Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

Глава 64. Ход королевы (1642)

– Старый Эпернон умер! – ворвался Рошфор в кабинет Монсеньера.

– Умер?

– Как умер?

– Отчего?

– Какая неожиданность! – герцог Эпернон жил так долго, что начал казаться вечным.

– Лошадь копытом убила, – пояснил Рошфор. – Он встречался с Сен-Маром – может, мсье Гранд решил набраться опыта у самого зловещего заговорщика? Мавр понес, и герцог Эпернон схватил его за узду. Остановить остановил, но получил в висок копытом.

– От этого Сен-Мара один дискомфорт! – фыркнул Монсеньер. – Хотя… Смерть этого старого дракона – тоже в какой-то степени подарок. Но лучше б он дал разбиться Сен-Мару!

– Вам не кажется, что с мсье Грандом пора кончать? – осведомился Рошфор.

– Я прихлопну этого мерзавца хоть сейчас! – воскликнул Ришелье. – Но что толку в смерти одного Сен-Мара? Нам нужны все заговорщики. Нам нужно доказательство измены Гастона. Письменное. Под пыткой я и сам признаюсь, что продал Гавр англичанам, а Париж – московитам. Слов недостаточно, ведь решается будущее страны. Гастона надо вывести из борьбы за регентство – раз и навсегда. Нам нужна бумага!

– А вы уверены в том, что такая бумага существует? – тихо спросил Шавиньи.

– Разумеется, Юноша, – кардинал поморщился, взяв перо распухшей рукой. – Испанцам тоже нужны гарантии – Гастон известен своим вероломством. Ни Филипп Четвертый, ни Оливарес не отпустят Гастона без письменных договоренностей.

– Значит, бумага будет! – жизнерадостно сказал Рошфор, поигрывая пистолетом. – Испанский король ее подпишет, потом отправит через Пиренеи к Гастону, Гастон ее подпишет и отправит обратно в Испанию. Пока документы не научились переправлять по воздуху, дело проще простого – где-то они себя обнаружат во время этих передвижений.

– Мы подняли всю агентуру в Пиренеях, – вступил Шарпантье. – Все перевалы и тропы контрабандистов под нашим наблюдением.

– Съезжу-ка я сам туда, – мурлыкнул Рошфор. – Люблю горные прогулки…

– Поезжайте, граф, – кивнул Монсеньер. – В игру!

Рошфор оседлал Алонсо и ускакал на запад.

А мы поперлись на юг, в Лион.

– Король чуть не помер в феврале! Кажется, сиди в Сен-Жермене и лечись. Нет, надо опять лично командовать осадой Перпиньяна! Вот некому больше.

– Не ворчи, – усмехнулся Монсеньер. – Где наша не пропадала.

– Наша пропадала везде, – согласился я, укладывая в сундук вторую сотню подштанников – менять приходилось по два раза на дню, никакие прокладки не спасали. Зато отпала нужда в кровопускании.

Сен-Мар продолжал интриговать, злобно косясь на кардинала каждый раз, когда его видел, и прекратил поставлять информацию о разговорах короля – словом, вел себя дерзко.

Монсеньер кротко переносил охлаждение его величества, ожидая вестей от Рошфора.

Меня пугало новое положение дел – мало ли что придет в горячую голову Гранда! Еще вообразит себя Равальяком или Клеманом! Охрана Монсеньера в присутствии короля всегда без оружия, а сам он давно не надевал шпагу.

Однажды я здорово перетрухнул, хотя Арман уверял меня, что мне показалось.

Может, и показалось, я плохо спал ночью – из-за комаров. В низине Роны их были просто полчища – и все пребольно кусались. Монсеньера, они, к счастью, избегали, а на меня накинулись как волки. Я всю ночь чесался, ругался и мазал укусы перьями зеленого лука – так что наутро от меня еще и несло, как из придорожной харчевни.

Неудивительно, что приятели Сен-Мара встретили меня весьма неприязненными взглядами – не меньше дюжины молодчиков скопилось в приемной его величества – что им всем надо от короля в такую рань?

Я от неожиданности даже замешкался в дверях, так что Арман почти врезался мне в спину – если уж он мог утром встать, то не ходил, а носился – пока хвори не укладывали его обратно на ложе.

Гранд косил больше обычного, и под его взглядом меня разобрала злость – я сунул руку под плащ, чтобы почесаться.

Движение словно пустило круги по воде – в глазах молодчиков и в их позах что-то неуловимо изменилось. Я наконец шагнул вперед, не вынимая руки из-под плаща, и пропустил кардинала к королю.

Стоя за их спинами и выслушивая план штурма Перпиньяна, я был зол как дьявол – уж и поскрестись нельзя! Прямо убить готовы.

Наш путь лежал в Руссильон, к осажденному Перпиньяну, долженствующему стать ключом к завоеванию новой провинции. Испания теряла, Франция приобретала.

Из Лиона мы отправились в Нарбонн, и там Монсеньер заболел болотной лихорадкой.

– Болезнь передается от укуса комаров, – успел сказать Ситуа, прежде чем сам свалился в жару и беспамятстве. Мэтр Шико остался в Париже – его лета не позволяли совершать столь долгих путешествий.

Так что мучимый лихорадкой, рвотой и болью во всех суставах Арман остался без медицинской помощи. Как же мне не хватало Мари-Мадлен!

Я и Джулио не спали три дня, обтирая Монсеньера уксусом и подставляя тазики. Королевский медик Бувар был спущен мною с лестницы – по прямому указанию Армана в редкий момент просветления.

Ничуть не обидевшись, толстяк поднялся на ноги и прокричал:

– Если надумаете пустить кровь – я к вашим услугам!

Не знаю, чем бы это кончилось, но Мазарини явился на четвертый день весь измазанный в болотной грязи и принес какой-то порошок, уверяя, что жители окрестных деревень лечатся им от болотной лихорадки.

– А, терять нечего! – я уже не мог соображать и согласился на народные средства, настояв, правда, чтобы дать еще и опию – запас пилюль всегда был в наличии, к счастью, почти не нуждающийся в пополнении.

То ли порошок из нарбоннской деревни, то ли опий, то ли просто стальная натура Ришелье взяли верх – но наутро Арман был в полном сознании, без жара и лихорадки – только правая рука почему-то распухла так, что вовсе его не слушалась.

– Гнойник столь велик, что защемил нерв, – пояснил Ситуа, также воскрешенный порошком деревенской знахарки.

– Опять резать? – простонал Арман и разрыдался – очень уж ослаб за время болезни.

– Резать пока рано, – утешил Ситуа. – Подождем, пока абсцесс созреет.

Резать не пришлось, опухоль спала после явления Рошфора – Шарль Сезар не подвел.

– В Испанию отправили этого горбуна Фонтрайля, – рассказывал Рошфор, блестя глазами. – Он искал проводника – он его нашел! В моем лице. Мы прошли с ним через Пиренеи по козьей тропе, не увиденные ни одной живой душой! – граф подмигнул, наслаждаясь хохотом слушателей.

– Так что его драгоценную бумагу – договор с Испанией – он довез в целости и сохранности, – продолжил граф. – А то, что я ночью снял копию – так глаза не видят, душа не страдает!

– Рошфор, вы лучший! – в порыве чувств я бросился ему на шею.

– Не спорю, друг мой, – охотно согласился граф. – К сожалению, договор без подписи Филиппа Четвертого не годится в качестве доказательства.

– И где сейчас договор? – спросил я графа, но Монсеньер ответил первым:

– Филипп Четвертый и Оливарес рассматривают его, внося дополнительные пункты. Мои шпионы доложили, что графа Фонтрайля два раза видели в приемной Оливареса. Сколько они могут телиться? Время не ждет, король может умереть в любую минуту.

– И что же делать, Монсеньер? – Шавиньи был шокирован откровенностью Монсеньера.

– Как что? Всыпать им перцу под хвост, чтобы поторопились брать, что дают. Пусть Гебриен идет в наступление в Кемпене, а Брезе захватит Барселону.

– И чего хотят испанцы от Гастона?

Арман поднес к глазам копию предварительного договора и прочел:

– Франция обязуется вернуть все завоеванные территории – Эльзас, Лотарингию, Артуа и Руссильон – ого, Руссильон еще не завоевали, ну-ну. Обязуется расторгнуть все союзные договора с другими странами и не заключать их впредь без одобрения испанской короны… Франция обязуется не предпринимать никаких действий против испанского короля и в ущерб его государству…

– Ничего у них не треснет? – перекосился Шавиньи. – И сколько ж запросил Гастон Орлеанский?

– Недорого, – заметил Монсеньер. – Шесть тысяч кавалеристов, двенадцать тысяч пехотинцев, гарнизон в Седанской крепости, полмиллиона экю на поддержку французских мятежников.

– А лично Гастону?

– Тут нет суммы, туманно говорится о «большом пенсионе» – Гастону и нашему любимому Сен-Мару.

– Измена. Подлая, мерзкая измена! – вскричал Леон. – Впрочем, что еще ждать от Гастона?

– Нам нужен подлинник договора, с подписями испанского короля и Гастона Орлеанского. Вот это будет коронная улика! Окончательная! Смертельная.

– Его будут хранить как зеницу ока, – заметил Рошфор, подкручивая ус. – Это ж смертный приговор всем заговорщикам.

– Я не знаю как, но знаю, что добуду его, – кротко сообщил Арман, никак более не комментируя эту тему.

– Джулио, что ваша обоже́? Решила, кто она – испанка или француженка? – Ришелье пытал Мазарини, разогнав остальных.

Я готовил на просушку меховые вещи – болота Нарбонна, помимо комаров, исторгали еще и сырость, пробирающую до костей. Мазарини после своей прогулки по трясинам простыл и кутался в халат Монсеньера с собольим воротником.

– Я уверен, что королева сделала правильный выбор, – пробубнил он, пряча в мех покрасневший нос.

– Ей нужно помочь его обозначить, – согласился Монсеньер. – Как вы полагаете, она решится просить защиты у меня, если король опять захочет отобрать у нее детей?

– Думаю, да. – Джулио поднял заблестевшие глаза. – Дети – это самое ценное, что у нее есть. Чтобы остаться с ними, она кинется хоть к Сатане.

– Прекрасно. Сегодня же подброшу Людовику эту идею. И будем ждать.

– А если не дождетесь? – осмелился я на вопрос.

– Если не дождусь – значит, я зря прожил жизнь, – легко заметил Арман, ничуть не рассердившись. – Не научился разбираться в людях и верить Провидению.

Он дождался.

– О Боже! Ты хорошо позаботился об этом королевстве и обо мне! – со слезами на глазах Монсеньер распластался перед распятием.

Мы внимали.

Молниеносно оказавшись в кресле, кардинал бросил на стол письмо из свежей почты.

– Читайте.

Обменявшись тревожно-радостным взглядом с каждым из кондотты, Шарпантье выступил вперед и взял письмо в руки.

– Подпись Филиппа Четвертого. Подпись Оливареса – подлинные. Подпись Гастона Орлеанского. Мы победили! – перекрестился Дени на распятие, а затем еще раз – на Монсеньера. – Слава Пречистой Деве!

– А еще чьи там подписи? – прищурился Сюбле.

– Маркиз Сен-Мар. Граф де Ту. Шаваньяк. Ассонвиль. Герцог Буйонский, – с каждым именем голос Шарпантье падал, а взгляд Монсеньера ожесточался.

– Как это к вам попало, Монсеньер? – поинтересовался Шавиньи.

– Его передал Легра, камергер королевы, – он скакал день и ночь, чтобы лично вручить драгоценную улику.

– Значит, королева на нашей стороне, – вполголоса сказал Леон.

– Она не на стороне Гастона, Юноша. И не на стороне Испании, – поправил его кардинал. – Это главное.

Какое счастье! А то отъезд из Нарбонна в Тараскон больше походил на бегство – Монсеньер извел целый мюид бумаги, посылая королю по двадцать писем в день, продиктовал Мазарини свое завещание. «Ты богат, поросенок», – вот все, что я услышал по поводу последней воли хозяина, поминутно стенающего то из-за болей, то из-за лекарств.

Король тоже хворал – от дождей у него обострился геморрой, и его величеству приходилось несладко, тем более что Сен-Мар вновь сменил личину и прекратил утешать любовника, предпочитая попойки и карты.

– Как здоровье его величества? – осведомился у него маркиз де Мортемар – после приступа, едва не обескровившего короля до полусмерти.

– Он хворает, – пожал плечами Гранд.

Ответ произвел столь тягостное впечатление, что никто не отважился передать эти слова королю.

Людовику было так плохо, что он позволил уговорить себя и вернуться из дождливого Перпиньяна в Нарбонн, тем более что свирепствующий в осажденной крепости голод давал основания ждать капитуляции со дня на день.

– Итак, настал Судный день, – кардинал не без удовольствия оглядел свое верное войско, отобранное для сопровождения в Нарбонн его персоны и драгоценного договора с Испанией – Шавиньи, Сюбле де Нуайе и меня.

Шарпантье оставили держать оборону в случае чего.

По дороге Монсеньер слушал письмо от племянницы, зачитываемое чистым детским альтом – тощий как кузнечик Арман Луи де Бразак с трудом разбирал быстрый почерк герцогини Д’Эгийон:

– Общество Благочестия выделило сто тысяч ливров для отправки новой партии колонистов. Их путь лежит на остров Монреаль, где будет заложен новый город Виль-Мари – место пребывания католической миссии и торговый центр, способный привлечь местное население… – тут он чихнул, виновато глядя на Монсеньера синими, как простирающаяся вдоль дороги морская гладь, глазами.

– Будь здоров, – ласково кивнул ему Монсеньер, безмятежно обозревая окрестности – справа простиралось море, слева белели горы. Пение птиц, гудение шмелей и мерный шаг гвардейцев сливались в упоительную музыку триумфа.

– Спасибо, ваше высокопреосвященство, – чирикнул паж и продолжил чтение:

– Папа Римский дал городу свое благословение, а Общество Монреальской Богоматери – сто тысяч экю…

– Мог бы и денег дать вместе с благословением. Или даже вместо, – проворчал Арман, враз утратив безмятежность – вдали показались стены Нарбонна.

Глава 65. Беллерофонт

В приемной де Тревиль позволил себе довольно недружелюбно поглядеть – не на Монсеньера, конечно, а на нас троих, двигающихся у него в кильватере.

Леон Шавиньи, в другое время не преминувший бы задраться с капитаном мушкетеров, сегодня был сама кротость. Сюбле прикрыл глаза рыжими ресницами, лишь бы не выдать таящееся в глубине торжество. Я ничего не делал со своим лицом – значит, выглядел как всегда – глуповатым и добродушным.

– Ну так прогоните его! – взвизгнул Сен-Мар, стоящий спиной к дверям, на что его величество протянул руку, запечатав красивые губы своего друга.

Но не слова теперь имели значение. А написанное – то, что не вырубишь и топором.

– Ваше величество, нам необходимо неотлагательно поговорить, – тихо проговорил кардинал. – Без посторонних…

Король моргнул и нахмурился, Сен-Мар подскочил как ужаленный:

– Как вы смеете! Сколько еще терпеть ваше тиранство! – он повернулся к кардиналу и схватился за шпагу.

Не дрогнув ни одним мускулом, Монсеньер ответил тем же. От резкого движения полы его плаща разошлись, открыв не только перевязь, но и кирасу.

Под взглядом пришедшего в смятение Людовика немая дуэль завершилась победой гения, мудрости, воли, силы, опыта, терпения – словом, поле битвы осталось за Ришелье.

– В последний раз я вам уступаю! – выпалил мсье Гранд, загрохотал по каменному полу каблуками ботфорт из золотистой замши и покинул зал.

– Закройте двери, – по мановению руки Монсеньера мушкетеры заложили засов – о механических замках в этих краях, похоже, не ведали.

– Я совершенно согласен с мсье Грандом, – слегка поклонился кардинал вслед ушедшему. – Думаю, этот раз стал последним.

Его величество отошел от камина и сел за стол, держа спину очень прямо.

– Сир, ко мне в руки попал весьма важный документ, – кардинал протянул королю текст договора с Испанией.

Быстро пробежав его глазами, Людовик пришел в ярость.

– Это измена! – вскочил он, с грохотом уронив стул. – Измена! Мерзавцы! – он дернул воротник, лопнувший от рывка, и разодрал ворот голубого камзола – только застучали по полу золотые пуговицы.

– Кто? Кто осмелился? – во взгляде, устремленном на кардинала, была и мука, и облегчение. – Гастон? – сам себе ответил король.

– Там внизу список, – навис над ним кардинал.

– Гастон… Буйон… де Ту… – перечислял Людовик, – Сен-Мар…

– Сен-Мар? – от его рева у меня заложило уши. – Главный конюший? Неправда, – он опустился на стул, закрыл лицо. Зажатая в руке бумага ходила крупной дрожью.

– Увы нет, сир, – тихо сказал кардинал.

– Как он мог… – король раскачивался на стуле, не отнимая ладоней от мокрого лица. – Какую глупость он сделал… Какую глупость…

– Сир, необходимо принять меры, – кардинал опустил на стол бювар и вынул из него несколько приказов об аресте. – Вашему брату, чтобы он не сбежал в Испанию, я предлагаю пост командующего Шампанской армией – это рассеет его подозрения и даст возможность его арестовать.

– Конечно, – Людовик не глядя, поставил подпись на двух бумагах, сначала – о назначении командующим, потом – об аресте.

– Арест герцога Буйонского, арест Шаваньяка, Ассонвиля, де Ту. Сен-Мара.

– Сен-Мара? – рука короля замерла.

– Да, сир, – Ришелье был непреклонен.

– А вдруг его имя вписали намеренно? А подпись подделали?

– Сир, если это так, то мы всегда можем его выпустить, – пожал плечами Ришелье. – Это надежней, чем ловить его по всей Европе, если он все-таки виновен. Подписывайте, ваше величество.

Тяжело вздохнув, Людовик возвел очи к потолку, беззвучно прочитал молитву и поставил свою подпись внизу приказа об аресте, в тот же миг убранного кардиналом в бювар.

– Будем надеяться, что все разъяснится, сир, – поклонился кардинал и стремительно пошел к выходу, где гвардейцы торопливо вынимали из проушин толстую дубовую балку.

– Какую глупость он сделал… – неслись нам вслед стенания короля. – Ах, какую глупость…

Воистину, Ришелье лишь исполнял волю Провидения – он не смог воспрепятствовать тому, что Людовик все-таки предупредил своего друга об аресте – у Сен-Мара нашли записку «Вам грозит беда», написанную почерком, как две капли воды похожим на королевский.

В это время Гранд заливал вином уязвленную гордость на постоялом дворе «Три кормилицы», в компании Лассаля – лейтенанта мушкетеров. Прочитав записку, Лассаль встревожился больше Сен-Мара, который махнул рукой и отправился к мадам Сиузак – жене трактирщика, своей любовнице.

Лассаль последовал за ним и посоветовал бежать.

– Так ведь городские ворота уже заперты! – удивился Сен-Мар.

– Стоит это проверить, – настаивал мушкетер. – Пошлите своего слугу – вдруг какие-нибудь да открыты.

Случайно или нет, но южные ворота были открыты всю ночь – ждали маршала Ламейере. Случайно или нет, но Беле – слуга Сен-Мара – посланный на проверку, завалился спать под забор, уверенный, что все ворота закрыты и проверять бесполезно.

Можно только догадываться, какую ночь провел Людовик.

Услышав оглашенный поутру на площади приказ обыскать все дома, чтобы найти маркиза Анри Сен-Мара, испуганный трактирщик сообщил своей жене, что она не только прелюбодейка, но еще и государственная преступница.

Прелюбодейка и преступница побежала будить любовника, но не успела – в комнату уже ворвались солдаты под командованием графа Шароста.

– Не переживай, Мишель, – утешали трактирщика соседи. – Твоя Марта изменила не только тебе, но и Отечеству!

Рыдающая Марта, выставив на всеобщее обозрение роскошный бюст, едва прикрытый ночной сорочкой, махала из мансардного окна платком вслед красавцу-маркизу, сопровождаемому в крепость Монпелье.

Глядя, как опускается перед ним подъемный мост, он воскликнул:

– Стоит ли умирать в двадцать два года?

Газета объявила о раскрытии заговора двадцать первого июня.

– Что Гастон? – осведомился Монсеньер у Шавиньи, как гончая сновавшего между Тарасконом, где остановился Монсеньер, Нарбонном, где страдал король, и Парижем, где королева ликовала, получив от мужа нежное письмо, в котором он оставлял сыновей под ее опекой, в самых лестных словах отзываясь о ней как о матери.

– Гастон отрекся от Сен-Мара сразу, как узнал об его аресте. А ведь сначала ничего не было известно о заговоре, специально пустили слух, что Гранд арестован «за дерзость», ответил Леон.

– Как всегда. Гастон – предводитель иуд.

– Это точно. Он все подтвердил и отдал в доказательство свой экземпляр договора с Испанией. Сколько их всего, кстати? Один у Гастона. Один был у Анны Австрийской. Один у Сен-Мара? – загибал пальцы Леон.

– Может, и у Сен-Мара. Если договор удастся отыскать среди трехсот пар сапог, – улыбнулся кардинал.

Вот все ему не так! Отфор ходила в одном платье, похожем на рясу – плохо. Сен-Мар хорошо одевался и короля вытащил из засаленного черного камзола – тоже плохо.

– Что ты пыхтишь? – о, меня заметили! Ну надо же, я-то думал, что уже совсем прохожу по линии Пюизет и Базиля. Правильно сказал Гастон…

– Вы всюду таскаете с собой свою домашнюю зверушку? – поднял брови Орлеанец, когда Монсеньер приехал его допросить. – Мсье дю Плесси!

– О да, мсье Бурбон, – холодно ответил кардинал. – В Венсеннском замке узникам не позволяется заводить питомцев, вы знаете? И вас там будут называть «мсье Бурбон» – государственных изменников лишают титула.

Он развернулся и вышел, не обращая внимания на кинувшегося вслед Орлеанца.

– Ваше высокопреосвященство, погодите! Ваше высокопреосвященство! Ваша светлость! Умоляю!

Неудивительно, что после такой отповеди Гастон стал шелковый. Но кардиналу требовалось от Гастона не подтверждение для суда – в заговоре наперебой признавались все участники. И герцог Буйонский, который прятался от ареста в стогу сена, и Шаваньяк, и Ассонвиль, и более мелкие фигуры.

Молчала, потому что ее никто не спрашивал, королева Анна Австрийская, сдавшая сообщников, чтобы спастись самой.

И молчали Огюст де Ту и маркиз Сен-Мар.

– Сен-Мар мне нужен целенький – и снаружи, и внутри, – предупредил кардинал. – А вот графа де Ту можете допросить с пристрастием.

Но и под пытками граф молчал.

– Он же покрывает королеву! – шипел кардинал сквозь седые усы. – Она его предала, а он ее – нет! Вот это преданность. Он в нее влюблен, явно. Шарпантье, напишите судьям, что графу де Ту тоже нужно вынести смертный приговор, как и Сен-Мару. Пусть у Мазарини не останется конкурентов.

Наконец, Монсеньер получил от Гастона отречение от престола и отречение от регентства.

– Ради чего все и было затеяно, – промолвил кардинал и поцеловал документ. – Орлеанец выведен из большой игры. Что бы ни случилось, у государственной измены нет срока давности. Не я, так другие смогут держать его в узде.

– Осталось убедить в этом короля, – заметил Шарпантье. – С недавних пор его величество крайне болезненно воспринимает разговоры о регентстве.

– Я постараюсь его успокоить.

На следующий день в Тараскон прибыл его величество.

Ни у короля, ни у кардинала не было сил даже сидеть.

Так что все разговоры происходили лежа. В прекрасный зал, из окон которого открывался вид на Рону, принесли кровати. Его высокопреосвященство лежал на своей кровати ничком – из-за геморроя, а его величество уложили на мою – навзничь, из-за болей в груди.

Никто никогда не узнает, о чем они говорили целую ночь, но утром король уезжал просветленный, хоть и с красными от слез глазами, ставшими из-за худобы пугающе большими.

– «Мне бывает хорошо, лишь когда я вижу вас, – благоговейно читал паж письмо короля, отправленное на следующий день с дороги. – Со вчерашнего дня мне стало гораздо лучше. Надеюсь, что с Божьей помощью все пойдет хорошо»[50]50
  Попробуйте спеть на музыку из «Красавицы и чудовища» (2017).


[Закрыть].

Монсеньер был в благодушном настроении и даже пожалел королеву-мать, узнав, что та сильно занемогла:

– Я велю освободить ее врача, мэтра Вотье. Пусть едет в Кельн и лечит свою пациентку. И денег пошлите, Дени, тысяч сто. Коль в этот раз Гастону развязал язык страх, а не золото – пусть и королеве-матери что-то перепадет.

Мария Медичи приняла деньги, но не врача – из опасений, что того подговорили ее отравить. Впрочем, Вотье, выбравшийся из Бастилии, был счастлив.

Но благость продлилась недолго.

– «Ваше высокопреосвященство, в знак моей любви и глубочайшей преданности я набрался смелости известить вас о страшном заговоре, сотворенным вашими врагами и чудом не лишившем вас жизни. Воистину, ваша жизнь угодна Всевышнему! Ибо злокозненные Сен-Мар – это исчадие ада, Тревиль, дез Эссар, Тилладе, Лассаль и еще несколько молодых дворян, сговорившись, хотели убить вас, заколов кинжалами, как Цезаря – прямо в приемной его величества в Лионе…» – на Дени лица не было, когда он закончил это читать.

На кардинале тоже.

Я понял, о чем это они, и от всего сердца возблагодарил комаров.

Из-за которых я зачесался, сунув руку под плащ, а эти овечьи души, видать, подумали о пистолете. Трусы! Толпой на одного!

– Чье это письмо? – еле шевельнулись враз посеревшие губы Монсеньера.

– Барона Жиля де Бриара, – тихо ответил Шарпантье, выпуская бумагу из рук, словно она жгла ему пальцы.

– Без одобрения короля они бы не решились, – никогда еще я не видел Армана таким опустошенным – словно пламень, сжигающий его тело и освещающий ему путь, погас навсегда, оставив пустую истерзанную плоть.

– Король болен и измучен, – Мазарини подошел и обнял Ришелье за плечи. – Он и так очень, очень долго был безупречен.

– Спасибо, мой дорогой друг, – краска медленно возвращалась на лицо Армана. – Вы как всегда, зрите в суть вещей.

Арман накрыл его руку на плече своей, а тот склонился и прижался губами к его виску – словно раздувая пламя.

Не знаю, кто утешал Людовика, которому тоже шел поток запоздалых жалоб на Гранда – правдивых или ложных.

– Анри так сказал? «Он хворает»? – отчаянию короля не было предела.

Его величество жег свою переписку с Грандом и умолял Ришелье пощадить его, ограничившись заточением.

– Еще чего, – ответил кардинал, кидая письмо в камин. – Раньше надо было думать.

– Но ведь получается, что кроме Сен-Мара и де Ту остальные отделались легким испугом? Гастон помилован, Буйон отделался тем, что отказался от княжества Седанского, передав крепость и суверенитет короне… А этим двоим – головы с плеч? – недоумевал Леон Шавиньи.

– Я просто поражаюсь, Леон, от кого вы унаследовали такую потрясающую наивность, – закатил глаза Монсеньер. – Паны дерутся – у холопов чубы трещат. У Гастона я забрал право на престол и на регентство. У Буйона – Седан. А что забрать у этих двух дурачков, кроме их ничтожных жизней? Игра престолов, Юноша, – очень, очень опасная игра, в нее не стоит соваться, не имея ресурсов. Учитесь, пока я жив.

Словно огромный больной зверь никак не находил успокоения, ворочаясь с боку на бок и громко, натужно дыша, пока не испустил дух.

В упавшей тишине, не прерываемой больше звуком тяжелого дыхания, послышался тоненький плач – плакали двое. Всхлипывания усилились, а потом один из голосов замолк. Оставшийся в одиночестве невидимый детеныш жалобно завздыхал, его стенания становились все тише и тише, и вот замолк и он.

Темно стало.

Ничего не стало.

– Люсьен, что с тобой? – Арман успел зажечь свечу – пламя билось в потоке воздуха. Ничего нельзя поделать с этими сквозняками! Словно на пути из Тараскона в Лион никогда не было нормальных строителей – к концу двухнедельного путешествия я еще ни разу не ночевал в полностью защищенном от сквозняков помещении.

– Прости, опять сон приснился, – я обнял его, подоткнув одеяло. – Чепуха всякая в голову лезет.

– Умерла Мария Медичи, – растерянно сказал Арман, получив утреннюю почту. – Скончалась.

– От чего? – полюбопытствовал Дени.

– От… от гангрены. И полного истощения, – лицо его приобрело непонятное выражение – не то плача, не то смеха. – Оставьте меня одного, пожалуйста.

Я выскочил из комнаты, обогнав пажа и Шарпантье.

– Король теряет близких, – заметил Дени, рассматривая Рону через бойницу в крепостной стене – мы поднялись на крышу замка, оставив кардинала на растерзание эриниям. – Зачем жить, если тебя никто не любит?

– Дени, друг мой, что случилось? – забеспокоился я. – Брысь отсюда! – прикрикнул я на Армана Луи, увязавшегося с нами. – Всюду эти пажи!

– Я тут один, – надулся тот. – Я боюсь спускаться вниз – там темно.

– Тогда отойди на противоположный край и сиди там. Только вниз не свались.

– Я не свалюсь. Я не боюсь высоты. Только темноты, – вскочив на край стены, заявил мальчишка.

– Тебе семь лет – и боишься темноты? – поддразнил я его.

– Ну и что. Его высокопреосвященство тоже боится темноты! – выпалил паж и приготовился дать стрекача по стене – высота в четверть арпана его нисколько не смущала.

– С чего ты взял? – удивился я.

– А почему вы тогда вместе спите? – Арман Луи высунул язык. – Потому что страшно?

– Потому что холодно, – вздохнул я. – Монсеньер еще тощее тебя, а кровь-то уже немолодая, медленно по жилам бежит, не греет.

– Да? – светлые бровки пажа поднялись домиком. – Давайте я тоже буду с ним спать – вместе теплее.

– От тебя тепла – как от козла молока, худоба ты несчастная. Все, сбрызни отсюда, – отверг я его жертву и повернулся к ржущему секретарю.

– Устами младенца глаголет истина… – вытирая слезы, проговорил Дени. – Мне вот тоже страшно по ночам.

– А как же Сюбле? – между ними двоими с недавних пор творилось что-то непонятное.

– Знаете, Люсьен, – провожая глазами пажа, усевшегося на противоположном краю башни, свесив ноги наружу, сказал Дени, – я ужасный трус. Когда Монсеньер казнил Жюссака – это меня так напугало, что я больше не смог… любить Сюбле. Верите, только мы оказывались вместе, как я тотчас видел перед собой глаза Монсеньера и слышал его голос – слов не разобрать, но что-то гневное. Какая уж тут любовь – все падает, не успев подняться.

– Ужас какой, – поежился я. – А что Сюбле?

– Сюбле не осудил меня… Он, похоже, собрался в монастырь, вот так…

– Как же вас жалко обоих, Дени, – вздохнул я. – Вот прямо очень.

– Я очень благодарен судьбе за все, что у меня было, есть и будет, – тихо улыбнулся Дени. – Скоро и моего Армана Жана пора будет отдавать в пажи…

– Ему сейчас три?

– В сентябре будет три, – потеплели глаза секретаря. – Мари Франсуазе семь – как этому кузнечику. Слезай сейчас же! Мы идем вниз! – махнул он пажу.

Я еще немного помедлил, стремясь как следует запомнить вид с башни – широкая Рона, величественно несущая свои воды к морю, пристань, слишком маленькая для целого флота, служащего для передвижения Ришелье: фрегат, на котором помещались аркебузиры, два судна для епископов и священников, лодка для слуг, закрытая лодка, где везли графа де Ту и его охранников, и наконец – огромная барка, застланная турецкими коврами, где под балдахином из алого дамаста помещалась широкая кровать его преосвященства, покрытая пурпурной тафтой с золотыми кистями.

Путешествие водным путем из Тараскона в Лион заняло две недели, и берега были полны народу почти на всем протяжении пути: французы – от губернаторов до нищих – снимали шляпы и кланялись величественной веренице судов.

Мы шли вверх по течению, и нередко приходилось грести, но путешествие это – жарким августом, без рытвин и колдобин, без тряски, рядом с Монсеньером, вдоль прекрасных цветущих берегов – стало одним из самых приятных впечатлений всей моей жизни.

Если бы только Арман был чуть-чуть поздоровее!

Его лицо приобрело какой-то желто-серый оттенок, и казалось совсем маленьким и тощим в пышных пурпурных подушках – когда он спал или, что случалось значительно реже, – лежал с закрытыми глазами.

Когда его глаза были открыты, то огня хватило бы, чтоб сжечь все деревни по обоим берегам Роны.