Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

– Вообще-то муз девять, – мсье Арман браво, по-кавалерийски, вытер усы и позвонил в сонетку. – Распорядись.

– Еще сотерна, полдюжины, – заказал я Дальберу. – Да смотри волос не натряси никуда.

Лихой кавалерийский жест Монсеньера опять что-то во мне разворошил, я пытался что-то вспомнить, что-то крутилось в голове, но что?

Кружа по кабинету – вокруг Монсеньера с Шарпантье, расстеливших на столе карту Испанских Нидерландов – и собирая с ковра книги, ноты, осколки, пешек и королей, я все пытался в первый раз в своей жизни сосредоточиться и вспомнить что-то очень важное, но с непривычки мне не удавалось. Все шахматные фигурки я поднял, кроме черного коня – его нигде не было видно. Может быть, за гобеленом с милостью Александра? Обойдя развалившегося в кресле Рошфора, подобравшего лютню и подкручивающего колки, я нырнул под гобелен и обнаружил там Мари-Мадлен, самозабвенно целующуюся с Ла Валеттом! Ее тонкие пальцы терзали его кудри, а он вдавливал ее в стену всем своим немалым весом. Я остолбенел, потом выскочил из-за гобелена, на всякий случай перекрестившись.

«Такой же ходок, как и его отец», – подумал я. И тут меня осенило.

Я вспомнил.

Глава 42. Портреты

Я вспомнил.

Чтобы проверить себя, я подошел к столу Монсеньера и начал возить пером по краю папского рескрипта, пока что избежавшего когтей Люцифера. Я пытался изобразить молодого дворянина, встреченного в ювелирной лавке накануне убийства Виньи и моего похищения.

– Зачем ты нарисовал маршала Бассомпьера? – Комбалетта остановилась за моей спиной, стараясь украдкой отдышаться. Ла Валетт укрылся за креслом, страшно заинтересованный лютней в руках Рошфора.

– Бассомпьера? – тут же вскинулся Монсеньер, прекращая сверлить в карте Испанских Нидерландов дыру на месте Брюсселя. – Еще один маршальский жезл может стать вакантным?

– Наверное, – мне было тяжело говорить. Я опять вспомнил, как брат Лука заколол Жан-Поля – и единственный остался жив после налета Рошфора: «Понимаешь, толстяки всегда выглядят такими безобидными…» – оправдывался граф после, когда я наконец смог говорить. – Но этого человека я видел перед тем, как меня увезли в Шато-Рено. Монета в пол-экю, что нашел отец Жозеф, была из той пригоршни золота, которой он расплатился за свою покупку у ювелира.

– Он же молод.

– Это бастард Бассомпьера – граф де Тур, – сухо сообщил Монсеньер. – После Ла-Рошели Бассомпьер выпросил у короля аноблирование своего ублюдка, поклявшись в его благородном происхождении с обеих сторон. Мне не удалось доказать, но ходят слухи, что мать де Тура – Луиза-Маргарита Лотарингская, бывшая правительница бывшего княжества Шато-Рено. Проклятое змеиное гнездо!

– Луиза-Маргарита? Что сейчас в заточении в замке Э?

– Она оттуда не выйдет, – Монсеньер мрачнел на глазах. – А Бассомпьер отдохнет в Бастилии. Шарпантье, немедленно пишите ордер на арест маршала Бассомпьера и графа де Тура. Устрою им семейный отдых. А маршальский жезл получит маркиз Эффиа, Антуан Куафье де Рюзе – мой старинный друг…

– Готово, Монсеньер, – секретарь подал исписанный лист.

– Прекрасно. В Париже нечем дышать – мы отправляемся в Рюэль! – воскликнул мсье Арман, окидывая нас быстрым, но внимательным взглядом. – В конце концов, я имею право на отдых?

– Да, Монсеньер, – наш хор был единодушен.

– И не забудьте Люцифера. Шарпантье, друг мой, нам предстоит работать всю ночь, а остальных, – мсье Арман поднял брови, – я не задерживаю.

Рюэль! Это замечательно! Я всецело разделял любовь Монсеньера к этой резиденции. Удобно расположенный близ Парижа и Сен-Жермена, замок – точнее, небольшой дом в форме замка – окружали огромные сады с фонтанами, гротами, прудами, виноградниками, цветниками и аллеями каштанов – редких для нашей станы деревьев, специально выписанных хозяином из Италии.

Всю дорогу до Рюэля, как водится, я спал, а Монсеньер работал с Шарпантье. Ла Валетт сначала потеснил меня на сиденье, но кардиналу надоело его ерзанье, и Луи был изгнан – точнее, вознесен – в карету племянницы, чему лично я был рад – слишком много занимал он места.

В гигантском парке, хоть и огороженном, невозможно было расставить по гвардейцу на каждый десяток туазов ограды, но подозрительность Монсеньера была вполне утолена вырытым вокруг замка рвом с настоящим подъемным мостом, неукоснительно поднимавшимся на ночь. Здесь он чувствовал себя свободно.

Грохнув об пол спальни последним сундуком, я обомлел, увидев вторую кровать: рядом с постелью мсье Армана, застланной голубым дамастовым покрывалом с вытканными золотом листьями каштана, появилась такая же, тоже с покрывалом из дамаста, только зеленым.

Проследив направление моего взгляда, Монсеньер проворчал:

– Я вбухал сюда миллион ливров! Я расширил поместье, купил кастелянство Рюэль, превство де Кломб и превство Пюто, я выделил апартаменты племяннице – неужели я не могу, наконец, позволить себе поставить для тебя кровать?

– Спасибо, Монсеньер.

– Спасибо на задницу не намажешь, – мне показалось или мсье Арман действительно это произнес?

Еще бы гобелен сменил – на мой взгляд, мойры в спальне выглядели мрачновато, куда лучше смотрелись бы цветочки с единорогом, или Помона с фруктами, украшающая бильярдную. Но на мою робкую реплику мне было заявлено, что я ничего не понимаю в искусстве, и «Триумф смерти» остался на стене.

– Я повесил в кабинете историю пастуха Фидора! – вознегодовал Монсеньер. – А в спальне у меня есть ты в натуральном виде – мне не требуется других украшений.

– Но эти мойры какие-то… Очень уж бледные и тощие… – оправдывался я.

– Я сам скоро буду как Лахесис, – покачал головой мсье Арман. – Если королева-мать поладит с кардиналом-инфантом, правителем Нидерландов!

– Если будете нормально питаться – то не скоро.

– Кстати, а где обед? Свежий воздух способствует аппетиту. Распорядись, чтобы сотерн подогрели.

Этого было достаточно, чтобы сделать меня счастливым – в Рюэле Монсеньер ел как никогда, и мэтр Шико одобрительно мычал, записывая цифры после взвешивания.

– Если он каждый день будет есть кашу и воздерживаться от алкоголя – не больше двух бокалов в день – я санкционирую проникновение, – а вот это сообщение медика меня не обрадовало. То есть я был страшно рад, что здоровье Монсеньера стабильно, но вот обязанности, за этим следующие, меня по-прежнему пугали.

Я не мог забыть лекцию, выслушанную от мэтра Шико в «день одураченных», когда я собирался следовать за Монсеньером в Бастилию. «Любое травмирование узлов вызывает кровотечение, кровопотерю, но главное – потенциальную опасность заражения крови! Кроме того, чревато гнойными воспалениями, абсцессами, флегмонами, свищами и опять-таки заражением крови. Израненные ткани прямой кишки от напряжения могут образовать анальную трещину, а в самом тяжелом случае – разрыв и летальный исход». Мэтр Шико сгружал пузырьки и баночки с успокаивающими и заживляющими бальзамами, скатанные из тончайшего полотна свечи, пилюли, капли – а я покрывался холодным потом. «Впрочем, живут же как-то люди, – главное, соблюдать технику безопасности. Ежедневный стул несет почти такие же опасности, а запор – даже большие. Запоры нашего пациента имеют нервную причину, а ничто так не способствует здоровью нервов, как регулярные соития. Не форсируй, но и не отлынивай, Люсьен. Бог не выдаст – свинья не съест. Под Амьеном было круче!» – подмигнув мне, медик вернулся к своим снадобьям, а я с тех пор избегал как мог любых проникновений, на что мсье Арман гневался, не слушая моих оправданий.

– Похоже, моя старая задница интересует только медиков.

– Помилуйте, Монсеньер, о вашем геморрое знает вся Европа!

– Хорошо хоть не срифмовал…

– Неделя диеты. Монсеньер, диета – не отказ от пищи в пользу вина, а регулярное обильное здоровое питание!

– Вымогатель. Опять эти отруби. Что я, лошадь, что ли?

– Любая лошадь уже б давно сдохла от такой работы. Не отруби, а каша. С маслом! На молоке. Простокваша. Рыбные котлеты. Бульон.

– Три дня.

– Неделя.

– Мне легче было подписать договор в Кераско. Изверг.

– Валленштейн – щенок по сравнению с вашим геморроем. И кло-де-вужо вместо шамбертена. А лучше вообще сидр.

– Еще одно слово – и я уйду к Шарпантье!

– У него завтра крещение, а послезавтра свадьба – поздно вы спохватились.

– Ну к Рошфору.

– Рошфор не создан для семейной жизни – сами говорили.

– К королю!

– У его величества тоже геморрой. Будете вместе поститься.

– За какие грехи ты мне послан, а?

– Здесь такой воздух, Монсеньер! Яблони цветут. Тюльпаны. Гуляйте, кушайте – неделя быстро пролетит.

– Ладно, заказывай кашу и рыбные котлеты. Чего не сделаешь ради любви?..

Так что несколько дней я провел в блаженстве – Монсеньер исправно ел, почти не пил вина и много гулял – по большому каскаду, мимо быстро катящейся воды, латунных статуй, извергающих воду в бассейн, – сворачивая на Ситроньер – защищенную от ветров аллею с апельсинными, лимонными и померанцевыми деревьями, преотлично растущими прямо в грунте. Ситроньер упиралась в скалу, на которой была изображена арка Константина в натуральную величину. Арка была написана маслом до того похоже, что я едва не разбил себе нос, встретив камень там, где видел небо. Рошфор, немало насладившийся моим конфузом, уверял, что арка точь-в-точь такая же, как в Риме.

Признаться, я больше любил естественную часть парка – без вращающихся фонтанов, хлещущих водяными струями, искусственных гротов и бассейнов – но пару раз наткнувшись на обжимающихся в кустах Мари-Мадлен и Ла Валетта – перенес свои прогулки в открытую для взглядов парадную часть.

Монсеньер, как я заметил, тоже предпочитал не углубляться в заросли, но когда из-за этой парочки сорвалась наша с ним экскурсия в грот с фонтанами, – несколько рассвирепел.

– В гроте фонтан извергает воду в виде бокалов, кубков, вееров и корон, – прорычал он сквозь встопорщенные усы.

– Как это мило с его стороны, – сказал я, больше заинтересовавшись сюжетом на раковинах, обрамляющих вход: сатир тащил полуобнаженную нимфу, две другие нимфы сплетались в весьма фривольном объятии, а вверху и вообще два сатира изображали чудовище о двух спинах. Какой интересный барельеф.

– Это ты не видел в Ватикане ванную кардинала Бибиенны, – сообщил мсье Арман. – Между прочим, кисти Рафаэля.

– Это тоже Рафаэль?

– Молчи. А вон тот фавн, в центре – на Ла Валетта похож.

– Ага. А нимфа – на вашу племянницу.

– Я велел тебе молчать.

Из грота раздался рев Ла Валетта – похоже, его окатило водой, повинующейся рычагу, злорадно нажатому Монсеньером.

– Вы не одобряете его, да? – осмелился я задать вопрос во время нашего поспешного бегства от грота с сатирами.

– Разумеется, не одобряю, – проворчал Монсеньер. – Он расстался с принцессой Конде! Поставив меня в неловкое положение, лишив осведомителя. Кем я его заменю? Фрейлины ей преданы, другого любовника нет, и будет ли, и как скоро – неизвестно.

– А с маркизой де Тремуйль он тоже расстался?

– Да какая разница! Маркиза – провинциалка без связей, ничего не знает и ни на что не влияет.

В следующий раз я наткнулся на парочку, гуляя по мосту – внизу раздались шорохи, возня, и выскочила Комбалетта, поправляя юбки. Что мне – в воду кинуться? К счастью, они были так поглощены собой, что не заметили бы и конного Валленштейна, так что я скорей свернул подальше, всерьез думая, не переплыть ли мне озеро, чтобы оказаться на острове, где из скальных кусков, заросших плющом, было построено убежище для птиц – чтобы они могли без помех вить гнезда и выращивать птенцов. А вот для Комбалетты и младшего сына герцога Д’Эпернона такого места не было…

По возвращении меня ждет еще одна неприятность.

– Ваше высокопреосвященство, к вам синьор Мазарини! – провозглашает мэтр Клавье.

– Джулио… – глаза мсье Армана расширяются и теплеют. – Как я рад снова вас видеть.

Визитер выглядит взволнованным – лицо неподвижно, но на висках выступила испарина. Руки в сиреневых перчатках сжимают угол багета – держит небольшую картину, обернутую в серебристо-серую шаль с длинными кистями.

– У вас подарок?

– Я всего лишь курьер, – улыбка папского дипломата обнажает жемчужные зубы куда шире, чем предписано протоколом. – Франческо Барберини, кардинал-племянник, преподносит вам это полотно в знак своего почтения и преданности.

– Замаливает грехи Урбана Восьмого? Галилея он не отмолил.

– Приговор Галилею мог бы быть совсем не таким бескровным, – несмотря на свойственную итальянцам, клирикам и дипломатам некую угодливость, спина у него прямая и сильная – теперь я верю, что синьор Мазарини служил в инфантерии.

– Если бы не пчелы – приговора бы не было, – рубит Монсеньер.

Синьор Мазарини возводит очи горе́, чересчур подчеркнуто, на мой взгляд, трепеща ресницами. У него густые ресницы, большие глаза, свежие розовые щеки – в черной сутане и белом воротнике с аскетичной полоской кружева – он до неприличия хорош собой. Как я и думал, белое подчеркивает цвет его лица и глубину глаз.

Почему-то меня это бесит, и на требование Монсеньера подать нож – чтобы снять с картины плотную коричневую бумагу – я едва не отвечаю «Сами возьмите». Нож действительно прямо у него под носом, но он так поглощен гостем, что ничего не видит. Я протягиваю ему нож для разрезания писем, но он кивает на Мазарини. Я хочу положить нож на стол возле гостя, но тот опережает – столь же ласково улыбнувшись, быстрым движением берет нож из моей руки и освобождает картину от обертки.

Ловко, как фокусник, снимает бумагу, ставит картину на стол, загораживая собой, и мгновенно отшагивает, открывая.

Лицо Мазарини непроницаемо, но рука, вцепившаяся в наперсный крест, выдает его с головой.

Мсье Арман позволяет удовольствию беспрепятственно заполнить лицо, прикованные к полотну зрачки расширяются, губы слегка выпячиваются, чтобы сложиться в тихую, теплую улыбку.

– Караваджо…

– «Мальчик с корзиной фруктов», предположительно девяносто пятый год, – с облегчением поясняет Мазарини, позволив себе улыбаться и перестав тискать крест.

– Я бы спросил, не из разграбленной ли это Мантуи, но все картины Караваджо я знаю – у Гонзага был один из «Лютнистов» и «Укушенный ящерицей».

– Кардинал Барберини никогда бы…

– Не будем гадать, дорогой Джулио, – решительно произносит Монсеньер, и Мазарини опускает мгновенно вспыхнувшие глаза. – Тем более что там, где прошел Галлас, другим делать нечего. Выгребли все.

– Остались фрески, – склоняет голову Мазарини. – Херувимы по-прежнему резвятся на плафоне Камеры дельи Спози…

– Резвятся? – хмыкает мсье Арман. – Один из них точно готовится обоссать благоговеющих посетителей, если мне не изменяет память!

Мазарини улыбается одними глазами, отчего они становятся как черные дыры – из-за предельно расширенных зрачков.

По-моему, я тут не нужен. Собрав с пола бумагу, я удаляюсь из кабинета.

Я сидел на крыльце уже битый час, когда ко мне присоединился Рошфор.

– Вы скучаете? – вкрадчиво произнес он, делая вокруг меня кругообразные движения шляпой.

– Поскучаем вместе, – произнес я отзыв, подвигаясь к перилам.

– Король Людовик после произнесения ритуальной фразы предпочитает молчать, но нам-то это ни к чему, верно? – весело произнес граф, усаживаясь рядом и обдавая знакомым компотом из лошадиного пота и фиалкового корня. Первый преобладал – значит, граф гнал не от Парижа, а откуда-то подальше. А от Мазарини пахнет мандаринами.

– Вы что, вернулись из Брюсселя?

– Официально я отлучался на венчание всеми нами любимого Дени. Но вообще-то я заскочил…

– Видели его невесту? – перебиваю я.

– Антуанетта Ла Конт вам интереснее, чем королева-мать?

– Ну конечно.

– Ну хорошо. Она ему подходит: такая же тихая, бледная, умная и любит Софокла. Они даже внешне похожи. Трусишки.

– Она, что ли, без матери приехала? Дени говорил, что ждет будущую тещу и свояченицу.

Рошфор помрачнел:

– А вот с этим хуже. Теща не простила обращение в католичество – я так понял, что прозвучали слова «Или он, или я», и мадемуазель Ла Конт предпочла нашего Шарпантье прозябанию в Куссе-ле-Буа.

– Вот как?

– Да они влюблены друг в друга, – ткнул меня локтем граф. – Шарпантье повезло.

– Да-а-а… – протянул я. – Всюду жизнь.

Мимо нас в дом вихрем пронеслась Комбалетта. Судя по шуму за углом, ее кавалер предпринял попытку влезть в окно второго этажа по плетистым розам, но исцарапался, оборвался и свалился.

– Любовь требует жертв, – философски заметил Рошфор. – Я там стремянку поставил четверть часа назад – как раз на случай подобной нужды. Но Луи ее не заметил – ему нужны трудности, штурм, преодоление… Потратить экю там, где можно обойтись одним денье.

– Или ей нужны. Это не трата – это вложение. Чем больше вложишь, тем выше проценты.

– Не буду спорить – помню, как ты всех раздел в чешского дурака, – хмыкнул Рошфор, но замолчал.

В тишине, нарушаемой лишь пением птиц и шумом воды в Большом каскаде, мы услышали попытку второго штурма – удачную. Хлопнул ставень.

– А кто это у Монсеньера? – лучше б он молчал.

– Жулик! – заорал я. – И мазурик!

– Джулио Мазарини, я так понимаю, – отвернулся граф, пряча улыбку.

– К дьяволу Мазарини!

– Дьявол занят, – расхохотался Рошфор, указывая на Люцифера, преследующего худую полосатую кошку, юркнувшую в тюльпаны.

Кот настиг ее там, и все остальные звуки потонули в душераздирающих воплях.

Глава 43. Вальпургиева ночь

Мазарини остался на ужин – беф-брезе со спаржей, пулярка по-бургундски, жардиньер из первых тепличных овощей, компот из ревеня – правда, мсье Арман прилежно ел паровые котлеты из щуки с вареной морковью и выпил всего один бокал шардоне.

– Он еще и ночевать остается? – все мое спокойствие куда-то пропало при этом потрясающем известии. – Даже Рошфор здесь делит караулку с Жюссаком – а этому итальянцу вы предоставили отдельный апартамент?

– Как ты думаешь, Джулио оценит обивку стен из красной саржи? – невозмутимо осведомился мсье Арман, покрывая бисерными строками очередной лист бумаги.

– Красный ему идет. И никаких мойр вы ему наверняка не повесили.

– Я взял на себя смелость украсить его комнату овернским гобеленом – «Сбор винограда». И вообще, чем ты недоволен? Ты хотел в спальне цветов и фруктов – ты их получил.

Я прошел в спальню – действительно, над моей кроватью висел подарок папского посланника. Как мне показалось, мойры взирали на портрет одобрительно.

– Он очень напоминает тебя, – мсье Арман неслышно подошел и встал за спиной, щекоча мне шею кончиком пера.

– Я что, похож на итальянца? – возмутился я. Парнишка на портрете был красивый и милый, но я сроду не ходил с таким вороньим гнездом на голове!

– Похож, похож, – Монсеньер прижался сзади губами к моей шее. – Прекрасный садовник…

– Монсеньер, еще три дня. Вы обещали.

– Конечно, – он продолжил терзать мою шею. – Но искусство требует жертв.

– Ваша ванна готова, – не сдавался я. – Новая, из красной меди.

– Прекрасно, – я почувствовал, как он пожал плечами. – Идем.

Я вылил в медную ванну изящных очертаний – мне она чем-то напоминала китайскую фарфоровую чашку, только увеличенную раз в сто – кувшин миндального молока, для мягкости кожи: мэтр Шико в последнее время больше упирал не на лекарственные, а на косметические средства. Да и мсье Армана можно было назвать почти упитанным – ребра в верхней части едва видны, ключицы не торчат.

– Я принес твой халат, – сообщил Монсеньер. – Раздевайся и лезь в воду.

А ведь она вполне может вместить и двоих! Я скинул с себя одежду и с наслаждением залез в медную утробу, потянулся и устроил голову на закругленный край – как же хорошо…

Легкий шелковый халат Монсеньера, повинуясь движению его плеч, черным озером растекся по зеленому плиточному полу. Я протянул руку, и Арман, переплетя пальцы с моими, осторожно раздвинул воду узкими коленями. Вода поднялась к шее, но не выплеснулась – до чего большая купель!

– Это месть? – поинтересовался он, подставляясь под мои губы. – Вот тут поцелуй. И тут.

– Пора вылезать, пока вы не замерзли.

– А ты добавь кипятку, – он неохотно позволяет мне покинуть водную стихию.

И я подлил еще, и он еще подремал, пока совсем не стемнело – замолкли стрижи, истошно скрипевшие весь вечер, поднялся ветер. Мимо окна понесло листья, мелкие веточки, каштановый цвет – интересно, во сколько встало привезти из Италии взрослые деревья? Маленький смерч закружился на лужайке, вздергивая и роняя красные головки тюльпанов.

Чернильное брюхо неба раскроила белая крона молнии. Немного погодя раздался грохот – словно штурмовали небесную Ла-Рошель. На стекло упали первые капли.

– То-то все сегодня словно взбесились… – подал голос Арман. – Я думал, он меня изнасилует прямо на столе.

– Кто?

– Джулио.

– Небо услышало ваши молитвы, что ж вы не воспользовались?

– А почему ты решил, что я не воспользовался?

Тяжелые капли лупят в частый переплет, каштаны слоятся и плавятся, выхваченные из тьмы небесным огнем.

Брандеры в небе рвутся один за другим – и каждый поражает цель.

– Потому что, – я опускаю руки в остывающую воду, обхватывая его длинную, как выкрученная простынь, шею, – потому что вы любите меня, дурака такого.

– Не стану спорить, – глазницы его до краев наполнены темной водой, грозовым ливнем, пытающимся погасить небесный пожар. Кипит ли вода, когда молния попадает в тучу?

– Хорошая попытка, – я убираю руки с его шеи. – Попробуйте повторить через три дня.

– Через два – уже пробило полночь, – хохочет он, откидываясь на медный бортик. – Дай мне руку, Люсьен, и помоги встать.

Передо мной струится золотая лента – жирный, соблазнительный блеск, твердые, необмятые края только что отчеканенной монеты – единая струя распадается на отдельные капли, переворачиваясь в воздухе, они блещут то аверсом, то реверсом – я успеваю заметить горбатый нос и эспаньолку – да это же Монсеньер! Его четкий профиль красуется на новеньком золотом, со звоном падающем на огромную карту Европы с дырой на месте Брюсселя. Целая гора золотых уже покрыла и Бельгию, и Францию, когда в потоке горбоносых аверсов вдруг мелькает другое лицо – щекастое, обрамленное пышными кудрями – Мазарини! Монеты звучно чокаются твердыми краями, наползают друг на друга, укладываясь блестящим ковром. Вся карта покрыта золотом, но монеты продолжают звенеть…

– Просыпайся же! – озабоченный Монсеньер ставит колокольчик на широкую спинку кровати – моей кровати. Стоящей вплотную к его, так что колено Армана находится на моей территории, равно как и рука, упирающаяся в край моей подушки.

– Что случилось?

– Я битый час не могу тебя разбудить! Ты не заболел?

– Не знаю. Я видел сон.

– Какой сон?

– А что такое? Вам что-то нужно, Монсеньер? Умываться? Пить?

– Мне нужно, чтобы ты перестал стонать и метаться по кровати. Не хочу являться на завтрак с подбитым глазом и давать Мазарини повод думать, что ты мне все-таки поверил.

– Как дети, честное слово. Отца Жозефа на вас нет.

– Так что за сон ты видел? – интерес Армана кажется неподдельным.

– Хороший. Не расскажу, а то не сбудется.

– Суеверия… – задумчиво протянув руку, Арман берет мандарин из вазы и неторопливо его чистит – какой приятный запах. Отрываю половину.

– Я хотел тебя покормить! – негодует он.

Поздно – я уже давлюсь сладким соком. Чтобы исправиться, забираю у него остатки, шкурки возвращаю в вазу, а дольки вкладываю зубами в его губы, подталкивая для верности языком.

Он ловит мой язык своим, и мы целуемся сквозь мандарин, в нетерпении не дожидаясь, пока он его проглотит. Мандарины, яблоки, миндаль – его кожа пахнет как у юной девушки и столь же нежна. Он тихо стонет, снова забираясь на меня и скользя своей ночной рубашкой по моему голому телу.

И тут я слышу, как стонет кто-то еще – густым баритоном, приглушенно, но отчетливо – кажется, что прямо над нами. Ла Валетт, ну конечно. В спальне Мари-Мадлен.

– Да что же это такое! – Монсеньер переворачивается на спину и буравит взглядом потолок. – Это теперь каждую ночь так будет?

– А у Шарпантье сегодня тоже первая брачная ночь – вспоминаю я. – Интересно, как он там.

– Хорошо он там, – пренебрежительно говорит кардинал. – Я снабдил его настоем шпанской мушки – убойная вещь.

Бедный Шарпантье! Тут наверху открывают окно, слышится неясное бормотание, звук поцелуя и скрип – Луи все-таки воспользовался лестницей.

– Бордель. Реально бордель, – негодует кардинал, и в подтверждение его слов раздается истошный вопль Люцифера. – Вот приедет отец Жозеф – разгонит всю эту вакханалию… – сонно бормочет он, поворачиваясь ко мне спиной и кладя руку поверх моей, обнимающей его за талию. – Настоящая Вальпургиева ночь…

За завтраком царит чинная атмосфера: Мари-Мадлен и Луи – почему-то с перевязанной ладонью – поглощены друг другом, мэтр Шико радуется аппетиту своего пациента, Рошфор и Жюссак присматриваются к Мазарини, с которым Монсеньер беседует о морской торговле.

– Мы отстаем на тридцать лет! Голландцы основали Ост-Индскую компанию в 1600 году, а мне приходится затаскивать участников в компанию Американских островов чуть ли не силой! Эти титулованные олухи боятся, что из-за занятия торговлей их лишат дворянства – это нелепое предубеждение настолько укоренилось, что я внес специальную статью в «Кодекс Мишо» – где черным по белому написано, что торговля не является поводом к исключению из числа дворян. Можно подвести осла к воде, но никто не заставит его напиться!

– Я всецело разделяю политику вашего высокопреосвященства в области морской торговли, но я понимаю также и тех, кто ей сопротивляется, – учтиво, но твердо заявляет гость.

– И дело не в том, что сам я сугубо сухопутный человек и служил капитаном инфантерии, – при этих словах гостя Жюссак одобрительно переглядывается со мной, – но Франция столь прекрасна, что заморским благам не хватает убедительности, чтобы предпочесть их всему этому… – синьор Мазарини обводит рукой действительно идиллическую картину майского сада, в который выходят большие, до пола, окна столовой.

– А где вы служили? – спрашивает Комбалетта. – У Папы Римского?

– У кондотьеров, – смущенно улыбается Мазарини. – К Его Святейшеству я поступил на дипломатическую службу.

Жюссак смотрит на гостя еще более одобрительно: если этот парень дослужился до капитана в кондотьерской полуразбойничьей вольнице – он крепкий орешек.

– Должны неплохо владеть палашом? – осведомляется он.

– Да, в кондотте шпагу не любят, – извиняющимся тоном говорит гость и опять разводит руками – я замечаю, какие широкие, сильные у него запястья.

– А в каком университете вы учились? – продолжает допрос Мари-Мадлен.

– В Испании, в Алькала-де-Энаресе.

– За вашу любовь, Джулио, Франции пришлось выдержать весьма сильную конкуренцию, – усмехается Монсеньер.

– Ни одной минуты! – восклицает Мазарини. Он прям как клинок, глаза устремлены на Ришелье с застенчиво-пылким выражением. – Со времени встречи в Мантуе – я страстно желаю только одного – служить Франции и вашему высокопреосвященству!

Монсеньер встречает эту тираду благосклонным кивком и завершает публичный оммаж, накрывая руку дипломата своей. В гнезде у нашего орла прибавилось питомцев.

Люцифер, весь в песке и веточках, с драным ухом и шальными глазами – очень похож на Ла Валетта, между прочим, – заходит в окно и шествует к хозяину, по пути дружелюбно боднув головой ногу Мазарини.

Я замечаю, что Джулио быстрее всех одолел десерт – сначала яблочный пирог, потом миндальное суфле. После завтрака надо сказать повару, чтобы увеличил количество перемен десерта – хоть вафли и варенье, что ли. А лучше еще марципан и меренги. Если у Монсеньера появился соратник по любви к сладкому – это можно только приветствовать.

Едва я вышел из кухни, как натолкнулся на Шарпантье – на лице его бродила неуверенная улыбка, и столь же неуверенно рука бралась за непривычный воротник из антверпенского кружева – по фону из маленьких шестиугольных звездочек прихотливо расположились цветочные бутоны – он стоил целое состояние даже без учета накинутой Бонасье сверху суммы. Я остро пожалел хорошую вещь. Дени, точно обжегшись, отдернул руку и завозил ею по груди.

– Рад вас видеть, – сообщил я секретарю. – Поздравляю с законным браком!

– Ах, спасибо, Люсьен! – он улыбнулся еще шире и еще неуверенней.

– За такое событие надо выпить, – ничего другого мне в голову не пришло.

– Да, вы правы… Пойдемте, – войдя в свою комнатушку, он плотно закрыл дверь, запер ее и воззрился на меня, опять блуждая в поисках кружевной опоры.

– Знаете, Дени, – не мог я видеть, как человек мучается, – вы почтили замечательное событие в вашей жизни новой одеждой, но оно позади, и я заскучал по вашему старому воротнику – может быть, вы к нему вернетесь?

Лицо его расцвело румянцем:

– Вы полагаете, это не создаст какой-то неловкости? Я ведь приобрел новый – Антуанетте понравилось…

– Ну еще бы. Ну, все-таки семья семьей, а работа работой. Мы все уже не мыслим вас без этого предмета туалета.

– Но уголок выглядит так… непрезентабельно… – он покраснел еще больше.

– А кто в этом мире идеален? У каждого есть Ахиллесова пята. Так что надевайте своего Ахиллеса и не мучайтесь. Рошфор уже всем рассказал, как вы были великолепны на венчании.

– Вы как всегда правы, Люсьен. Я очень вам благодарен, – он начал развязывать кружевные тесемки, украшенные бисерными бутончиками. И, конечно, запутался.

– Давайте сюда, – я решительно не мог смотреть на это безобразие – порвет еще! – Стой смирно.

Я осторожно распутал узел, снял воротник и вручил его совершенно побагровевшему секретарю. – Наденете теперь на крещение первенца.

– Спасибо, мой друг, – он совершил невозможное, покраснев еще больше. – Боюсь, это случится нескоро.

– Шпанская мушка не прошла ратификацию? – я, кажется, понял, отчего ему не по себе.

– Даже не была принята к рассмотрению, – измученно улыбнулся Дени. – Мы, знаете, решили не торопиться, привыкнуть друг к другу…

– И правильно! Какие ваши годы? – я потрепал его по волосам. – Ты молодец, что женился.

– Спасибо, Люсьен, я не знаю, что делал бы без вашей дружбы… – тут его скулы затвердели, и я понял, что меня ждет что-то еще, и не из разряда приятного. Что-то этот разговор начал меня пугать. Сейчас еще скажет – как Жан-Поль Виньи по возвращении из Пуату – о том, что что-то узнал, а потом… Потом…

– Ты что-то узнал обо мне от невесты? – спросил я напрямую.

Он обрадовано закивал:

– Да-да! То есть не о вас, точнее, не совсем о вас… Люсьен, я думаю, вам надо поговорить с Антуанеттой, – он сжал мою руку. – Она знает какую-то тайну, которую не открыла мне, но которая касается… В общем, вас.

– Я давно подозревал, что я – бастард принца Вандома, – только было мне невесело. – А кто еще знает об этой тайне?

– Мадам Ла Конт, моя теща. Она из-за этого и не пожелала приехать. Ну и еще из-за моего отступничества, разумеется.