Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

Глава 52. Торжество Гименея (октябрь 1634)

Пюилоран оказался крепким орешком – или казался таким себе самому – и потребовал для гарантии собственной безопасности породниться с Ришелье. Он попросил руки двоюродной племянницы Монсеньера – мадемуазель де Поншато.

Монсеньер согласился.

– Сразу всех и окрутим! – потер он руки. – Младшую выдам за Пюилорана, а старшую за герцога Ла Валетта – старшего брата нашего дорогого Луи.

– За Анри? – спросил я, памятуя о их совместных забавах времен военной академии.

– Молчи, – предостерег Арман. – Анри давно женат, во-первых, во-вторых, он носит титул герцога Фуа-Кандаль. А герцог де Ла Валетт – это титул среднего, Бернара.

– Да сколько же их? И все Ла Валетты!

– Ну что делать, если их отец, старик Д’Эпернон, никак не желает отправляться на тот свет? После его смерти Анри будет назваться герцогом Д’Эперноном, а Бернар – герцогом Фуа-Кандалем. Ну а наш кардинал Луи так и им останется – выше титулов в Церкви нет.

– Его могут избрать Папой Римским, – заметила Мари-Мадлен. – Теоретически.

– У меня сложилось впечатление, что он, скорее, готов молить Папу снять с него сан, освободить от обетов и разрешить выйти из духовного сословия, – заметил Монсеньер. – В таком случае титул герцога Ла Валетта после смерти отца достанется ему, перейдя от среднего брата.

– Если он это сделает, то умрет прежде отца – тот удушит его собственными руками. Вы слышали, как он называет Луи? «Валет в колоде Ришелье»!

– Ну что ж, после свадьбы Бернара Ла Валетта с моей племянницей наши колоды породнятся, – пожал плечами Монсеньер. – Скорее бы! До начала войны мне необходимо навести порядок во внутренних делах. Прежде всего обуздать Гастона.

Пюилоран согласился. Он получал в жены племянницу Монсеньера, губернаторство в Бурбоннэ и в последний момент потребовал еще титул герцога и пэра.

– Дайте, дайте! – раздраженно ответил кардинал. – Даже не спрашивайте. Это ненадолго, а время дорого!

– Да, монсеньер, – поклонился секретарь. – Обращаю ваше внимание, что фаворит Гастона, получив герцогство и пэрство, станет выше Сен-Симона. Фаворит короля не может быть ниже фаворита Орлеанца.

– Ну так дайте пэрство Сен-Симону, – пожал плечами Арман. – Вот уж кому не жалко. Что я буду без него делать? Что вся Франция будет делать без этого святого человека при особе монарха? Что там у короля с Отфор?

– По-прежнему. Молятся. Анна Австрийская уже сама науськивает Отфор раздраконить Людовика, но тщетно – король исключительно целомудрен.

– От этого у него желчь разливается и одолевает черная меланхолия – надо срочно подсунуть ему кого-нибудь другого. Отфор – фрейлина и подруга королевы, верная, между прочим, – как я ее не уговаривал, осведомительницей быть отказалась. Возьмем новенькую, которая при дворе никто и звать никак. Есть у нас многообещающие дебютантки?

– Есть, но его величеству трудно угодить… В женщинах его привлекает чистота, а не обещания. Есть некая Луиза де Лафайет – такая тоненькая темноволосая девочка – сущий ангел, шестнадцать лет. Ее можно попробовать, но есть осложняющее обстоятельство.

– Какое?

– Ее духовник – иезуит.

– М-да. Я лично не имею ничего против иезуитов, но Мазарини им не доверяет. А я доверяю Мазарини. Но у нас нет выбора, в конце концов, духовника можно и сменить… Дорогая племянница, тащите эту Лафайет в Рюэль – мы на нее посмотрим.

– Тройное обручение? В Рюэле? Я хочу посмотреть! – заявила Коринна. Моя племянница так и не ушла в монастырь, хотя Монсеньер предложил ей любой на выбор, а Дени – внука моей сестры Марии – определил в Сорбонну на факультет богословия. Вместо монастырских бдений Коринна с Мадлен вышивали воротники, украшая их розами.

Времени уходило даже меньше, чем на ретичеллу, а рисунок, в отличие от монотонных одинаковых треугольников, ромбов и кругов, по прихотливости и живости не уступал, на мой взгляд, лучшим фламандским образцам. Плетеный воротник с розами стоил года работы одной кружевницы – прорезная вышивка занимала неделю.

– Дядя Люсьен, ну мне же интересно поглядеть на помолвку! Как все одеты! Какие рисунки на кружеве! На короля с королевой!

– Ну куда ты пойдешь – ты же не дворянка.

– Ты тоже не дворянин, – парировала Коринна. – Я такое платье сошью – лучше, чем у королевской фаворитки!

– Это как раз не трудно. – Интересно, на праздник мадмуазель Отфор тоже прибудет в подряснике?

– Знаешь что – я сейчас спрошу у госпожи Мари-Мадлен. Если она сочтет твое присутствие уместным – так тому и быть.

– Конечно, Люсьен, буду очень рада. Тебе давно пора заняться своим долгом по протежированию родни, – заявила Мари-Мадлен. – Тем более, в Рюэль обещала приехать Антуанетта, после рождения дочери она нигде не бывает, да и наш милый Шарпантье дома появляется не так чтобы часто. Она вообще ни с кем не знакома – пусть Коринна составит ей компанию. У нее, кстати, есть украшения? Могу одолжить свой жемчуг.

– Ваша милость, вы ангельски добры.

– Ой, все. У меня только одна шея – для всего моего жемчуга ее явно недостаточно. Пойдем, кстати, сразу и подберем.

Я люблю слушать, как постукивают друг о друга жемчужные нити – Мари-Мадлен, к восторгу Коринны, подобрала ей ожерелье изумительного золотистого оттенка.

– Вы ужасно добры, ваша милость, – прогудела Коринна.

– Давай меряй, – поторопила ее Мари-Мадлен, – тебе как раз под глаза.

Жемчуг бесподобно подошел к карим, с прозеленью у зрачка, глазам Коринны. Сама Мари-Мадлен носила жемчуг с холодным голубоватым отливом – с ее белоснежной кожей и светло-карими, как у Монсеньера, глазами, лучше и придумать было нельзя, разве что сапфиры, которые она стала надевать в последние два года – благо после бегства королевы-матери некому больше было пенять на то, как она живет, какие камни носит и как одевается.

Мимо открытой двери я заметил крадущегося на цыпочках Буаробера – ну все, сейчас начнется!

– Здесь табун не пробегал? – осведомился он, округляя глаза и замирая на одной ноге.

– А вы что, отстали? – опять не сдержался я.

– О нет, мсье Лоран, – Буаробер протянул ко мне руки в молитвенном жесте, развернув корпус в нашу сторону и так и не опустив ногу. – Я спасся из гостиной под предлогом поиска коня, необходимого для завершения партии. Не могу сказать, что его потеря смертельно меня печалит, ибо с его возвращением в стойло нас ждет новое свидание с Мельпоменой.

– Вас? Или нас? – осведомилась Мари-Мадлен.

– Увы, нас. Хотя ваше присутствие, безусловно, сделало бы общение с одержимым музами патроном более приятным. И ваше тоже, – он наконец-то опустил ногу, чарующе осклабился и припал к ручке Коринны, поданной ею словно без участия воли – повинуясь движению его клонящегося корпуса и рук, начавших движение снизу вверх и встретивших ее кисть на середине пути.

– Не знаю вашего имени, прелестная незнакомка, – его круглые серо-голубые глаза взирали на нее с восторгом – такое быстрорастворимое обожание было у Буаробера одним из излюбленных приемов в разговоре.

– Коринна Лоран, – понизив голос на октаву, пробасила Коринна. Буаробер моргнул светлыми ресницами, выпустил ее руку, но тут же подался к ней еще ближе, подобострастно растягивая в улыбке углы широкого рта:

– Вы прекрасно озвучили бы Юпитера в пьесе Монсеньера.

Мне захотелось дать ему по шее.

– В том случае, если вы будете Танталом, – Мари-Мадлен, как я подозреваю, обуревало то же желание, но выразилась она более культурно.

– Я бы предпочел роль Леды. Но меня ждут в Колизее, – когда это Буаробер не оставлял за собой последнее слово? Пока Мари-Мадлен сверкала глазами, набирая в грудь воздуха для ответной тирады, он подмигнул Коринне, взял ее под локоть и торопливо повлек к выходу, другой рукой подхватив подол своей короткой светло-лиловой рясы.

В спину ему прилетела шкатулка из-под жемчуга, которую он, даже не обернувшись, поймал и отдал Коринне, не отрываясь на него глядевшей.

– Паяц! – выдохнула Комбалетта. – Гаер! И этот человек называется членом Французской академии!

– Да вообще все эти поэты… – поддержал я. – Ужас какой-то.

Я не понимал, как вообще оказалось, что по вторникам Пале-Кардиналь стал напоминать Мантую времен войны за наследство: кругом расхристанные типы с бутылками, извергающие малопонятные потоки слов и измазанные с ног до головы чернилами – как писцы, но писцы, которых я встречал у кардинала, были трезвы, опрятны, одеты в аккуратные суконные дублеты и почти всегда немы.

– Это будущее Франции, варвар, – вот и все, что соизволил ответить Монсеньер на мое недоумение.

Кольте и Ротру были, в общем, ничего, да и Летуаль тоже, если не обращать внимания на его платье, не чищенное со времен казни Равальяка, Корнель вообще – исключительно почтенный господин, неведомо как примкнувший к этому вертепу, но Буаробер!

Этот поэт, кажется, подрядился играть при Монсеньере роль шута. Хотя все эти господа, вообще-то, призваны облекать в стихотворную форму драматические идеи кардинала.

– Он убивает ее, потом убивает себя на ее могиле… Нет, погодите, Летуаль, пусть лучше она убивает себя, а он уходит в монастырь… В общем, вы сделайте два варианта ко вторнику, а я выберу наиболее подходящий, – с ласковой улыбкой говорил Монсеньер. – И, знаете, такой прочувствованный монолог перед смертью…

– Ее? Или его? – Летуаль засовывал лохматые листы в истрепанный рукав, с хрустом сгибая толстую бумагу и не замечая, как Кольте дергает его за полу.

– А вы сделайте оба варианта, – Монсеньер заулыбался еще более чарующе и взялся за бородку, мимолетно поморщившись и поправив повязку на руке. – Я тут набросал немного…

Поворошив листы, он нашел нужный и разразился получасовой декламацией, к ужасу поэтов, вновь вынужденно усевшихся за стол – неограниченное употребление вина было привилегией этой пятерки, условием работы и приманкой для музы, как выразился Ротру.

У Буаробера таких выражений в обиходе не водилось.

– Если б Монсеньер воевал так же успешно, как пишет стихи – Ла-Рошель не была бы взята до сих пор, – высказался Кольте, вспотевший после кардинальской декламации.

– Если б Монсеньер был женщиной, – Буаробер поднял брови, вытянул губы уточкой, вильнул бедрами, поправляя подол, и бурно задышал, словно поднося к глазам листок и приготовляясь читать перед строгим судьей, – если он был женщиной, то я бы сказал ему, – тут спина его выпрямилась, плечи расправились, а брови нахмурились:

– Я сказал бы – недурно, милая, но выходите лучше замуж!

И вот такого человека Монсеньер привечал! Предводительствуемые этим баламутом, поэты писали пьесу ко дню тройной помолвки – третьей нареченной была еще одна внучатая племянница Армана по отцу, мадемуазель дю Плесси де Шевре, а женихом – граф де Гиш.

– Король желает войну! Где я возьму ему войско, чтобы воевать на два фронта, где? Или он думает, что его элитных полков хватит на всю западную и всю восточную границы одновременно? – негодованию Монсеньера не было предела.

– В стране двадцать миллионов подданных, это вдвое больше, чем в Испании и вчетверо больше, чем в Империи, – не сдавался отец Жозеф.

– И сколько среди них солдат?

– Испанский король же как-то выходит из положения.

– У него наемники, которым он платит золотом из заморских колоний!

– Значит, и нам без наемников не обойтись, дорогой Арман.

– А где брать деньги?

– Повысим налоги.

– Мне еще только крестьянской войны не хватало для полного счастья.

– А собственно говоря, почему все с крестьян да с крестьян? Обложите налогом монастыри и аббатства – никто никогда не считал их доходов – пусть поделятся с армией.

– Отец Жозеф, это гениальная идея! Духовенство поднимет плач на реках Вавилонских, но они мне в лице архиепископа Гонди кое-что задолжало, так что с ними я справлюсь. Но что скажет Папа Римский?

– Папа ничего не скажет, если не захочет лишиться французской пребенды. На нужды Папы мы ежегодно отправляем два миллиона ливров – можем решить, что нам важнее солдаты и пушки.

– У Папы тоже есть свои солдаты и пушки.

– Главное, мой дорогой Арман – это его небесные легионы, с которыми вы встретитесь после смерти.

– Я даже не знаю, отец Жозеф, кому вы больше сейчас польстили по части встречи на небесах – мне или Урбану Восьмому.

Рюэль готовился к празднеству: эконом и казначей закупали цветы, вино и провизию, поэты писали акт за актом, актеры репетировали, инженер Летелье совершенствовал поворотный круг сцены.

Театральный зал в Рюэле всегда напоминал мне бонбоньерку – в красном бархате и позолоченных завитках резного дерева, с тяжелым занавесом из темно-красного плюша, с золотыми масками Трагедии и Комедии, украшающими ламбрекен над сценой – это было одно из самых красивых мест в замке. Королевскую ложу украшала большая корона и белый шелковый занавес с вытканными лилиями. Вот с ложей-то и вышла первая закавыка.

– Дядюшка, кто будет в королевской ложе?

– Его величество, ее величество. Сен-Симон. Отфор. Я. Люсьен.

– Дядюшка, я понимаю, что ложа на шестерых, но это слишком вызывающе.

– Из-за Люсьена?

– Да. Ну сами представьте – вы и так выше короля, даже когда он в шляпе с перьями. Еще и Люсьен выше королевского фаворита. Это чересчур.

– Я могу сесть в соседнюю ложу.

– Это тоже будет вызывающе – вы противопоставляете себя их величествам?

– Ну а что делать?

– Давайте сделаем так: в королевской ложе – королевская чета. В ложе справа – вы с Люсьеном. В ложе справа – Сен-Симон и Отфор. Прилично и логично.

– А как мы это объясним?

– Давайте украсим королевскую ложу скульптурной группой – например, «Людовик в образе Марса на Сузском перевале»? В преддверии войны очень уместно напомнить о победах и подвигах его величества. Большая статуя займет все пространство ложи, кроме двух кресел.

– Превосходная идея, племянница!

Следующая проблема возникла с пьесой.

– Дядюшка, ну что это такое? Вы полагаете, что смерть героини и уход героя в монастырь – это подходящий репертуар для праздника тройной помолвки?

– Ну хорошо, пусть герой умирает, а героиня уходит в монастырь.

– Это, конечно, кардинально меняет дело…

– Так нам продолжать или нет? – донесся со сцены голос коленопреклоненного героя, к горлу которого прижимал кинжал злодей в испанском дублете. С первого ряда на кардинала глядела встревоженная пятерка поэтов.

– А что делать? – всплеснул руками кардинал. – Завтра – встреча блудного сына, то есть Гастона, а послезавтра – праздник! Где вы предлагаете взять пьесу в четырех действиях, и когда ее учить и репетировать? Что за придирки?

– Это не придирки, – Комбалетта закусила удила. – В конце концов, зачем вам раньше времени пугать Пюилорана кровавыми намеками? Пусть женится безмятежно.

– В самом деле. Но где мы возьмем новую пьесу накануне? Где?

– Ваше высокопреосвященство! – злодей, по совместительству режиссер труппы, умоляюще протянул руки. – Мы можем сыграть под суфлера. Если будет подавать мсье Буаробер – он и реплики подскажет, и выражение лица, и жесты – все сразу.

– Да где же я возьму вам реплики? – застонал Монсеньер. – На три часа действия?

– Может быть, маленькую пьеску? – посмотрел умоляющими глазами Кольте, тихонько подкравшийся к креслу Монсеньера. – Что-нибудь легкое, о любви?

– Например, двое кавалеров любят одну даму, – продолжал Ротру. – А она не может определиться, кого ей выбрать. Они спорят, дерутся на дуэли…

– Дуэли запрещены эдиктом!

– Ну хорошо – они сражаются с чудовищем.

– С каким чудовищем?

– А с морским – которое осталось с «Битвы при Лепанто», в прошлом году ставили. Хорошее чудовище, только хвост чуть-чуть подлатать.

– Ну допустим. Но все равно действия как-то мало.

– А если добавить танцев? Музыки? Песенок?

– Танцев? – кардинал встопорщил усы, словно ему предложили исполнить сарабанду в спальне королевы.

– Танцев, – твердо сказала племянница. – Король сам пишет музыку и ставит балеты – вряд ли он имеет что-то против.

– Делайте что хотите – я умываю руки… – Арман закрыл лицо – на повязках опять выступила кровь.

– О Франсуа, душа любить тебя спешит, но дон Хозе меня погибелью страшит! – пела героиня в золотом платье, порхая по сцене под звуки скрипок.

– Любовь моя, Европа, желаю я служить и прочный мир навеки к ногам твоим сложить! – бил себя в грудь бравый усач в голубом колете с лилиями.

– Пока я жив, то буду войну я прославлять и мир своим кинжалом везде уничтожать! – тянул из-за пояса огромный нож злодей в коротком черном плаще.

Чудовище появлялось из грота, плевалось огнем, разевая громадную редкозубую пасть, било хвостом по сцене, сражаясь с доблестным Франсуа и наконец проваливалось в яму ко всеобщему ликованию.

Король соизволил рассмеяться, когда дон Хозе Кастильский скрылся в пасти чудовища, тонко вереща и теряя башмаки с дрыгающихся ног. Один башмак попал в суфлерскую будку и вылетел обратно, метко запущенный Буаробером в задницу почти сожранному дону. Король, покачивая перьями на шляпе, вытирал слезы.

Королева тоже соизволила улыбнуться, когда счастливые Франсуа и Европа поднялись вверх на качелях, увитых цветами, под нежные звуки скрипок и флейт.

Кардинал сиял. Красные пятна горели на его скулах, когда вышедшие на поклон актеры указали на его ложу, а Кольте, Ротру, Летуаль, Корнель и повисший на суфлерской будке Буаробер закричали: «Автора! Автора!»

Он встал, поклонился, не скрывая бегущих по щекам слез, и кланялся, пока я не дернул его за подол, повинуясь гневному взгляду Мари-Мадлен, кинутому из партера.

Передышка закончилась.

Опять придворные. Рядом с королем уже воздвигся Гастон Орлеанский – здоровенный, почти с Монсеньера ростом. То, как он крутил мощными плечами, глядел поверх голов, легко обнажая в улыбке превосходные зубы, его колоннообразная шея в воротнике из малинского гипюра – дышало таким здоровьем, такой телесной полноценностью – что я начал понимать короля, в четвертый раз простившего брата-мятежника. Гастон внушал уверенность каждому, кто был с ним рядом – что такой красивый, сильный, складный, веселый, обходительный человек – гарант счастья и благополучия. И каждому предстояло стать обманутым и преданным.

Людовик был совершенно смят этим Минотавром – чудовищем, которое не пряталось стыдливо в лабиринте, а свободно и радостно пожирало людей в полной уверенности в своем на это праве.

Это беспечное дитя солнца делало Монсеньера как никогда похожим на василиска, а Людовика – на печальную летучую мышь.

Пюилоран улыбался и утирал с узкого высокого лба испарину – шляпу он давно снял и прижимал к груди, круговыми движениями сотни раз отвечая на приветствия и произнося любезные слова. Они хорошо смотрелись вместе – высокий тонкий Пюилоран с короткими светлыми кудрями – и мадемуазель Мари де Поншато – высокая, светловолосая, как Сюзанна дю Плесси в молодости, широкоплечая девушка. Ее сестра Маргарита, доставшаяся Бернару Ла Валетту, была так же белокура, но гораздо меньше ростом – как раз под стать невысокому и толстому жениху, очень похожему на нашего Луи.

Третья пара помолвленных – мадемуазель Клодин дю Плесси-Шевре и граф де Гиш – держались несколько в тени, хотя невеста со своими темными локонами, огненными глазами и фамильным носиком с горбинкой ничуть не уступала в красоте своим кузинам, а стройный жених в изумрудно-зеленом камзоле и с маленькими усиками выглядел браво и очень нежно на нее смотрел.

Все три нареченные в платьях из одинаковой белой парчи, но с разной отделкой. У Мари разрезы на рукавах отделаны красным шармезом, у Маргариты – розовым, у Клодин – изумрудно-зеленым. Такой же оттенок и на широкой кружевной кайме воротников и манжет венецианской работы. На корсаже – цветы из жемчужин, с сердцевинками из корундов трех цветов.

Я держался строго за плечом Монсеньера и очень устал приличий ради изображать из себя зрячего, но глухонемого: поклонившись кардиналу, кланялись и мне, но – за немногими исключениями – молча, ожидая молчания и от меня.

Сен-Симон, новоиспеченный пэр, меня поприветствовал, грустно ухмыльнувшись, Альфонс-Луи, кардинал Лионский, благословил, Мазарини регулярно подходил и заговорщицки шептал что-нибудь смешное, и, конечно, я был очень рад увидеть Антуанетту Шарпантье.

– Люсьен, вот это вертоград! Я даже и помыслить не могла, что когда-нибудь окажусь с таком обществе! – она выглядела потрясенной, стискивала похудевшие руки, то и дело провожая глазами кого-то из принцев крови. – Королева так прекрасна, а столько драгоценностей, наверное, не видывал даже Гарун аль-Рашид…

– А кто это? Из ла-рошельских Д’Ашидов?

– Дядюшка, это из арабских сказок, – пояснила Коринна, сосредоточенно высматривая кого-то в толпе. – Бабушка рассказывала, – ответила она на незаданный вопрос.

Она выглядела удивительно самоуверенно – платье из палевой тафты очень ей шло, простой покрой, без разрезов на рукавах – как и у Антуанетты – подчеркивал стройную фигурку, на шее блистали золотистые жемчуга, а маленькое декольте украшал воротник с прорезными бутонами – сделанный собственноручно.

Пока Монсеньер быстро обсуждал с братом лионских иезуитов, к нам подошел граф де Турвиль в сером шелке и двое провинциальных дворян. Граф представил их Антуанетте и Коринне.

– Виконт Ле Мьеж и барон дю Верней.

– Мадам Шарпантье.

– Мадемуазель Лоран.

– Пюилоран? Родственница жениха? – низко поклонившись, переспросил виконт Ле Мьеж.

– Лоран. Племянница мсье Лорана, – улыбнулась Коринна, кивая на меня.

– Лорана? – поклоны стали еще ниже, виконт с бароном воззрились на меня в совершенном упоении и отошли, не поворачиваясь спиной.

– Какой у вас прелестный воротничок, – улыбнулась девица из свиты невесты дю Плесси.

– Я никогда такого не видела, – поддержали ее подруги.

– Это фламандская работа?

– Это я сама сделала! – прогудела Коринна.

– Потрясающе! А я только гладью вышивать умею, – пригорюнилась ее собеседница.

– Я тоже – мы с сестрой уже второй года вышиваем орарь в церковь Святой Агаты и не дошли даже до середины…

Стоя между Монсеньером и Коринной я ненадолго выключился из разговора, позволяя себе немного отдохнуть. Рядом оказался Мазарини, молча улыбаясь и поверх головы Коринны пристально изучая королеву Анну. Та опять впала в мраморность, никак не реагируя на кипящую вокруг нее суету – ни на мужа, что-то выговаривающего Сен-Симону, ни на мадемуазель Отфор – рослую, прекрасную лицом блондинку с горделивой осанкой и действительно впечатляющим декольте – даже в черном платье с простым белым воротником без отделки она выглядела Авророй – богиней утренней зари. Ни на Луизу де Лафайет – тоненькую как ниточка девочку в голубом атласе с отделкой из невесомого, как она сама, шифона, с аграфами из голубоватых жемчужин. Ее блестящие темные локоны казались шире плеч, трогательно выглядывающих из шифонового облака.

Анна Австрийская глядела на всех и ни на кого, ее прекрасные голубые глаза оставались равнодушными, а вот Мазарини изучал ее со скрытым, но сильным интересом, чередуя взгляды в сторону королевы с улыбками, направленными на девочек, разглядывающих розы на воротнике Коринны.

– Да забирайте, мадемуазель Селестина! Вот вообще не жалко. Я сделаю себе другой, не волнуйтесь, – она резко, коротко дернула за край и сняла воротник с шеи.

– Благодарю вас, мадемуазель Коринна! – счастливо воскликнула Селестина, прижимая воротник к корсажу, украшенному тяжелой брошью с изумрудом в оправе из мелких бриллиантов. – А как же вы?

– Мне все равно пора домой, – Коринна грустно указала на Рошфора, маячившего у запасного выхода из театральной залы. – Это за мной.

Рошфор дошел до меня, тихо прошептал на ухо: «Хочешь отлить?», отчего я почувствовал, что хочу, и очень.

– Пост принял, – подмигнул граф. – Через четверть часа прошу в кабинет.

В восемь вечера Монсеньер подписывает брачные контракты племянниц, потом фейерверк – и официальная часть праздника закончится.

– Идем, – незаметно коснувшись руки Монсеньера, занятого разговором со всеми тремя невестами, я пошел к выходу вместе с Коринной.

Оказавшись в коридоре, соединявшем театр и черным выходом, я попросил ее подождать, пока я заскочу в уборную.

На выходе меня ждет сюрприз.

– Бутон-чик! – стоящий перед Коринной Буаробер растопыренными пальцами хватает ее за грудь.

– Ах ты!!! – Буаробер летит на пол, сбитый ударом Жюссака. Он охраняет черный ход – не повезло поэту.

– Паскуда! – бью его по выставленным рукам чем попало – хвостом морского чудовища.

– Я не буду больше! А-а-а! – вопит Буаробер, разбрасывая вокруг себя чешую из гофрированной бумаги.

– Давно пора тебя удавить, – рычит Жюссак и хватается за шпагу, но на его руке виснет Коринна.

– Благодарю, я уже отмщена, – басит она, глядя в лицо Жюссаку, который, в свою очередь, смотрит на остатки ниток на ее платье, торчащие из обтачки выреза.

– Это не он, – уловив направление взгляда, объясняет она, продолжая тянуть его за руку.

– А кто? – усы Жюссака взъерошиваются.

– Это виконтесса Селестина де Мертей, – невозмутимо говорит моя племянница, – я подарила ей воротник.

– Это не я, – решает не в добрый час напомнить о себе поэт, прикрываясь хвостовым плавником, впрочем, уже разбитым в труху, и тут же получает пинок в колено.

– Я вам крайне благодарна, – напоминает о себе Коринна, выворачиваясь из-под руки Жюссака и торопясь к выходу, где ее должны ждать мать и Жан-Батист с Марией. Будет что рассказать.

Жюссак вновь сливается со стеной, занимая пост, Буаробер уползает, а я выхожу на улицу, но направляюсь в сторону от родных, отстраняя их взмахом руки.

– Скажи-ка мне, милая…

– Что, дядюшка? – поднимает она на меня большие безмятежные глаза.

– Ты сговорилась с Буаробером?

– Да, дядюшка, – она спокойна как Аттила под седлом.

Так. Жюссак недавно лишился своей многолетней пассии – жены торговца бумагой с улицы Святого Причастия. Ее искусала бешеная собака, и вдовец был безутешен – Жюссак обеспечил ему контракт с Теофрастом Ренодо, издателем газеты, и бумагу на весь тираж – тысячу двести экземпляров еженедельно да еще приложение с частными объявлениями – поставлял издателю господин Трентиньян.

– Почему он согласился?

– Я видела, как он лапал лакея – того светленького, который всегда так красиво причесан.

– Ясно, – говорю я и веду ее к карете. Торопливо перецеловавшись с родней, стучу кучеру и бегом бегу назад.

По дороге к кабинету я слышу обрывки разговоров, они сливаются в осиный рой, который обосновывается у меня в ушах и гудит на разные лады.

– Война на носу, а он своих племянниц пристраивает…

– А что ему – твоих пристраивать? Ты хоть бы дочерей кому-нибудь сплавил – и то хорошо.

– Его высокопреосвященство ни в чем себе не отказывает. Ведь за герцога Эпернона племянницу выдает!

– Он пока еще не герцог Эпернон, а герцог Ла Валетт. Когда старик Эпернон отойдет в мир иной – Бог весть.

– А сколько ему?

– Восемьдесят. Он же губернатор Бордо, и после нового налога в экю на бочку – подавил восстание. А советник Брие обвинил его в том, что он сам и подстрекал виноделов к мятежу. Так старик Эпернон встретил Брие на прогулке – и лично застрелил всех лошадей советника и разбил тростью его карету!

– А самого Брие?

– Не тронул. Все-таки восемьдесят лет, что вы хотите!

– Его сыновьям не скоро придется делить наследство.

– Да, человек старой закалки…

– При Валуа других не делали… Не то что нынешние – вырядятся в кружева и по балам скачут! А тогда не миньоны были, а звери!

– Ну не скажите, любимец его высокопреосвященства очень силен, а о его мастерстве наездника ходят легенды…

– А до чего красив!

– Сейчас не об этом, графиня. Говорят, он перепрыгнул через мост Менял на своем караковом Купидоне.

– Не Менял, а Новый.

– Ну вы уж, граф, говорите да не заговаривайтесь. Как это можно Пон-Нёф перепрыгнуть? Или у него крылья?

– А может, и крылья. Люди всякое говорят. Луденские бесы-то не случайно появились, и кому они служат – лучше не повторять.

– Совершенно разделяю ваше последнее утверждение. Это все выдумки простонародья.

– Так простонародье и есть. Этот Люсьен Лоран – сын его кормилицы, подумать только! А мы ему кланяемся, этому мужику.

– Я не кланяюсь.

– Кланяетесь – я сама сегодня видела. У него благородное лицо, говорят, он бастард принца Вандома.

– От герцогини де Шеврёз.

– Герцогиня де Шеврёз была кормилицей кардинала Ришелье? Ну, маркиз, вы совсем уже того.

– Его высокопреосвященство в любой момент может возвести своего фаворита в дворянство. Вам будет легче кланяться?

– Может, я с большим удовольствием поклонюсь ему, чем этому ничтожному Пюилорану, который в одночасье стал герцогом и пэром…

Вот и Рошфор! Встаю на его место.

Монсеньер внимает его величеству, а рядом королева – неужели – говорит что-то Мазарини. По-испански. Он отвечает ей, тоже певучим кастильским говором, отчего король мерит его уничтожающим взглядом, а Отфор, наоборот, смотрит как на героя. Джулио втягивает голову в плечи, обтянутые лиловой сутаной, но заканчивает фразу, и дожидается в ответ еле заметного кивка Анны Австрийской.