Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

Глава 67. На маяк

– Его величество хочет навестить вас завтра, – Шарпантье поглядел поверх листа, пристально вглядываясь в смазанные в нескольких местах строки. – В шести местах следы от слез – вдвое больше, чем вчера.

– Дошел до кондиции? – тонкогубая усмешка кардинала выглядела зловеще. – Конечно, я буду очень рад. Хорошо, что не сегодня – дамы вперед…

Мазарини выглядел как жених – начищенный, напомаженный, поминутно тискающий крест.

– Джулио, не мельтешите, – усмешка стала шире и теплее. – Я ревную.

– Ее величество Анна Австрийская, королева Франции и Наварры! – неимоверно счастливый и важный Огюстен Клавье стукнул в ковер посохом, украшенным в знак почтения голубыми лентами и белыми лилиями.

Мазарини, Шарпантье, Нуайе, Шавиньи и я склонились в нижайшем поклоне, а когда распрямились – Анна уже вплыла на середину кабинета и остановилась перед сидящим в кресле Ришелье.

– Осмелюсь надеяться, – произнес кардинал, – что ваше величество простит мне то, что я не встаю, ибо в Испании кардиналы пользуются такой привилегией.

– Я забыла об этом, ваше высокопреосвященство, совершенно став француженкой, – безмятежно ответила королева.

Ришелье откинулся в подушки с выражением лица, которое лучше всего описывается словом «счастье».

– Я представляю вам своих помощников, друзей, питая нижайшую надежду, что их таланты будут полезны вам в будущем, ваше величество, – повинуясь повелительному жесту, мы называли свое имя и прикладывались к маленькой белой ручке, чьи тонкие пальцы почти сплошь покрывали драгоценные камни перстней.

– Я в первый раз вижу вас не в цвете лоран, – дружелюбно заметила королева и улыбнулась, вызвав спазм у Мазарини и улыбку Ришелье. – Но красный еще лучше.

Сама королева сегодня была в винно-красном бархатном платье, обильно украшенном гранатовыми слезами в золотой оправе. Такие же слезки украшали ее скромную прическу – лишь два белокурых локона, выпущенных на шею, оживляли почти монастырскую простоту.

Плечи ее мягко окутывала белая газовая косынка, скрепленная треугольной гранатовой брошью в вырезе на груди.

Словом, Анна играла сегодня за команду кардинала. Один кардинал смотрел на нее испытующе, а второй – влюбленно.

Лицо ее, как всегда, было почти неподвижно, но тем важнее становилось то, что она выражала глазами – улыбалась тепло и снисходительно, смеживая длинные темные ресницы, внимала, не пропуская ни слова, ни взгляда, успокаивала – задерживая немигающий взгляд на лице собеседника.

Она победила.

За ней было будущее – в ее здоровом молодом теле, ясном уме, вознагражденном терпении и главное – в двух ее сыновьях, появившихся на свет благодаря множеству усилий и жертв тех, кто сейчас принимал взаимный оммаж будущего и прошлого. Прошлого, которое пока еще было настоящим.

– Не допускайте ее к непосредственному управлению, – закашлявшись, в сотый раз повторил Монсеньер в сотый раз кивающему Мазарини. – Только через вас. Гранды будут с упоением оскорбляться – воздавая за двадцать лет унижений. Гнуться перед ними она не может – потеряет лицо. Так что гнуться за двоих придется вам, Джулио.

– Моя спина это выдержит, – улыбнулся Мазарини. – После Папской курии мне все кажутся простыми и наивными…

– Ах, Джулио, как бы я хотел посмотреть на все это лет через двадцать… – прижимая к губам окровавленный платок, заметил Ришелье. – Когда созреет все, что я посеял.

– Я вам расскажу, в подробностях. Лет через двадцать. Никуда не уходите, – хмыкнул Джулио, вызвав у собеседника хохот.

– Однако надо же узнать, что ответил его величество на мой меморандум, – повернулся Монсеньер к секретарю. – Дени, дорогой мой, что ответил король?

– На ваше требование не заводить больше фаворитов? И отстранить Тревиля и дез Эссара? Нет, ваше высокопреосвященство, еще не ответил.

– Еще жует? Ну так напишите, что я требую, чтобы его охрана разоружалась в моем присутствии, а моя охрана в присутствии короля – нет! Пусть глотает! И отдайте Шавиньи, пусть Леон лично вручит и доложит о реакции.

– Ну как? – поинтересовался Арман на следующий день по прибытии Шавиньи из Лувра.

– Его величество разгневался и сказал: «Не справедливее ли будет, если кардинал смешается с теми, кто окружает меня, нежели чем я смешаюсь с теми, кто окружает его?» – отрапортовал Леон.

– Прекрасно. Значит, добавьте мое прошение об отставке. Не хочет – да Бога ради! Пусть сам готовит наступление в Рокруа, пусть сам пишет стратегию герцогу Энгиенскому – кстати, как там Клер Клеменс?

– Беременна, – мрачно сообщила Мари-Мадлен, роясь в канадской папке.

– А шуму-то было. Сколь веревочке ни виться, все равно совьется в кнут… Чем вы его убедили, моя дорогая, когда он не хотел консуммировать брак?

– Да просто написала «Любите свою жену», а на следующий день казнили де Ту и Сен-Мара, – пожала плечами племянница. – Страх – лучший оратор.

Людовик хранил молчание еще три дня, а потом прислал покаянное письмо, в котором соглашался на все, в том числе на вооруженную охрану кардинала в своем присутствии.

– Де Тревиля и дез Эссара прогнал?

– Прогнал, – кивнул Шавиньи. – И даже сжег вчера портрет Сен-Мара. Последний.

– Ну и прекрасно. Осталось договориться об условиях, на которых можно заключать мир с Испанией. Ничего не отдадим! Ни Брайзаха, ни Эсдена, ни Арраса, ни Бапома, ни Перпиньяна, ни Пиньероля. Эльзас и Лотарингия наши! Испанцы пусть не точат зубы на Савойю. Руссильон отныне и навеки наш!

Тут он замолчал и схватился за бок.

– Что-то колет, – задохнувшись, еле выговорил он. – Помогите мне лечь.

Монсеньеру так и не удалось зайти к королю Франции в сопровождении вооруженной охраны – Пале-Кардиналь он покинул только в виде тела.

Как ни бились мэтр Шико и Ситуа, допустив к больному даже Бувара – гнойный плеврит побороть не удалось. Жар, хрипы и колотье в груди все усиливались, и на Мари-Мадлен было страшно смотреть.

Приехали племянники Монсеньера маршал Ламейере и адмирал Брезе – гордость нового поколения дю Плесси, поселились в Пале-Кардиналь – вместе с Альфонсом-Луи, который покинул Лион, чтобы занять высшую для духовного лица должность раздатчика королевской милостыни.

Леон и Джулио не отходили от больного днем, Мари-Мадлен поставила себе кровать в спальне Монсеньера и сменяла на посту меня и мэтра Шико ночью.

Маршал Аркур, блистательный победитель Савойской кампании, гнал коня день и ночь, чтобы разрыдаться в ногах Монсеньера.

– Ну что вы, Анри, – растроганно повторял Монсеньер, погладив освободителя Турина по голове и задев жемчужную сережку, которой маршал был обязан своим прозвищем. – Вас ждут великие дела…

Аркур тоже остался, устраивая грандиозные попойки по ночам, а утром неукоснительно являясь к ложу Монсеньера.

Несколько раз Арману становилось лучше – так что он ел, пил и даже вставал.

– Запри дверь, милый, – в один из таких моментов приказал он и полез в тайник, вынырнув оттуда с пачкой писем, перевязанных желтой лентой с красными шарами. – И разожги жаровню.

Я удобно устроил его в кресле, пододвинув жаровню прямо на уровень его локтя. Он быстро просматривал письмо за письмом, по одному бросая их на угли, где они, корчась как грешники в аду, превращались в пепел.

– Неблагодар-р-рный… – кувыркаясь на своей жердочке, прокомментировал Анхель Ризаниас ди Азиведу – большой зеленый попугай с мощным черным клювом, белой складчатой мордой и коротко обрезанным хвостом. Услышав шевеление из его угла, Пюизет прижала уши, а Базиль, развалившийся на кровати Монсеньера, зашевелил усами.

– Политик обязан быть неблагодарным, – мягко возразил Арман – на эту птицу он не сердился никогда, даже после прицельного калометания в чашку с отваром толокнянки, впрочем, не особо вкусной и без птичьего помета.

– Ведь власть – самая драгоценная и самая редкая вещь на этом свете, мой друг. И если властью по доброй воле делятся – то для того, чтобы ты сделал то, что не может никто. Никто из тех, у кого есть власть, иначе бы они сделали сами, не делясь могуществом. Так зачем идти их путями и повторять их ошибки? Скушай яблочко, – Арман скормил попугаю ломтик яблока, на что тот кувыркнулся еще раз и поблагодарил:

– Спасибо, мой епископ!

– Пожалуй, я сегодня в силах что-нибудь съесть, – потянулся Арман, напоследок раздув угли и кинув в жаровню желто-красную ленту.

После обеда – куриного бульона и половины фаршированной перепелки – Арман сказал, что хочет поспать, и улегся со мной в обнимку, попросив подбросить побольше дров в камин.

– Мой мальчик с флорентийскими глазами… – потянувшись, он поцеловал мне веки. – Ты знаешь, что я оставил тебе этого Караваджо?

– А свой портрет? – это волновало меня больше, чем чужой любовник с вороньим гнездом на голове.

– Один из двенадцати Шампань сразу писал для тебя – на фоне там как раз висит Караваджо…

– Благодарю вас, Монсеньер, – я боролся со слезами и победил – через нос они попали не в то горло, и я закашлялся не хуже Армана.

– Ах, мальчик мой… Как я тебя хотел, – думал, изжарюсь на огне скрытого желания… – запавшие глаза Армана заблестели, и он на мгновение стал похож на победителя Ла-Рошели. – А ты ничего не замечал – как твой хозяин сгорает от страсти к тебе.

– Я тоже сгорал, – оправдывался я. – Не мог представить, что такой великий человек может заинтересоваться таким ничтожеством, как я.

– Дурачок… Ты себя не видел, что ли? Как на тебя девушки смотрят, женщины? Мужчины? Рошфор? – мне пришлось брать с него клятву, что он тебя не тронет.

– А почему вы так долго ждали? – я взял его руку и приложил к губам. – Два года.

– Я хотел тебя узнать. Испытать. Да и просто каждый день видеть тебя рядом было острым, громадным наслаждением. Мария Медичи сначала была вне себя от восторга… Потом-то, конечно, все поняла.

– Испытал? – поежился я, вспомнив Шатонёф и выстрел разбойника в грудь Монсеньеру.

– Когда ты кинулся под пулю, я чуть не умер от страха за тебя, – медленно проговорил Арман, положив мою руку на грудь – где когда-то кираса получила вмятину от выстрела. – Понял, что люблю тебя – всей душой, а не только телом.

– А телом еще тогда и не любили, – пожал я плечами.

– Ох, мальчик… Я видел, как ты зажимаешься и заслоняешь низ живота в моем присутствии – и так этим поглощен, что не замечаешь, что твой хозяин в это время занят ровно тем же, – он прижался губами к моему виску. – Помнишь, как ты облил меня ромашкой?

– И кинулся вытирать?

– Да… Задень ты рукой на дюйм выше – наткнулся бы…

– Арман… – я смущенно спрятал лицо в подушку. – Я вообще что-то такое впервые почувствовал, когда попросил у тебя дублет и получил его.

– Из венецианского бархата? – захохотал Арман, впрочем, тут же начав кашлять. – Я надеялся, что ты попросишь поцелуй. Попросишь отдаться. Это в моих мечтах. А ждал – просьбы о деньгах, коне, отпуске… А ты захотел мой дублет.

– Но я действительно его хотел. А когда примерил – у тебя в глазах было что-то такое… Темное, грозное и запретное…

– Я едва на тебя не кинулся. Прокусил себе губу и оставил синяк на ноге – чтобы не завалить тебя прямо перед зеркалом на ковре.

– И зря, между прочим, – вздохнул я. – Я был бы счастлив. Я счастлив. Всегда был счастлив.

– Я тоже, мой мальчик, – вздохнул он. – Это были счастливые двадцать лет. Ну не плачь… Не плачь… Я же лицо духовное, а не могу дать тебе утешения…

– А ты попытайся. У тебя получается все, за что ты берешься, – поглядел я ему в лицо, двоившееся от слез.

– Ну хорошо… – он начал вытирать мои слезы носовым платком. – Мы же не прощаемся навсегда. Мы встретимся, Люсьен. Обязательно встретимся.

– На том свете – и что мы будем делать? Ну я, конечно, все равно рад, но вдруг я попаду на небо столетним дряхлым стариком? Или со снесенной ядром половиной головы? Или…

– Это будет неважно, – мягко прервал меня Арман. – Там будет все по-другому, но прекрасно.

– Как это – по-другому?

– Будут важны совсем другие вещи, – пояснил он терпеливо. – Представь – когда ты еще не родился, что ты мог бы сказать, плавая скорченным в околоплодных водах? Что тебе тесно. Что у тебя зачем-то две дырочки в носу, хотя ты не можешь дышать в воде, два глаза – хотя смотреть тебе не на что. Что у тебя зачем-то выросли ноги – а куда тебе бежать? И если б тебе сказали, что скоро ты будешь дышать, бегать, смотреть на Божий мир – ты бы поверил?

Я не мог ничего ответить из-за рыданий, но, признаться, после этого разговора мне и впрямь полегчало.

На следующий день Арману стало хуже, настолько, что он не смог даже сесть, чтобы поприветствовать его величество.

Было странно видеть короля одного, без фаворита за плечом – а Людовик нуждался в поддержке как никогда!

Слегка пошатываясь на страшно исхудавших ногах, он склонился над кардиналом, печально осведомляясь о здоровье.

– Мы неустанно молимся о вашем выздоровлении, – тихо сказал король, уставив на Монсеньера огромные ввалившиеся глаза.

– Сир, – спокойно сказал Ришелье, – это последнее прощание. Я утешаю себя тем, что оставляю вам государство на вершине славы и почета. Тогда как все ваши враги повержены и уничтожены.

– Я уверен, вы продолжите службу во славу короля и Франции, – склонил голову король. – Кажется, вы собирались обедать? Давайте я вас покормлю.

Его величество милостиво принял из рук Мари-Мадлен чашу с бульоном и принялся осторожно кормить своего первого министра с ложечки.

– Ну еще немного… Вам необходимо поправиться, – король отдал мне пустую чашку и промокнул усы кардинала салфеткой.

– У вас хорошо получается, – улыбнулся Арман.

– Вы бы попробовали хоть раз накормить дофина, – объяснил король. – Ни секунды не сидит на месте. И чуть что – в рев. Вот Филипп – другое дело, спокойный малый.

– Я счастлив служить вашей семье, сир, – заговорил кардинал громче. – И прошу вас позаботиться о моей.

Он обвел рукой племянников, брата и взял за руку Мари-Мадлен, другую руку положив мне на плечо.

– В особенности – мою племянницу, которую вы осыпали своими благодеяниями – молю вас, не оставьте ее и после моей смерти!

Мари-Мадлен залилась слезами, лицо короля дрогнуло.

– Разумеется, кузен, – он ласково притронулся к плечу Монсеньера. – Я никогда не оставлю ваших близких, – тут он обвел глазами всех присутствующих, отдельно задержав взгляд на моем зареванном лице. – Не волнуйтесь.

– Я с радостью рекомендую вам Джулио Мазарини, – перешел к следующему пункту Ришелье. – Вы знаете его, вы ввели его в Совет, так не прекращайте пользоваться его службой и в дальнейшем, – глаза его загорелись бешеным, неистовым огнем. – Ему я доверяю как себе. Он будет вам полезен. Он будет полезен Франции!

– Да, кузен, – благосклонно кивнул король. – Я воспользуюсь службой мсье Мазарини. Обещаю вам.

Испустив вздох облегчения, Ришелье откинулся на подушки, не прекратив речи:

– Свою племянницу я назначил душеприказчицей, сир. Именно ей я завещаю большую часть своего имущества.

– Да, кузен, я позабочусь об этом, – кивнул король.

– А вам, сир, я завещаю этот дворец, как вы уже знаете… – кардинал обвел рукой кабинет.

– Да, кузен, – улыбнулся Людовик.

– И золотую часовню, украшенную бриллиантами…

– Да, кузен, – кивнул король.

– И резной серебряный буфет.

– Да, кузен.

– И самый большой бриллиант из коллекции.

– Да, кузен.

– И восемь гобеленов…

– Да-да… – я пожалуй, зайду еще завтра – вам надо отдохнуть… – неловко развернувшись, Людовик прошествовал к выходу, блестя спиной в черном ла-рошельском камзоле.

– Хоть бы спасибо сказал… – просипел Арман. – Люсьен, догони его и скажи про «Персея и Андромеду» – пусть у короля будет полный комплект изображений его матушки!

Я догнал его величество в галерее – он стоял спиной, разглядывал аллегорию «Триумф» кисти не то Пуссена, не то Вуэ, и напевал веселенький мотивчик.

– Сир… – осмелился я к нему обратиться.

– Слушаю, – он повернул ко мне залитое слезами лицо. Слезы текли по его впалым щекам и падали на воротник, оставляя темные круглые пятнышки.

– Молчи. Говорить буду я. Кузен не хотел, чтобы ты получил дворянство. Но возможно, ты теперь считаешь иначе? Вот грамота о пожаловании дворянства, подписанная мною лично. Впиши туда свое имя.

– Сир! – упал я на колени. – Могу ли я просить вас оказать эту милость моей племяннице Коринне Бонасье и ее мужу? – я совершенно забыл, как зовут галантерейщика. – Я буду покорен воле Монсеньера.

– Встань. Вас роднит еще и любовь к племянницам… – брови Людовика поднялись, но разгневанным он не выглядел. – Бери и поступай как считаешь нужным.

– Сир, она воспитывает сына от сеньора Сен-Пре – Жюссака, – выпалил я, забирая грамоту. – Я буду счастлив, если мальчик получит если не имя, так сословие своего отца.

– Кажется, я впервые узнал что-то, неизвестное кардиналу! – воскликнул король, двинул меня в плечо и повернул к лестнице.

Стоявшие у подножия придворные, казалось, сейчас растерзают меня глазами на тысячу маленьких Люсьенов Лоранов.

– Ну как? – сипло спросил Арман, когда я вновь уселся рядом с кроватью.

– Мы беседовали о детях, – доложил я. – Король навестит вас завтра.

На следующий день его величество вновь заверил кардинала:

– Будьте спокойны, ваши советы для меня священны. Хоть я надеюсь очень нескоро ими воспользоваться.

– Я не поеду в Сен-Жермен, обоснуюсь в Лувре, пока ваш дядюшка болен, – ободряюще сжав ручку Мари-Мадлен, предупредил его величество.

– Держите меня в курсе, – приказал он Мазарини, кивнул мне и отбыл.

В следующий раз король и кардинал увиделись довольно скоро, через полгода, – но не на этом свете.

К вечеру у Армана начался жар, усилилась боль в боку.

– Скажите, сколько мне осталось? – обращаясь к мэтру Шико, Арман был спокоен, хоть и дышал так шумно и тяжело, словно в его груди что-то рвалось при каждом вдохе.

– Ближайшие сутки станут решающими. Либо вы поправитесь, либо… – медик не договорил.

– Спасибо, – улыбнулся кардинал. – Я на удивление сносно себя чувствую.

На следующий день он причастился, соборовался, получил отпущение грехов у епископа Шартрского.

– Вы простили своих врагов? – спросил епископ.

– У меня не было врагов, кроме врагов государства! – отрезал Ришелье.

Епископ не стал возражать, и довел Таинство до конца.

Затем кардинал благословил всех слуг, включая садовников, кузнецов и конюхов, поговорил с Огюстеном Клавье, Буаробером, Сюбле де Нуайе, Леоном Шавиньи, Россиньолем и Ситуа.

У постели остались мэтр Шико, Шарпантье, Рошфор, Мазарини, я и Мари-Мадлен.

– Споем? Или сыграем в карты? – пошутил Монсеньер – жутко было глядеть, как кривится его лицо, измазанное елеем.

– Дядюшка! – Мари-Мадлен кинулась ему на грудь и зарыдала так, что у меня закололо сердце. По лицу Рошфора текли слезы, Шарпантье давился воротником, а я… Мне казалось, что я смотрю на все со стороны.

– Дядюшка! – отчаянно, громко, жалобно, как покинутый ребенок, закричала Мари-Мадлен, на что он со слезами ответил:

– Я любил вас больше всего в жизни. Мне неловко будет умирать перед вами… Прощайте, моя дорогая, моя любимая девочка…

Повинуясь знаку, Рошфор поцеловал ему руку. Кардинал тронул его лоб губами, блестящими от миропомазания.

Мазарини поцеловал Монсеньера в губы. Как и Мари-Мадлен. Ее увел совсем не изящно воющий Рошфор.

– Дени… Будьте счастливы… – погладил Арман щеку секретаря – из носа у того текло, он рыдал как помешанный.

– Ну вот и все, – кивнул он медику, и мэтр Шико, таща на себе захлебывающегося Шарпантье, вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.

– Любимый мой мальчик… Ты помнишь? Мы встретимся, – Арман улыбнулся.

– Мы обязательно встретимся! – я почувствовал, как какая-то мягкая лапа нежно, но властно отталкивает меня от него. В последний раз поцеловав его в лоб и сжав остывающую руку, я растянулся на полу.

– В руки Твои, Господи… – услышал я, прежде чем упасть в черную пропасть.

Глава 68. Рюэль 1646-го

– Арман Жан, Арман Жан! Иди к нам! – эти вопли разбудят и покойника.

– Арман! Скорей, а то дождь сейчас начнется! – действительно, тучи набрякли над горизонтом, скоро ливанет – хорошо, что дети меня разбудили, вымок бы на этой скамейке. А вот если бы прикорнул в беседке – не вымок бы, но там меня бы уже демаскировали и заставили… в прошлый раз я был Монтесумой. В позапрошлый – Валленштейном, великим и ужасным. До этого – слоном, можно сказать, легко отделался.

– Арман, лови! – кто принес мяч под окна?

– Не смейте играть в мяч близ окон! Вы же знаете, дяде Люсьену от этого мерещится испанское наступление тридцать шестого года! – Мари-Мадлен на посту. Гениальная женщина.

– Простите, тетушка, мы больше не будем, – о, Жан Батист Амадор[52]52
  Сестра кардинала Ришелье Николь, в замужестве Майе, родила сына Жана Армана Майе-Брезе, который стал адмиралом и рано погиб, прервав блистательную карьеру, а также дочь Клер Клеменс, вышедшую замуж за принца Конде. Сын Николь – Анри Жюль (1643–1609).
  Сестра кардинала Ришелье Франсуаза вышла замуж за Франсуа Виньеро де Понкурлэ и родила дочь Мари-Мадлен (герцогиню Д’Эгийон) и сына Франсуа, чьи потомки унаследовали титул герцога Ришелье. Итак, потомки Франсуа: Арман Жан (1629–1715), принявший в 1642 году фамилию дю Плесси де Ришелье и герцогский титул (его потомок Дюк де Ришелье стал одним из отцов-основателей Одессы); Жан Батист Амадор (1632–1662); Эммануэль Жозеф (1639–1665); две дочери.
  Арман Жан и Жан Батист Амадор оставили многочисленных детей, опекать которых пришлось опять же Мари-Мадлен, герцогине Д’Эгийон. Младший, Эммануэль Жозеф, принял сан.


[Закрыть] почтил малышню своим присутствием? Уже баритон, усы и страстная зависть к старшему брату, что в свои пятнадцать бьется на Средиземном море с доном Хуаном Австрийским – внебрачным сыном Филиппа IV.

Впрочем, спорить с Мари-Мадлен очно может только ее старший племянник – тот, что сейчас бьется за Неаполь. После тетушки ему испанский адмирал на один зуб.

Даже принц Конде не рискует встречаться с герцогиней Эгийон лично, доверив бесконечные тяжбы стряпчим.

И никогда не привезет показать Анри Жюля, ребенку уже три года, интересно посмотреть, что в нем от дю Плесси.

Жан Арман де Брезе, его дядя, погиб – его разорвало ядром в битве за Орбителло – я молюсь за второго Армана Жана – буйного подростка, что сейчас в той же морской мясорубке у берегов Италии.

Мари-Мадлен потеряла родного брата, потеряла племянника.

Но после смерти кардинала Ришелье она словно разучилась горевать – настолько сильной стала эта потеря, унеся все ее запасы отпущенных ей страданий.

«Она скорбит за троих, ведь в лице кардинала Ришелье герцогиня Эгийон потеряла сразу дядю, отца и любовника» – за эти слова я чуть не убил герцогиню де Лонгвиль – прямо у забальзамированного тела Монсеньера, выставленного для прощания в часовне Сорбонны.

Меня удержали Альфонс-Луи и Шавиньи[53]53
  Леон Бутийе граф де Шавиньи (1608–1652), трое детей: дочь Мари и два сына: Арман Жан и Дени Франсуа.


[Закрыть] – сильный парень Леон, хотя с виду не скажешь – слишком худой для своего роста.

Его сына тоже зовут Арман Жан, и он очень похож на отца и деда.

– Люсьен, ты помешался на горбатых носах! – упрекает меня Мари-Мадлен, но я ничего не могу с собой поделать – все сравниваю, кто из потомков больше всего похож на Монсеньера.

– Ну встретишь ты копию, что делать будешь? Влюбишься? – поддразнивает меня Мари-Мадлен.

– Да кому я нужен. Старый, толстый, седой, – отшучиваюсь я, но мне всего сорок один, на здоровье не жалуюсь, и надо бы думать, как жить дальше.

Раз уж Господу не было угодно прибрать меня вслед за Арманом.

После его смерти я валялся в горячке две недели и, наверное, лучше мне было умереть, да не вышло. Как раз к похоронам встал – чтобы кинуться на эту змею Лонгвиль.

Потом я хотел уйти в монастырь – Альфонс-Луи предлагал любой – но передумал. Мазарини предложил служить у него секретарем.

– Я же писать не умею, – удивился я. – Какой из меня секретарь?

– Это неважно, – пожал плечами Джулио. – Смотрителем гардероба. Библиотекарем. Астрологом. Телохранителем.

– Соглашайтесь, Люсьен, – горячо поддержали Шарпантье, Нуайе и Шавиньи, собравшиеся теперь вокруг Мазарини.

Наверное, я бы согласился.

Если б не Мари-Мадлен.

– Люсьен, будешь служить у меня, – непререкаемо заявила она, когда мы возвращались с похорон. – Я не справлюсь без тебя, без твоей поддержки.

– Хорошо, ваша милость, – ответ вылетел у меня раньше, чем я успел подумать.

– Будешь моим секретарем, – пояснила она, но я уже не удивился.

– Рад служить, ваша милость, – я еще не представлял, какое ярмо на нее повесили. И она еще не представляла.

– Пятеро! Пятеро, Люсьен! Три мальчика и две девочки! – она упала в кресло и зарыдала. Следует подождать, пока свечи сгорят на дюйм, подойти и обнять. Просто обнять.

– Спасибо, Люсьен, – зашмыгала она носом. – Демаре совершенно не справляется с Арманом Жаном – моим старшим племянником.

– Да что взять с поэта? – поддержал я. – Детей воспитывать – это не пьесу «Мирама» сочинять по канве Монсеньера! Буаробера бы еще в воспитатели выбрал.

– Буаробера? – она поднимает заплаканное лицо. – А что, это идея. Да пошутила я! – видимо, лицо у меня слишком перепуганное.

Конечно, ей солоно пришлось с этими обормотами. Точнее, обормот один – старший, но и от Амадора порой не знаешь, чего ждать, а вот младший, Жозеф – просто ангел. Такой красивый.

Девочки в монастыре. Лучше бы было пять девочек.

Вот Шарпантье на своего не жалуется – его Арман Жан такой же тихий, умный и самоотверженный, как и его родители.

И как Мари-Мадлен, помимо племянников, помимо канадской миссии, тянущая город Ришелье – дядюшка завещал обязательно разбить там сады и устроить фонтаны, работу в попечительском совете Сорбоннского колледжа, постройку в Сорбонне церкви, пополнение Библиотеки Ришелье, умудряется не свалиться на марше?

И это на фоне бесконечных тяжб с домом Конде. После того, как адмирал Брезе, родной брат Клер Клеменс – жены принца Конде – погиб, Конде вбили себе в голову, что все богатство кардинала Ришелье должно достаться им.

Только и спасает, что старая-старая песенка дю Плесси: «Служат все… И ты служи…»

Ну хоть в Рюэле можно хоть немного обо всем этом забыть.

Как хорошо в Рюэле!

Не то что в Париже. Даже думать не хочу.

Почаще бы собираться.

Судя по давешним крикам, прибыл Шарпантье с сыном и женой.

Значит, ждем еще Коринну. Приедет ли в этот раз Жак Мишель – я теперь знаю, как зовут ее галантерейщика… Впрочем, он теперь дворянин и ужасно этому рад.

Хочу увидеть и его, и Коринну, и Франсуа.

– Коринна! Как я тебя ждала! – о, все в сборе, пора и мне выходить. Мими, дремлющая у меня под боком, недовольно приоткрыла один глаз. Нет уж, пусть тебя Базиль греет, а я пошел. Только мандарин съем – так и не привыкну к тяжелому дыханию, хожу все время с мандаринами, как Джулио.

– О, дядя Люсье-е-е-е-н! – я атакован со всех сторон и боков.

Первым на мне виснет пятилетний Франсуа Бонасье. Но то, что он Франсуа Жюссак, видно сразу – выпуклые голубые глаза, насупленные светлые бровки, тяжелая уже в пять лет рука… Бонасье до смешного гордится сыном – почему-то своих детей у этого жовиального брюнета не сложилось ни с первой женой, ни со второй. Но хотя Коринна правит им бестрепетной рукой, он ни разу не пожаловался.

Моя матушка считает этот брак удачным.

Следом на меня с разбегу прыгает Жозеф – треплю его по шелковым черным кудрям – он один пошел в Понкурлэ, двое его братьев – вылитые дю Плесси, особенно старший.

Но старший сейчас на палубе, у неаполитанских берегов, а четырнадцатилетний Амадор кидается мне на шею – хотя скоро меня перерастет.

Высокий для своих восьми лет, Арман Шарпантье застенчиво походит последним и валится сверху, обхватывая Франсуа, Жозефа, Амадора и меня тонкими, как соломинки, руками.

Тут грохочет канонада, небеса раздирает молния – и пока не полилось, хватаю ребят за что попало и бегу к дому.

– Как вам не стыдно, – несется вслед. – Дядя Люсьен вам не лошадь! Слезьте с него немедленно!

Но даже семилетний Жозеф не думает слушаться.

Потому что мы – кондотта.