Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

Глава 63. Воля Провидения (ноябрь 1941)

Выпуклые глаза Франсуа Жюссака спокойно смотрели на приближающееся лезвие. Замах, удар – и голова покатилась. Зажмурившись.

Ну да, чтобы земля не попала в глаза.

Следующая голова зажмурилась еще при жизни – лицо сморщилось так, что я не мог ее опознать. Чья же голова торчит из грядки, вдоль которой прохаживается Монсеньер с тяпкой в руках?

Присмотревшись, я заметил, что тяпка какая-то неправильная – слишком длинное лезвие – скорее, нечто среднее между тяпкой и кочергой. Да это же плотничье тесло! Я вспомнил давний спор на мосту Пон-Нёф, когда молодой плотник утверждал, что королевский фаворит лучше кардинальского…

Меж тем, тяпка, или тесло, или кочерга вонзалась в шею истошно кричащей жертвы. Била кровь, летели ошметки кожи и мяса.

К счастью, я ничего не слышал, но и вида хватало, поэтому я скорей отвернулся.

Соседние головы – одна совсем посиневшая, неузнаваемая из-за завесившей лоб окровавленной пряди, другая – с пеной на красивых губах – вели себя тихо, как и последняя на грядке – я видел лишь затылок, покрытый шапкой спутанных грязных кудрей.

Кровавые брызги залепили мне глаз. Жжет!

Я проснулся.

Еще бы не жгло – я лежал в луже вина, по лицу текло. Обтеревшись рукавом, я почувствовал, как от этого движения в голове словно зашатались стены – перед глазами все поплыло, волна подкатила к горлу – я еле успел нагнуться, чтобы не заблевать стол.

Я поздно заметил Буаробера. Все исторгнутое потекло ему за шиворот, но поэт даже не шевельнулся.

Кроме Буаробера, на полу валялись еще Шавиньи и Шарпантье в обнимку с Сюбле.

Один только Рошфор удержался на стуле, обхватив спинку, и закинул голову назад, выставив красивое белое горло.

В углу на сундуке прикорнули мэтр Шико, совсем маленький и седой, и шифровальщик Россиньоль – словно сова в своих толстенных очках.

На полу рядом с сундуком растянулся Ситуа, которого я сначала принял за чучело крокодила.

Количество бутылок не поддавалось счету.

Дышать было нечем, единственная свеча трещала, рождая больше копоти, чем света.

Дверь распахнулась, пропустив толику воздуха, и на пороге возник Кавуа – губы скорбно сжаты, в руках – новая бутылка.

– Еще по одной? – он двинулся ко мне, не смущаясь ни видом, ни запахом. Я подставил стакан, который, оказывается, сжимал в кулаке.

– Не чокаясь, – предупредил капитан гвардейцев, небрежно разливая вино – половина пролилась на стол и потекла вниз – мне на штаны и на затылок Буаробера.

– Вы знаете, Кавуа, – язык словно слишком велик и цепляется за зубы. – Мне приснилось, что Жюссаку… Что ему отрубили голову.

– Не приснилось, – блеснул он глазами и залпом выпил. – Царствие небесное.

Я зажмурился и метнул в себя содержимое стакана.

– «Его преосвященство настаивал бы на помиловании этого дворянина, если б интересы государства не превалировали над его личными пристрастиями», – читал своим глуховатым баритоном Огюстен Клавье замершей в испуге кухонной челяди.

– Дайте мне эту гадость.

Мажордом беспрекословно протянул мне газету:

– Пожалуйста, мсье Лоран…

Провожаемый испуганными взглядами и всхлипываниями Дальбера, я свернул газетный лист вчетверо и спрятал за пазуху. Отдам Коринне.

Губернатор Арраса уничтожил испанский гарнизон, покинувший крепость Бапом, взятую нашими войсками. Гарнизону сам Людовик XIII позволил беспрепятственно уйти в Дуэ. Жюссак то ли не знал об этом, то ли проигнорировал приказ, но его солдаты перебили испанцев, не оставив в живых ни души.

Узнав об этом, Монсеньер велел арестовать «сеньора Сен-Пре», именуя преступника именно так до конца суда – словно размежевав старого верного Жюссака и губернатора Арраса, нарушителя приказа.

Уже требование тюремного заключения удивило суд, а желание казни, прямо выраженное Ришелье, – ошеломило. Но занять место сеньора Сен-Пре никто не хотел, и суд послушно вынес смертный приговор, приведенный в исполнение девятого ноября сорок первого года.

Сам король был удивлен такой свирепостью своего министра, тем более что война в Пикардии шла успешно, переместившись аж к Мозелю – войска кардинала-инфанта отступали.

– Ваше слово должно быть свято, сир, – буркнул кардинал, с трудом усаживаясь перед аудиенцией послов Каталонии – ноги его распухли и не слушались, ходить он не мог и с трудом сидел.

Но за столом, покрытом алой бархатной скатертью, этого было не видно.

Людовик сам выглядел не намного лучше – белое, как творог, лицо исхудало, камзол висел мешком, и король, чтобы не пугать своих вероятных новых подданных, надел мушкетерский плащ.

Стоял на ногах он, впрочем, тоже нетвердо, да еще и в очередной раз поссорился с Сен-Маром – некому было поддерживать монарха под локоть, маскируя любовью страх, что король не устоит от слабости на ногах.

И эти люди завоевали Пикардию!

Каталонские послы, впрочем, оказались людьми не робкого десятка, а может, привыкли, что в семье монарха все время кто-то умирает – испанские Габсбурги не отличались здоровьем и долголетием. А в семье сменяющих их Бурбонов, хвала Пречистой Деве, подрастали два здоровых мальчугана. Да и Гастон Орлеанский на хвори отродясь не жаловался.

– Теперь вы, сир, стали еще и графом Руссильонским и Барселонским! – поздравил Монсеньер после завершения аудиенции.

– Я расширю границы до Пиренеев – с вашей помощью, кузен, – милостиво кивнул король, выискивая среди свиты светлые лохмы мсье Гранда.

Но тот не показывался, небось опять писал своей драгоценной Марии Гонзага.

– Эта женщина плохо на него влияет! – по возвращении из Пикардии в столицу жаловался Монсеньер, читая их переписку. – Он стал осторожнее и поет теперь с ее голоса. Стал терпеливей выслушивать жалобы короля, не морщит носик от его телесных немощей…

– Разве это плохо? – осведомился Шарпантье. – Королю так спокойней.

– Рано или поздно Гранд все равно сорвется, – возразил кардинал. – И я очень сомневаюсь, что Марии Гонзага есть дело до спокойствия Людовика. Она хочет, чтобы Гранд оставался с королем как можно дольше – для продвижения каких-то целей. А цели Марии Гонзага – это цели Гастона. А цели Гастона – это цели Испании.

– Вы думаете, Гастон метит в регенты? – осторожно спросил Шарпантье, опустив в своем вопросе слова «после смерти Людовика».

– Разумеется. Вот тогда от Франции ничего не останется – всю продаст оптом, а потом в розницу.

– Для этого Гастону надо дружить с Анной Австрийской, – сказал секретарь. – Она мать, и сама может получить регентство – как та же Мария Гонзага или Кристина Савойская.

– Они получили регентство потому, что их поддержал я. То есть Франция, – кротко сообщил кардинал. – А кто поддержит Францию?

При мысли, что Ришелье может стать регентом, меня охватил озноб. И представилось громадное поле, усаженное человеческими головами – дальние не больше мушкетной пули, а ближние уже заходятся в крике под занесенным лезвием…

– Не спи, замерзнешь, – я обнаружил, что меня ласково разглядывают. – Помоги мне перебраться на кровать, мой милый. Сидеть я уже не могу.

По странной случайности, в день казни Жюссака скончался кардинал-инфант. В тридцать два года.

– Это рука Провидения… – остановившимися глазами Монсеньер смотрел в шифровку, доставленную лично Россиньолем. – Как тут не удостовериться в Божественном присутствии…

– Меня там точно не было – вы все свидетели! – подтвердил Рошфор.

Не в силах выносить ликование Ришелье, кондотта сползлась поминать друга в каморку мэтра Ситуа – туда Монсеньер отродясь не заглядывал.

Ситуа оказался просто находкой, поделившись настойкой мандрагоры – чтобы отдать должное памяти Жюссака, вина обычной крепости явно было недостаточно. Начали с мандрагоры, продолжили бургундским и вот теперь Кавуа льет на стол шамбертен.

– Друг мой, вы не могли бы меня перевернуть? – кротко просит Буаробер. – Я по запаху чую, что меня поливают отменным вином – пусть оно льется мне в рот…

Я переворачиваю поэта, радуясь, что он не стал заострять внимание на том, чем его полил я несколько раньше. Впрочем, у мандрагоры запах еще отвратнее.

Кавуа плещет на стол еще, и Буаробер глотает, жмурясь от удовольствия.

Зачем, зачем Жюссак поцеловал Жанну Филиберт? Приметы не врут. Все врут, а приметы – нет.

Надеюсь, палач в Аррасе не уступает в мастерстве ее отцу, и отрубил голову с одного удара…

Мгновенная смерть – тоже подарок, не каждому дается…

Граф Суассон, принц крови, троюродный брат Людовика XIII, попал в сети Гастона Орлеанского и устроил летом мятеж. За его спиной были испанские деньги и войско Седанского княжества. Поначалу Провидение как будто благоволило мятежнику – одержав несколько мелких побед, он одержал и крупную, разгромив маршала Шатильона при Марфе и перейдя Мозель.

– Маршал Шатильон разбит! Суассон идет на Париж! – курьер, доставивший весть, был сам как кричащий газетный лист – хотелось его отцензурить.

– Мы тут Эр осаждаем, а Шатильон проигрывает битву, – безмятежно заметил Монсеньер, никак не реагируя на поднявшуюся суматоху. – От ставки Суассона до нашего лагеря рукой подать. Они ка-а-ак прыгнут! И конец кровавому кардиналу…

– Гранд идет. Один глаз на нас, другой – на Понтуаз, – тихо шепнул Шарпантье, завидев Сен-Мара на Мавре, спешащего в ставку Ришелье – надо признать, за три часа вокруг кардинала несколько поубавилось народу.

– Чем сердце успокоится? – Монсеньер сменил выражение лица – брови поднялись, углы рта опустились и даже залихватски закрученные усы обвисли.

Таким увидел его Сен-Мар, ворвавшись в шатер.

– Ваше высокопреосвященство, – влетая, он искрился радостью, но при виде испуга в глазах кардинала улыбка Гранда увяла, и он смущенно закосил глазами, переминаясь с ноги на ногу. – Вы опечалены итогом битвы при Марфе?

– Нет, с чего вы взяли, Анри! – вздернул голову Монсеньер. – Этого мятежника сейчас же разобьет Шатильон. В конце концом, маршал Ламейере может снять осаду с Эра и пойти навстречу Суассону!

– Я слышал, что Суассон будет в Эре завтра же – испанцы откроют ему ворота крепости, – заявил Сен-Мар.

– Тогда, конечно, ума не приложу, что мне делать… – пригорюнился кардинал. – Ведь Суассон не пощадит старого больного человека… Сразу отправит под арест.

– Суассон хочет не вашего ареста, а вашей смерти, – значительно проговорил Гранд, раздув ноздри.

– Тогда я пропал! – Монсеньер охватил голову забинтованными в двадцать слоев руками. – Хотя… Король защитит меня!

– Короля поместят под опеку, – выпалил Анри. – Под опеку Гастона. Но вы не бойтесь, – он решительно встряхнул головой. – Я защищу вас. Я не дам вас в обиду Суассону! Не бойтесь, ваше высокопреосвященство!

– Спасибо, мой мальчик, – растроганно проговорил Монсеньер. – Я знаю, что могу на тебя положиться… Ты – не то что Суассон или Орлеанец… Или… – чье имя кардинал хотел назвать следующим, мы не узнали, будучи прерваны истошным криком курьера – воистину, сегодня был день громких новостей.

– Суассон мертв! Мятежник мертв! Испанцы отступают за Мозель!

Сен-Мар осекся и заморгал, слушая запыленного гонца.

– Я сам все видел – за мной послали, чтобы я доставил его величеству условия капитуляции, а вышло так, что повез весть о смерти мятежника! Сидит Суассон на лошади, только-только собрался спешиться – как раз! Выстрел, и уж на земле валяется, с дыркой аккурат над правой бровью!

– А откуда дырка взялась? – осведомился кардинал. – Ты видел?

– Нет, ваше высокопреосвященство, Суассон как раз отвернулся – ровно его кто окликнул. А повернуться уж не судьба была.

– Судьба… – кивнул Монсеньер. – Шарпантье, наградите курьера за скорость.

Сен-Мар не прощаясь выскочил из шатра.

– Ну что, мой друг? – кардинал был в изумительно хорошем настроении. – Чуть бы попозже! Впрочем, не будем упрекать Провидение – оно всегда действует наилучшим образом.

– Как всегда – Гастон, – пожал плечами Шарпантье. – То, что он втянул Сен-Мара, тоже очевидно. Чем Гастон их всех привлекает – ума не приложу!

– Если цель заговора – регентство, то виновна ли королева? – Монсеньер взялся за бородку. – Вот что я хотел бы знать…

– Узнаем, – потянулся Шарпантье. – Вот вернется Рошфор – может, еще чего расскажет…

– Да, удивительное совпадение, – сощурился кардинал. – Графа как раз отлучился на небольшую прогулку.

– До Марфе, – хмыкнул секретарь. – Поле боя – прекрасное место для променада. Кстати, какова будет официальная версия?

– М-м-м… Покойный Суассон… – Арман посмаковал это слово. – Покойный Суассон имел весьма прискорбное обыкновение поднимать забрало пистолетом. Эта неосторожная привычка в конце концов привела его к преждевременной смерти.

– Во цвете лет, – в шатер зашел Рошфор, весь покрытый пылью – что не мешало ему иметь вид триумфатора. – Безвременно, безвременно!

Граф вынул пистолет и поцеловал замок.

– Я понял – нужно делать так называемые чудеса своими руками. Ну как – кто в заговоре, кроме Гастона?

– Этого выяснить пока не удалось, – помрачнел Монсеньер. – Меня интересует только один человек в этом очередном ублюдочном детище Орлеанца – королева.

Собственно, Ришелье снова заинтересовался королевой не так давно – для этого надо было увидеть в ней не испанку, а мать будущего короля Франции.

– Она мать. И хочет видеть своего сына властелином могущественной державы, а не кукольным корольком над тремя городами и десятью деревнями, – Мазарини вкладывал в слова всю душу. – Любая мать хочет для своего ребенка самого лучшего! К тому же она отнюдь не глупа и понимает, что Испания слабеет.

– Вы, Джулио, слишком горячо воспринимаете интересы Анны Австрийской, – мягко заметил Монсеньер.

– О, дело не в личных симпатиях, – поднял ладони Мазарини. – Совсем нет…

– Дело именно в личных симпатиях! – отрезал Ришелье. – Страсти часто сильнее рассудка, и политик обязан учитывать и привлекать на свою сторону любую силу. Мы не выбираем, кого любить. Кто-то там, – он показал рукой вверх, – распоряжается этим. Кто я, чтобы с спорить с Провидением? И вы не спорьте! А королева – женщина, она в этом разбирается лучше меня и лучше вас.

– Благодарю, ваше высокопреосвященство, – пробормотал Мазарини.

Я еще никогда не видел его таким смущенным.

– И дай вам Бог никогда не встретить мальчика с флорентийскими глазами, – Монсеньер сжал руку Мазарини и тот встал, поняв, что аудиенция окончена.

Я поцеловал его, едва за Джулио закрылась дверь.

На губах остался вкус крови.

– Ты жалеешь, что встретил мальчика с флорентийскими глазами? – я поднял пальцем его подбородок. – Вот спасибо.

– Ты разрушил идеальный союз, болван! – улыбаясь, он обхватил мои запястья сильными тонкими пальцами. – Я наслаждался положением фаворита королевы. Она была такая страстная! Такая щедрая. Такая наивная – я мог вертеть ею как угодно.

– А потом Мария Медичи резко поумнела?

– Она почувствовала, что у меня есть сердце. И что оно отдано не ей, – ответил Арман, кладя мне руку на грудь. – Она знала, что я никогда не умирал от любви к ней, но у нее не было соперников. Как она меня тогда не отравила – уму непостижимо.

– Она любит вас не за сердце… За душу! Пылающую во славу Франции… – вспомнил я слова этого безумца Ситуа.

– Думаешь, Мария Медичи меня по-прежнему любит? – слегка отстранившись, спросил Арман. – Такого старого, больного, заезженного одра?

– Я же люблю, – я прервал дискуссию, схватив одра на руки и перенеся на кровать.

Ситуа был не так уж и неправ, сравнивая Ришелье с великомучениками.

Измученный болями в прямой кишке, нарывами на руках, раздувающими предплечье до толщины бедра, и на ногах – где язвы перестали закрываться, лишенный нормального питания – из-за геморроя он старался вообще не есть, чтобы не бередить узлы, часто лишенный сна – разве он хоть на миг поставил под сомнение собственную способность управлять государством и командовать военными операциями?

Держи карман шире.

Когда стало ясно, что карета не может больше служить ему средством передвижения – он сначала начертил конструкцию без колес – карета крепилась к дышлу сложной системой ремней – так седока трясло значительно меньше.

Но вскоре и такая тряска сделалась невыносимой, и Монсеньер перешел на самый надежный и бережный вид передвижения – на человеческий.

Мою матушку вместе с дубовым креслом несли шесть или десять сыновей и зятьев.

Кардинала Ришелье – восемьдесят четыре гвардейца.

Огромные дубовые носилки, обтянутые алым бархатом, засновали по дорогам Франции – им дивились Пикардия, Эльзас и Руссильон.

Если носилки не проходили в городские ворота – ворота взрывали. Монсеньер при этом мог крепко спать – звуки войны вообще его успокаивали.

В носилках помещалась кровать Монсеньера, на которую ставился письменный столик, книги, бумаги в маленьком секретере, скамеечка для пажа – Монсеньер набрал в пажи самых легких мальчишек – в исключительных случаях занимаемая секретарем.

В исключительных – из уважения к носильщикам. Гвардейцы менялись через каждые два часа, но никто не назвал бы этот труд легким.

Я изнывал в дороге – не мог даже следовать бок о бок с Арманом – мешал бы носильщикам, тянущих за жерди слева, справа и сзади носилок.

Впереди гарцевать тоже было неудобно – из-за летящей из-под копыт пыли.

Лучше всего было бы, конечно, завалиться в постель рядом с Монсеньером, и то спать на плавном ходу, то любоваться окрестностями – но так ни разу и не пришлось.

Иногда я делил с ним ложе и в носилках – но только в случае беспамятства и лихорадки. Так что я желал, чтобы таких случаев было как можно меньше.

Большую часть дневных переходов мы проводили порознь.

С питанием дело обстояло не лучше.

– Вы, конечно, можете обходиться одним вином, – без обиняков заявил мэтр Шико после недели отказа от твердой пищи, – но алкоголь пагубно действует на кишечник, раздражая его. Вы так же страдаете, кроме того лишаете себя сил, получаемых с едой.

– Я не могу себе позволить, каждый раз идя по нужде, ни терять сознание от боли, ни принимать опий – мне нужна ясная голова, – пояснил кардинал. – Придумайте что-нибудь, должен быть выход.

Решение нашла Мари-Мадлен.

После взятия Мезьера король и кардинал ненадолго возвратились в столицу, и Монсеньер тут же отбыл в Рюэль.

Там у него, по обыкновению, проснулся аппетит.

– Что это, племянница? – удивился он, уставившись в тарелку, где лежали мелко нарезанные рыба, курица, спаржа, репа и творожная запеканка.

– Это чтобы вам было легче жевать, – пояснила племянница. – Расскажи, Люсьен.

Дело в том, что Мари-Мадлен где-то услышала, что пища может усваиваться при жевании, еще до попадания в живот, или желудок – я толком не понял.

– Я ставлю опыт! – приказала герцогиня. – Будешь неделю питаться только тем, что жевал, но не глотал!

И я старательно жевал пулярку, треску, бараньи котлетки, бланманже из рисовой муки, бисквиты и брюссельскую капусту – жевал, а потом выплевывал.

Срать мне было и впрямь нечем, но с голоду я не помер.

Опыт был признан удачным, но Монсеньер взбунтовался.

– Не буду я плеваться! – заявил он. – Я и так не очень похож на человека, если начну плевать за столом – меня точно сожгут! Или признают умалишенным.

– Кто сожжет-то? – поинтересовалась племянница, но настаивать не стала.

– А вот измельченная еда мне очень нравится, – подольстился Монсеньер. – Я буду очень благодарен, если вы распорядитесь подавать мне такое блюдо почаще.

Что только не лезет в голову наутро после попойки!

Не помню, чтобы я в своей жизни так напивался.

«Хуже, чем потеря друга, может быть только потеря еще одного друга», – вспомнил я слова Рошфора под Ла-Рошелью, сказанные после смерти Миледи, когда я хотел застрелить Д’Артаньяна…

Я тогда был наивен, как теленок, – думал, что моим друзьям грозит опасность только от моих врагов…

– Огюстен сказал, ты забрал газету, – воздвиглась передо мной племянница. – Фу-у-у… Ну и амбре.

– Здравствуй, Коринна, – кажется, речи я не лишился. Только стены прыгают и пол уезжает. – Где-то в камзоле.

– В этой заблеванной тряпке? – брезгливо пошевелила она груду одежды, как попало сваленную на пол. – Спасибо, обойдусь.

– А как же… Память… – пробормотал я, хватаясь за голову, чтобы хоть так остановить кружение.

– У меня осталось на память кое-что получше, – она снисходительно оглядела меня с головы до ног, не переставая морщить нос.

– Что… осталось? – спросил я, уже предчувствуя ответ.

– Я беременна, – просто сказала она и уселась рядом со мной на кровать.

– А когда? – горло разом пересохло, и я скорее прохрипел, чем проговорил свой вопрос.

– Я ездила в Аррас перед судом, – безмятежно произнесла Коринна, глядя в голубое небо за окном. – Последнее свидание.

– И что ты теперь думаешь делать? – осторожно поинтересовался я.

– Я выхожу замуж, – ничуть не изменив безмятежного выражения лица, ответила Коринна. – За галантерейщика Бонасье. Он мой торговый партнер.

– А он знает про ребенка?

– Знает.

– А как его зовут, кстати? – поинтересовался я именем будущего родственника.

– Его? Галантерейщик… – прыснула Коринна. – Я не знаю. Как-то случая не было спросить.

– А как ребеночка назовешь?

– Франсуа или Франсуаза. Как отца, – пожала плечами она. – Фамилия чужая, так пусть хоть имя будет отцовское.

– Когда свадьба?

– Сегодня вечером. Так что мне пора, дядюшка! – она чмокнула меня в нос, еще раз поморщившись от запаха, и удалилась.