Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"
– Еще немного бульона, Монсеньер! – уговаривал я его. – А то прибудем в Лион – ваш брат вас не узнает.
– Альфонс-Луи раздобрел на испанском шоколаде, – гневно заявил Арман, отталкивая ложку. – Надо ему отдать все мои сутаны – мне они непоправимо велики, а ему еще в самый раз.
– Ну вот еще, – запротестовал я. – Поправитесь же вы когда-нибудь. Ничего я не отдам. Ни одной нитки!
– Я правильно сделал, что завещал тебе свой гардероб, – закатил глаза Арман. – Ты жить не можешь без тряпок.
– Это отличительная черта всех фаворитов, – пожал я плечами. – Не нами заведено – не нами кончится.
По прибытии в Лион первой заботой Монсеньера стало письмо лекаря Марии Медичи сеньора Риолана.
– Вы знаете, Шарпантье, лекарь пишет, что Мария Медичи завещала мне своего попугая – которого я же ей и подарил… Двадцать семь лет назад. Я буду молить его величество, чтобы он разрешил мне унаследовать это животное.
– Вы и так унаследовали ее долги, – удивился секретарь. – Кажется, выгодная сделка для короля. И доставкой ее тела в Сен-Дени – усыпальницу французских королей и королев – занимаетесь тоже вы!
– Его величеству сейчас не до этого – он готовится к процессу над мсье Грандом, – отмахнулся Монсеньер. – Да и долгов королева-мать оставила всего шестьсот тысяч ливров.
Альфонс-Луи действительно пополнел и выглядел не в пример лучше младшего брата.
– Брат мой, его величество считает, что кардинал Ларошфуко слишком стар, чтобы дальше служить раздатчиком королевской милостыни, – сообщил Арман. – Вы можете занять эту высшую для духовного лица должность, если судебный процесс над Сен-Маром и де Ту пройдет так, как надлежит.
– Я могу дать обвиняемым последнее утешение, – невозмутимо сообщил кардинал Лионский. – А юридической частью пусть занимается ваш канцлер Сегье и этот ужасный Ломбардемон, которому бы больше пристала не мантия судейского, а капюшон палача.
– Кстати, о палаче, – вскинулся Монсеньер. – Шарпантье, напишите дю Трамбле-старшему в Бастилию, пусть отправит в Лион этого Шарля Филиберта – нам нужен палач, в чьих квалификации и надежности нет никаких сомнений. Пока суд да дело – как раз доберется.
«Она была вдовой Генриха Великого и матерью королей и королев, носящих главные короны Европы. Сожаления о ее смерти при этом Дворе усиливаются тем, что умерла она вдали от него, следуя советам некоторых бездарностей, которым ее легковерие придало большую важность», – читал Арман Луи передовицу газеты, написанную Ришелье лично. – Мсье Лоран, а в газете напишут, как отрубят головы изменникам?
– Конечно, напишут, – пообещал я ему.
– А самому можно будет посмотреть? – в синих его глазах любопытство боролось со страхом.
– Еще чего. Я посмотрел как-то одну казнь – потом год в постель писался, – напугал я мальчишку. – Я и сам не пойду и тебя не пущу. И вообще, мы наверное до казни уедем.
– По Роне? – обрадовался паж.
– Нет, дружок, слишком далеко идти против течения. На носилках.
После того как Сен-Мара предал Гастон, предал Буйон, приговор был предрешен, но кардиналу надо было заставить Гранда испить всю чашу до дна – заставить его самого написать признательные показания.
Ломбардемон прибег к простейшей уловке – пригрозив Сен-Мару допросом с пристрастием, он солгал, что де Ту во всем признался.
Сен-Мар знал, что де Ту пытали, и поверил. Так у суда появились подробные признания обвиняемого, а Огюст де Ту стал единственным, кто не сказал и не написал ни слова ни о себе, ни о своих друзьях – точнее, о тех, кого он считал друзьями.
Девятого сентября, не дожидаясь казни, Монсеньер покинул Лион и отправился в Бурбон-Ланси – на воды, поправить здоровье.
Едва алые носилки преодолели два лье, как гонец принес благую весть – герцог Энгиенский взял Перпиньян! Руссильон окончательно стал новой французской провинцией, и на западной границе не осталось территорий под чужой юрисдикцией.
Испания теперь была надежно заперта за Пиренеями.
Еще через пару лье другой гонец сообщил, что Сен-Мар и де Ту мертвы.
– Пишите, Шарпантье! «Сир, ваши враги мертвы, а ваши армии заняли Перпиньян». И напишите канцлеру, чтобы выслал из страны мать Сен-Мара, а его брата-аббата лишил бенефиций. И срыл замок Сен-Мар с лица земли!
– А Седан тоже срыть? – полюбопытствовал паж, изнывающий от скуки в долгой дороге.
– Срывать придется лет сто, – мазнул его по носу пером секретарь. – В Седан поехал Мазарини – не думаю, что он оставит там камень на камне – в фигуральном смысле, не прибегая к пороху.
– Джулио имеет странное убеждение, что мир лучше войны, – заметил кардинал, откидываясь на подушки. – Но у него хватает сил следовать своим курсом, хотя путь убеждения труднее, чем путь насилия. Шарпантье, напишите ему, чтобы скорее возвращался – я без него решительно не могу. Я знаю лишь одного человека, который мог бы меня заменить, и этот человек – иностранец! – Ришелье пожал плечами.
– Джулио получил французское гражданство, теперь он Жюль Мазарэн, – напомнил я.
– Итальянец и испанка… – пробормотал Арман еле слышно. – Это так нелепо, что обречено на успех.
«Милый господин Люсьен! И пишу тебе письмо. Это Жанна Филиберт, хотя я скоро уже не буду Филиберт, а буду Сансон, потому как посватался ко мне молодой человек – хоть и из Италии, но из почтенной семьи – все у них палачи еще со времен Людовика Святого.
Так что век за вас будем Бога молить, и Эркюль тоже. Это жених мой – Эркюль. Конечно, не такой он красивый, как вы, мсье Лоран, но таких как вы и на свете более не сыщешь. Разве что вот мсье Жарр сидел в Бастилии о тридцать восьмом годе, тоже красавец писаный, а все ж до вас далеко!
Батюшка мой уже выздоравливает, может стоять, хотя говорят, что навсегда хромым останется. Как лекари не старалися, а все ж таки в трех местах поломанная нога ровно срастися никак не может, вот и короче на пять дюймов.
Но что делать – ведь батюшка поклялся, что от обетов своих более не отступится – вот и не взял денег, что друзья молодого господина де Ту ему совали.
Тогда рассерчали они и покалечили моего батюшку, сломали ему правую ногу в колене, в щиколотке и в ступне – палками, чтоб, значит, не тронуть палача и не кончить самим жизнь на эшафоте.
Но батюшка не помер, а дополз домой и на следующее утро стоял на своем месте. Ногу ему привязали к палкам. Хоть и дюже бледный, но господину Сен-Мару он голову снял – как пушинку, тот и глазом не моргнул. Уж такой красивый! Только очень уж грязный, а еще маркиз. Так благочестиво он себя вел – тихий, смирный, крест поцеловал, последнее напутствие получил и помолился.
Всем бы такую смерть.
А вот насчет господина де Ту батюшка нисколько не виноват, и я не виноватая. Батюшка от замаха ступил на калечную ногу и свалился без памяти.
А господина де Ту начал какой-то грузчик казнить, только то не казнь, а мука.
Всю шею ему разлохматил, четыре удара, кровь хлестает, ошметки летят, бедняга кричит – а конца-краю не видать.
Не могла я на это глядеть, ну и перерезала ему горло – он сразу и отдал Богу душеньку. Никто меня не остановил, потому как я кричала, что палачова дочка, и все, кто меня тронет – на эшафоте окажутся.
А после он ведь так и не смог мечом голову-то отрубить – потому как меч особых умений требует, а топором уж сто лет как не казнят. И голову отрубил теслом – какой-то плотник случился в толпе и пожертвовал инструмент. Так теслом-то всяко сподручней, тем более по мертвому телу. В два удара отрубил.
Так что батюшка, когда опамятовался, меня похвалил и сказал, что дедуля покойный тоже с небес видел все и радовался.
Век буду за графа де Ту молиться, за упокой его душеньки, потому как принял он мученическую кончину, и за маркиза Сен-Мара тоже, уж больно он пригожий.
Дорогой мсье Лоран, прошу вас Христом-Богом – не оставьте нашу семью своим попечением! Возьмите моего жениха Сансона на место батюшки в Бастилию!
Век будем за вас Бога молить – и за его высокопреосвященство кардинала Ришелье тоже!
Остаюся, ваша до гроба Жанна Филиберт (пока еще)».
– Ну как? – спросил я, закончив читать вслух это потрясающее повествование.
– Я давно думаю над тем, чтобы усовершенствовать орудие казни, – сказал Арман. – Что с вами, Шарпантье? Паж, подай тазик, живо! Проблюется – пусть напишет коменданту Бастилии о новом палаче Сансоне. А пострадавшему Филиберту пошлите триста ливров – за ранение на посту.
Глава 66. Феникс
Напевая, Мари-Мадлен вручила мне салатник с измельченной перепелкой в белом соусе и пюре из артишоков.
– Отнеси дядюшке, будь другом, – закрывая салатник серебряной крышкой, велела она.
Я пошел на берег, где под ракитой в кресле на колесиках сидел Монсеньер, закутанный в пуховое одеяло, шкуру медведя и саржевое покрывало с вышитой золотом битвой при Кадисе.
На широком подлокотнике умещались книги, пачка бумаги и перо с чернильницей. Прижавшись к ногам Монсеньера, сидел Буаробер.
– Как продать один заговор три раза? Первое – составить заговор против короля, взять под это дело деньги у испанцев. Составить список заговорщиков и всех обойти: кто сколько даст, чтобы убрать из списка свою фамилию? Оставшихся продать кардиналу – потому что зачем человеку нищие друзья? При необходимости повторить.
– Друзей у него всегда будет достаточно… – слабым голосом произнес Арман. – Даже я не могу ничего с этим поделать…
– Откушать изволите? – склонился я перед ним, протягивая салат.
– У меня совершенно нет аппетита, – он с тоской посмотрел на меня запавшими глазами. – Может быть, попозже?
– Попозже ужинать будем, – не сдавался я. – А Шарпантье сказал, что в Пале-Кардиналь доставили попугая Марии Медичи – он страшно орет, кусается и обгадил всех, вырвавшись на волю.
– Весь в хозяйку, – осклабился Буаробер.
– Летать королева-мать не умела, – чопорно произнес Арман и начал жевать перепелку.
– Интересно, его коты не сожрут? – выпалил я раньше, чем подумал, но Арман был безмятежен:
– Кто кого сожрет! Я сам выбирал этого зверюгу.
– А как его зовут?
– Анхел Ризаниас ди Азиведу – он из Бразилии.
Ну да. Хорошо хоть не Вельзевул или Астарот.
Мы, все трое, глядели на Луару и на пасущийся на том берегу табунок буланых лошадок – коротконогих и упитанных. Кардинал жевал, я наслаждался звуком, с которым двигались его челюсти – откровенно говоря, уговорить его поесть стало той еще задачей. Целебные воды Бурбон-Ланси до сих пор не оказали заметного влияния на его здоровье, но хоть хуже не стало – и на том спасибо.
Хотя ехать на воды в сентябре – достаточно странная идея, Арман уперся, заявив, что для следующей битвы ему нужно прийти в форму. Каждый раз, раздевая его на ночь, я чуть не рыдал – его телу больше бы подошло название «мощи» – так торчали суставы, ребра, и даже плюсны на ногах. Единственными участками, где не видно было скелета – были нарывы. Хотя вот нарывов стало поменьше – к счастью. Арман стал бояться ланцета, стоицизм ему изменил.
– Монсеньер требует зашить свищ, – озадачил меня мэтр Шико, вместе с Мари-Мадлен приехавший на воды, спустившись по Луаре. – Я категорически против, отговорите его.
– А что такое свищ? – спросил я, уже понимая, что ничего хорошего объяснение мне не сулит.
– Свищ – это канал, соединяющий полость внутри организма с кожей, – пояснил медик. – В данном случае речь о прямой кишке. Я думаю, натура пациента восстает против мучений и сформировала другой путь очищения – свищевой канал чистый, не воспаленный и без геморроидальных узлов, – значительно поглядел на меня мэтр Шико.
– Ну так это же хорошо? В чем же дело?
– Дело в неконтролируемом отходе каловых масс, – мэтр обеими руками принялся тереть седые виски. – Монсеньер боится запаха. Вы же знаете, какая это проблема.
– Вот почему он за неделю извел семь банок помады! А мне не сказал… Я уж думал, он ее ест. А тут вон что. Но ведь вы каждое утро ставите ему клистир, – я теперь понял, почему эта процедура с недавних пор повторяется и по вечерам. Клистир, лечебная ванночка на полчаса, пока меняют повязки и, при необходимости, чистят гнойники, – мыли его теперь исключительно медики, слишком сложным стало это действо из-за многочисленных ран.
– Он требует зашить канал до отъезда. Повлияйте на него, прошу! – медик молитвенно сложил руки. – Мало нам язв на ногах, которые не закрываются. Мало нам хронического абсцесса на правой руке. Мало нам геморроя. Он хоть есть начал без опасений.
– Я бы поставил на боль против запаха, – я знал, что надежды медика тщетны. – Он скорее умрет, чем запачкается.
– Именно этого я и боюсь, – опустив глаза, медик завертел в руках склянку с мандрагорой. – Вы думали, что будет с вами, когда Монсеньера не станет?
До сегодняшнего дня эта тема была запретной. Видать, последние времена наступили, раз мы обсуждаем посмертие патрона.
– Я вообще никогда не думаю, – сообщил я медику и пошел к выходу. – Если Монсеньер хочет умереть чистым – это его право.
Я солгал. Конечно, я думал о том, как мне жить после смерти Монсеньера – и вообще, надо ли. Я знал, что наложивший на себя руки совершает самый тяжкий грех, но хотел кое-что уточнить у человека знающего. Отец Жозеф тогда не смог от меня отделаться – я готов был запереть его в комнате и держать, пока не получу ответа.
– Отец Жозеф, я не хочу жить после смерти Монсеньера, – взял я быка за рога. – Если я себя убью – я не попаду в рай?
– Нет, – отрезал отец Жозеф, разглядывая меня с усмешкой. – Это точно.
– Тогда главное – знать, куда после смерти отправится Монсеньер, – сказал я. – Папа Римский говорит, что Монсеньер не удостоится Царствия Небесного – ну а кому знать, как не ему?
– Ох и дурень же ты! – расхохотался капуцин. – Sancta simplicitas! А если он в раю будет тебя ждать, а ты сам себя в преисподнюю отправишь?
Но меня не так-то легко было сбить с толку. Даром я, что ли, голову трудил целый год?
– Монсеньер сказал, что пастырю не возбраняется спускаться в ад, если паству свою он ведет в Царствие Небесное, так? – наседал я на монаха.
– Так. Всегда удивлялся – зачем такому олуху, как ты, столь исключительная память.
– Ну так если паства, то есть одна овца, то есть баран, ну то есть я, – окажется в аду – значит, и пастырю туда же дорога? – торжествующе вопросил я, действительно на миг увидев ошеломление на лице отца Жозефа.
– Баран ты и есть, – разгневался тот. – Зачем ты хочешь ввергнуть ваши души в геенну огненную?
– Чтобы вместе быть, – пожал я плечами. – И после смерти.
– Думаешь, в аду хорошо?
– Ну и там, наверное, люди живут… – кому-то надо котлы лудить и дрова колоть – неужто этим нечистые занимаются?
– Я бы тебе прописал чтение проповедей Торквемады, Савонаролы или хотя бы Данте… – прищурился отец Жозеф. – Но скажу проще – не хитри ты перед лицом Всевышнего. Как будет так и будет, на том свете узнаем.
– Так, может, мне обеты принять? Умерщвление плоти? Чтоб как-то искупить… – забеспокоился я. – Вы же вот жжетесь. И стегаетесь.
– Мальчик мой, свет Господа подобен маяку, к которому необходимо прийти – не обязательно через высшие степени посвящения. Не на всех парусах, не по открытому морю, выбросив все за борт, – а не торопясь, плывя рядом со знакомым берегом…
– А если я не доплыву?
– Господь милостив, – перекрестил меня капуцин, развернул задом и дал хорошего пинка. – Не вздумай чудить, поросенок!
Так что пока я неспешно вел каботажное плавание, сорокапушечный фрегат «Ришелье», похоже, уже готов был сгореть в огне маяка.
Предаваясь благочестивым мыслям, я был грубо прерван – конечно же, Буаробером, ткнувшим пальцем в темногривого конька, зашедшего по бабки в реку и вдруг начавшего мочиться.
– Как он вас напоминает, Монсеньер!
– Что-о-о? – глаза Армана сверкнули совсем по-прежнему.
– Ну точь-в-точь как вы – мало у Гастона всякого богатства, так вы еще добавляете и добавляете!
– Да тебе-то что, Дубина? Ты же получил гонорар за «Двух Алкандров», куда ты его дел?
– Монсеньер, как еще можно распорядиться деньгами за пьесу с таким названием? Последовал примеру Господа нашего – превратил воду в вино.
– Кстати, там еще что-нибудь осталось? – шевельнув ногой, Арман загремел бутылками, одна из которых выкатилась на траву – еще зеленую, несмотря на конец сентября.
– А как же! – запустив руку по плечо, Буаробер вынул из-под кресла еще одну бутылку – подозрительно мутную и без воска на пробке.
– Ему доктора запретили, а вы его спаиваете! – возмутился я, но поэт обезоружил меня заявлением: – Так это ж настойка мандрагоры. Давайте и вам налью.
Ну и гадость. Я даже поверил, что они пьют это в лечебных целях, слишком уж отвратный вкус.
– И клевером закусить! – поэт сунул мне под нос пушистый розовый цветок, похожий на заячий хвостик.
Что этот проклятый схимник добавил в настойку, кроме мандрагоры? Какой конский возбудитель? Через четверть часа я был вынужден спрятаться за креслом Монсеньера, тем более что он попросил доставить его в дом, так как становилось свежо.
Буаробер предпочел остаться на берегу, ограничив помощь тем, что выкатил кресло с травы на ровную утоптанную дорожку. Посвистывая, поэт, кажется, пошел к мосту через Луару – благо на том берегу собирал своих лошадок молодой кудрявый пастух.
– Будете работать? – спросил я в коридоре, выбирая дальнейший путь: либо в большую светлую комнату, служившую кабинетом, либо в темноватую, зато без сквозняков, спальню.
– Посплю, – ответил кардинал, я приналег на кресло, вскорости докатив до покрытого коврами пола спальни. Камин жарко пылал, и я почувствовал, что нужда моя усиливается. Как бы незаметно удалиться?
– На кровать, Монсеньер? – иногда Арман предпочитал подолгу сидеть у камина, готовя документы для будущего мирного договора с Испанией.
– Да, пожалуй, – он как будто был чем-то раздосадован. – Нет-нет, прямо в перине и положи, – прервал он мое поползновение размотать его кокон.
– Разрешите, я отлучусь, Монсеньер? – спросил я, подоткнув на нем перину, шкуру и битву при Кадисе и положив под спину две подушки.
– Зачем? – вдруг недовольно поинтересовался он.
– Руки помыть, – почему-то солгал я.
– Мой здесь, – он кивнул на серебряный таз, поставленный близ каминной решетки – чтобы вода не остыла, а серебро не закоптилось.
Я вымыл руки и плеснул в лицо – легче не стало.
– Подай мне мушкетеров, – сменил он было гнев на милость, но когда я протянул ему папку с досье на Тревиля, Лассаля и дез Эссара, молниеносно схватил меня за запястье. Рука у него, хоть и исхудала, не потеряла железной хватки.
– В чем дело? – глаза его пылали гневом. – Что ты от меня скрываешь?
– Вот что, – я взял его свободную руку и положил себе на пах.
Мы давно договорились, что я занимаюсь своими потребностями сам, не привлекая его внимания – потому что он давно ничего не хотел в телесном смысле, и лишнее напоминание об этом его расстраивало. Да и мне было легче нежно греть его ночью, целовать по утрам и обнимать днем – не изводясь бесполезной надеждой.
Но сейчас он потянул мое запястье к себе под перину, пока я не удостоверился, что он тоже пылает от желания. Да еще как!
Я кинулся его целовать – лицо, руки, шею, расстегнул на нем халат, камзол, рубаху, вдруг вспомнив, какое же наслаждение разрешить себе воспринимать его наготу как приглашение, как добычу…
– Не торопись только… – прошелестело над ухом. – Вдруг это последний раз…
– Как ты хочешь, Арман? – я уже скинул с себя и с него всю одежду и навис на руках над его нагим, прикрытым лишь бинтами, телом. – Скажи мне.
– Я хочу целовать тебя, милый. И чтобы ты целовал меня, – простонал Арман, закрыв глаза и весь отдавшись осязанию…
– Что этот еретик добавил в мандрагору? – спросил я вечером у Буаробера, снимая измятый клевер у него с воротника. – Неужели шпанскую мушку?
– Нет, Монсеньер бы почуял, – облизнулся поэт. – Какой-то секретный ингредиент, о котором нам лучше не знать. Но я бы не отказался как-нибудь повторить.
– Я проверил – бутылка пуста.
– Еще бы не пуста – я же угостил пастуха, – удивился Буаробер. – Хотя теперь думаю, что это было необязательно – эти дети природы просто удивительно сговорчивы.
Так что Бурбон-Ланси оставил у меня прекрасные воспоминания, и покидая городок на берегу Луары, я уверенно смотрел в будущее.
– Наперегонки до моста и обратно? – предложил Рошфор. – Монсеньер согласен, – предупредил он мой вопрос.
– О да! Я только сделаю совершенно необходимую вещь, – я притерся вплотную к гвардейцам сбоку от носилок и протянул руку – Арман сидел, опираясь на подушки и прижимая к губам платок – к счастью, без кровавых следов.
– Позвольте, – я встал на стременах, почти коснувшись монограммы. – Я хочу победить.
Усмехаясь, он разжал пальцы, и я повязал на рукав перешедший ко мне платок – в знак принадлежности и служения.
– Давай! – я послал Адониса в галоп и полетел вперед – мне казалось, я парю – забыв свое имя, забыв все земные оковы. Остался лишь стук копыт, ветер и любовь.
Рошфор безнадежно отстал – наверное, специально придержал Алонсо, но это было неважно.
Я изо всех сил стремился к Нему – как всегда, со дня первой встречи – и как всегда возвратился.
Как всегда было и всегда будет.
