду подушек. – На рассвете мы возвращаемся в Париж.

Всю обратную дорогу мы были как на иголках – особенно Монсеньер, из-за болей, которые предсказуемо начались на второй день путешествия и утихли лишь на время переправы через Уазу. Мост не выдержал постоянных передвижений кавалерии и артиллерии и развалился, а новый еще не возвели, так что мы переправились на лодках, спустившись как можно ниже по течению. Река ласково качала нас в своих ладонях, бережно выплеснула на песок, здорово сократив время в пути. Легкий ветерок, утки в камышах, солнечные зайцы на волнах, бегущих от длинных весел – как не хотелось после этого пересаживаться в карету и подпрыгивать на каждой колдобине, несмотря на груду перин, наваленных на сиденья!

Последние лье до столицы были самыми тяжелыми – выехав незадолго до рассвета, за два часа до полудня мы подъехали к паромной переправе через Сену – королева уже месяц ждала родов в загородной резиденции Сен-Жермен.

– И этот мост тоже смыло, – объяснил Шарпантье.

Маленький скрипучий паром переправил нас, в сопровождении всего шестерых гвардейцев, на ту сторону Сены. Королева должна была рожать в спальне его величества – достаточно большой, чтобы вместить врачей, придворных и священников, необходимых по этикету, чтобы засвидетельствовать рождение. В комнате все блестело от полуденного солнца и бриллиантов, и было почти нечем дышать – от духов.

– Похоже, мы вовремя, – кардинал сжал мою руку – из-за низенькой короткой ширмы, которая кое-как прикрывала ложе королевы, раздался громкий, пронзительный крик новорожденного.

В тишине, невероятной для забитой людьми комнаты, раздался ликующий голос акушерки – мадам Перонн:

– Радуйтесь, государь – королеве Бог дал дофина!

Король, не скрывающий ни потрясения, ни слез, ручьями бегущих по впалым щекам, взял розового, пухлого младенца в свои широкие ладони и уставился на промежность новорожденного. Широкая, блаженная улыбка появилась на лице Людовика. Он на мгновение закрыл глаза и беззвучно шевельнул губами, запрокинув лицо к потолку, затем поднял сына и показал его сначала обомлевшим от счастья придворным, а затем подошел к окну и закричал, крепко сжимая розовые ножки ребенка:

– Сын! Сын! Господа, сын!

Счастливый гул, словно исторгнутый из единой груди, стал ему ответом. На миг упала тишина, тут же разорванная криками, возгласами, счастливыми рыданиями, словами молитвы, воплями и причитаниями. Часть людей под окнами побежала к переправе, громко крича и размахивая шляпами.

На другом берегу люди с неустанным вниманием несколько часов ждали условного знака – крики, непокрытые головы и маханье шляпами значили рождение мальчика, молчание и скрещенные руки – девочки. Шляпы летели так высоко, что полдюжины осталось висеть на старых липах, а крики заглушали звон колоколов – сначала сен-жерменских, а потом парижских, среди которых выделялся как всегда громоподобный гул Сен-Шапеля и глубокие чистые голоса колоколов Самаритянской колокольни, звонящие только в день рождения дофина и в дни рождения и смерти французских королей.

А когда епископ Меозский закончил церемонию крещения, бухнули пушки Бастилии. Монсеньер провел благодарственный молебен в часовне Старого замка и скрепил вместе с королем подписью письма к европейским монархам, возвещающим о рождении дофина.