Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"
Глава 48. Мрачный жнец
Мэтр Шико, видимо, томимый предчувствиями, уже мерил четким солдатским шагом широкую парадную лестницу.
– Что тут у нас? – он пощупал пациенту лоб и размотал повязку. – Все-таки попала инфекция.
Рука уже заметно раздулась, красные полосы ползли по запястью, поднимаясь к локтю и спускаясь по ладони к пальцам.
– Надо было прижечь, – хмуро разглядывая руку, заметил Монсеньер. – Угольком из кадила.
– Прижечь никогда не поздно, – бодро возразил медик, отчего мне стало очень неуютно. – Но я пока не вижу оснований для столь радикальных мер. Отправляйтесь в постель и приступим к очищающим процедурам.
Очищающими процедурами стали промывание желудка, клистир и кровопускание. В результате мсье Арман лежал бледный, его била дрожь, несмотря на пылающий камин и два пуховых одеяла, а краснота поднялась до плеча, раздув руку почти вдвое.
– Полтора миллиона ливров… – он прервался – не хватало дыхания. – Густав Адольф должен начать наступление не позднее сентября. Закончите письмо сами, Дени.
– Да, Монсеньер, – поклонился Шарпантье, бледностью могущий соперничать с больным.
– Как только появится отец Жозеф – сразу ко мне.
– Да, Монсеньер.
– Дядюшка, пора принять лекарство, – жидкость в руках Мари-Мадлен не отличалась приятным запахом.
– Опять мандрагора?
– До мандрагоры пока не дошло, но если желаете уйти в мир грез, я замолвлю словечко мэтру Шико, – хладнокровно сообщила племянница, придерживая чашку у губ Монсеньера.
Где-то далеко на улице кто-то как резаный заорал:
– Я уйду и вернусь, как велите мне вы – я не знаю других королев!
– Как я завидую этому молодому человеку… – слабо улыбнулся мсье Арман дрогнувшими губами. – Пожалуй, я знаю, о чем буду грезить.
– Сейчас его прогонят ваши гвардейцы, дядюшка. Не заговаривайте мне зубы. Еще два глотка. Еще один.
– До чего противно, – пожаловался Монсеньер, отворачиваясь от пустой чашки. – Мэтр Шико туда что – сушеных жаб добавляет?
– Да хоть толченых скорпионов – ваше дело лечиться.
Жабы и скорпионы возымели действие – мсье Арман покрылся испариной, жар утих. Мэтр Шико считал ему пульс, дал выпить еще какие-то порошки и остался коротать ночь в кабинете на кушетке. Я не раздеваясь прикорнул на краю кровати Монсеньера. Ночь прошла спокойно – больной не бредил, не метался, лишь дыхание было более частым, поверхностным.
Но утро не принесло ничего хорошего – мсье Арман не открывал глаз, лицо его горело, красные полосы виднелись в горловине ночной рубашки, рука распухла вдвое. Место укола загноилось.
– Гной – это хорошо, – пробормотал медик, осторожно определяя границы гнойника. – Рана очищается… Но этот жар с утра мне совсем не нравится.
Медик велел положить мсье Арману на лоб мокрую повязку – она нагрелась мгновенно, даже пар повалил.
– Мне не нравится частота пульса, – помрачнел медик. – Мне не нравится учащенное дыхание. Я полагаю, необходим консилиум, – обратился он к Мари-Мадлен. – Я напишу королевским лекарям мэтру Бувару и мэтру де Ля Броссу, и лекарю ее величества Анны Австрийской – мэтру Гено.
Через час вокруг ложа больного собрались медицинские светила – мэтр Жан Бувар – громадный, важный, весь в испарине, и мэтр Ги де Ля Бросс – сухонький старичок с печальными глазами, напомнившими мне взгляд его сюзерена. С ними пришел мэтр Гено – жутковатого вида аскет со впалыми щеками. Взгляд его был столь мрачен, что ей-богу, в клювастой маске чумного доктора он выглядел бы привлекательнее.
Мсье Арман не приходил в сознание, но это не пугало мэтра Шико так, как жар и красные полосы, почти добравшиеся до сердца.
Я ничего не понял из их долгих разговоров, но выражение лица Комбалетты служило мне переводчиком – право же, я бы хотел похуже ее понимать – после того как мэтр Бувар, в сотый раз пройдясь по лысине платком, возвел очи к потолку, а двое его коллег горестно уставились в ковер – сомнений не осталось.
Не в силах больше глядеть на Мари-Мадлен, я отошел к камину и принялся ворошить угли, прислушиваясь к непонятным словам, доносившимся от кровати:
– Absessus…
– Gipotensio…
– Septicopyaemia…[39]39
Медики подозревают у пациента сепсис, вызванный абсцессом.
[Закрыть] – это длинное слово, произнесенное свистящим шепотом, опять напомнило мне о змеях.
Оставив кучу разных баночек и порошков, светила удалились, лекарь его величества еще задержался и что-то долго внушал по-латыни мрачному мэтру Шико. Наконец и он покинул спальню, на прощанье сжав плечо мэтра, почти полностью потонувшее в его крупной ладони.
Я подбежал к Монсеньору, тронул его за руку – правую, нормального размера – горит.
– Он горит… – из глаз Комбалетты полились слезы. – Он горит…
– Поменяй повязку, Люсьен! – блеснул глазами медик. – Будем обтирать его уксусом.
– Что сказал мэтр Бувар? – тихо спросил материализовавшийся за нашими спинами Шарпантье.
– Состояние тяжелое, – пожал плечами медик. – Наша задача – сбить жар и вскрыть абсцесс. И не допускать обезвоживания. Как давно он у нас пил?
Вытерев слезы, Мари-Мадлен засновала вокруг больного. Когда мэтр Шико вскрывал нарыв и чистил рану – я не выдержал и зажмурился, подумав: «Хорошо, что Монсеньер в забытьи», но Мари-Мадлен и бровью не повела среди вороха окровавленных простыней. Запах гноя поплыл по комнате – тяжелый, тревожный.
В комнату неведомо как просочился Люцифер – и растянулся под боком у больного, громко мурлыкая. Медик занес было над котом карающее полотенце, но мсье Арман открыл глаза и еле слышно произнес:
– Где отец Жозеф?
– Скоро должен вернуться, дядюшка, – Комбалетта поцеловала его руку, к которой после вскрытия гнойника мало-помалу возвращались человеческие размеры, и прижала к своей груди.
– Вам нужно восполнить потерю жидкости, ваше высокопреосвященство, – медик поднес к губам больного очередную чашу неаппетитного питья.
– Благодарю… – кардинал без возражений осушил чашку и откинулся на подушки, которые я успел переменить за то время, пока он приподнимался, чтобы попить. – Какие прогнозы? – вопросительно поднял он брови.
– Арман, мой дорогой, что с вами? – в дверях засверкал глазами отец Жозеф. – Что с вами?
Сильно ссутулившись, он быстро преодолел расстояние до постели больного и упал перед ним на колени, с болью глядя на распухшую левую руку кардинала.
– Что будет с вами? – мученически заломил брови Монсеньер. – И со всем этим? И с Францией? – слезы покатились у него из глаз.
– Арман, вы не можете сдаться! – вскинул голову капуцин, сжав руку Монсеньера.
– Ай! – вскричал тот. – Понежнее с умирающим, милостивый государь!
– Дядюшка!
– Мсье Арман!
– Монсеньер! – заорали мы с племянницей и секретарем одновременно.
– А вы думали, я бессмертный? – закатил глаза кардинал.
– Под Амьеном было круче… – у мэтра Шико, кажется, прибавилось надежды. Люцифер прибавил громкости, от чувств у него опять потекло из носа.
– Котик мой, котик, – с умилением гладил его Монсеньер, – заболел твой хозяин…
– Вам надо поесть, – опомнилась Комбалетта, и через минуту Монсеньер уже покорно ел тушеные овощи и пил куриный бульон.
– Срочная депеша из Лувра, – Шарпантье протягивал письмо с королевской печатью.
– Отец Жозеф, – торжественно поглядел Монсеньер поверх письма, – вас вызывают для разговора с его величеством. Вы знаете, какого. И знаете, как вам надлежит ответить, согласно долгу. Не будем устраивать долгих прощаний! – он вскинул ладони, этим жестом напомнив мне Мазарини. – Дорога каждая минута.
Отец Жозеф припал к перстню Монсеньера, испрашивая благословения, и получил его – вместе с поцелуем в лоб.
Горбясь и пряча лицо, капуцин удалился, зажав под мышкой туго набитый портфель, но я мог бы поклясться, что по щекам его бежали слезы.
К возвращению капуцина больной был в сознании – временами. То и дело проваливаясь в забытье, Монсеньер тихо стонал, заставляя Мари-Мадлен заливаться слезами, а Люцифера – усиленно месить лапами бок хозяина.
Выскочив на минуту из покоев мсье Армана, я был атакован Жюссаком и Рошфором:
– Что с ним?
– Что сказали доктора?
– На тебе лица нет!
Я торопливо пересказал друзьям новости, отнюдь не улучшив этим их настроение. Жюссак насупился, Рошфор закружил вокруг меня, его деятельная натура не могла вынести покоя. Жаль, что Мазарини был в Риме, а Ла Валетта вчера вечером Монсеньер отправил в Лотарингию.
– А нам-то что делать?
– Молиться.
– Все молятся, – действительно, во дворце стояла тишина.
– Ты сам-то ел сегодня? – сочувственно поинтересовался Жюссак. – Эй, Безансон! Сооруди чего-нибудь поесть, да поскорее.
Мы зашли в столовую и там торопливо перекусили супом из лука-порея и котлетами из пулярки. Прислуживавший нам Безансон, занеся бутылку кло-де-вужо над моим бокалом, отважился спросить:
– Мсье Лоран, как состояние Монсеньера? – я заметил, что глаза у него покраснели.
– Состояние… Как никогда, – ответил я, на мой взгляд, обтекаемо, но в лице Безансона мелькнул ужас.
– Мы все молимся за Монсеньера. Все слуги, – тихо сказал он.
– Отец Жозеф приехал, – вскочил Жюссак, в один глоток осушая бокал. – Беги, Люсьен!
Закрыв за собой дверь, я почувствовал, какой тяжелый воздух в спальне – болезнь редко пахнет розами, но нынешний запах был по-особенному густ, навевая самые мрачные мысли о возможном исходе. Мотнув головой, чтобы не думать о плохом, я подошел к постели мсье Армана, где уже стоял на коленях отец Жозеф, сжимая руку кардинала – на сей раз правую, здоровую. Относительно.
– Его величество спросил, дословно: «Кардинал… может уйти?»
– Что вы ответили?
– Как вы и велели – утвердительно.
– И что его величество?
– Король предложил мне заменить вас на посту первого министра в случае самого страшного исхода.
– Мой дорогой, любой исход не будет самым страшным, пока у его величества есть вы, – повелительно сказал Монсеньер. – Я оставляю Францию в надежных руках!
– Никому вы ничего не оставляете, Арман. Все обойдется. Как твердит ваш коновал – под Амьеном было круче!
– О, на все воля Господа.
– Вот именно. Король, кстати, чуть не рыдал.
– Зато все остальные ликуют, – хмыкнул Монсеньер. – Хоть бочками грузи.
– Надо будет – погрузим. Всех.
Глава 49. Триумф смерти
…Озверелые крики повисли над темной улицей. Толпа билась в стены домов, выплескивалась на площади, где набирала силу и ревела как девятый вал, грозя снести любой порядок, любой закон и любую святыню.
Я не могу различить ни одного слова, улавливая лишь общий настрой – круши! Бей! Убивай! Святотатствуй! Сверкающие глаза, распяленные в крике рты, вскинутые кулаки, восторг и ярость на изможденных, землистых лицах.
Оборванное платье, изношенная обувь, многие и вовсе босы, месят голыми ногами снежное полотно, серое от копоти и помоев и отстроченное по обочинам кровавым кармином.
Чья это кровь? Кому сегодня выпало быть жертвой народного гнева – морискам? Маврам? Марранам? Иудеям? Гугенотам? Цыганам? Альбигойцам? Ведьмам? Тамплиерам? Красным? Белым? Черным? Голубым? Богачам? Беднякам?
Я не понимаю, какой сегодня день, какой век, кто такой я – но чувствую всем существом – беда! Спасайся! Или бежать, или прятаться, потому что следующим растерзанным трупом стану я сам. Как только чей-нибудь взгляд не скользнет равнодушно, а хоть на миг задержится и опознает во мне чужого. Врага. Дичь, на которую открыта охота.
Эта мысль бьет мне в виски кузнечным молотом, сердце колотится, ноги сами рвутся бежать, я чудовищным усилием останавливаю заячий порыв – бессмысленный перед разгневанным тысяченогим Левиафаном.
Толпа громит Сорбонну. Низкий гул вдруг прорезает высокий мальчишечий дискант:
– Ришелье! Долой Ришелье!
– Долой! – утробным слитным гулом откликается толпа.
Из моего убежища я вижу, как вперед выскакивают мальчишки, их предводитель голой красной рукой вскидывает что-то круглое – это человеческая голова, отделенная от тела. Я успеваю заметить до боли знакомый горбатый нос и аккуратную белую бородку.
Мальчишка швыряет голову под ноги толпе. С визгом налетают остальные, пиная голову словно мяч, бородка мелькает меж их ног, уже серая от грязи и красная от крови. Сердце словно сжимает в тисках, слезы жгут глаза, текут почему-то по вискам прямо в уши. Я не могу даже зарыдать – один звук, и я погиб.
Вот один из игроков метким пинком в хрящ ломает нос – от удара голова Монсеньера катится по грязному снегу прямо на меня.
Сейчас меня заметят!
В ушах гул, сердце выскакивает из груди.
Я ступаю на грязный снег и беру голову в ладони.
– Люсьен, Люсьен! – меня схватили за плечо – я пропал! Твердый ком в горле мешает кричать, я давлюсь этим криком – кажется, горло сейчас разорвется.
– Люсьен, да проснись же ты! – надо мной стоит Мари-Мадлен со свечой в руке и изо всех трясет меня за плечо тонкой рукой в кружевном пеньюаре. – Тихо! Дядюшку разбудишь…
Упоминания о Монсеньере мгновенно приводит меня в чувство.
– Как он? – сажусь и морщусь: все-таки спать на ковре не очень-то удобно. Вот и кошмары снятся.
– Ничего утешительного, – от ее слов я холодею, но Мари-Мадлен спокойна. – Я решила, что если еще и ты получишь во сне разрыв сердца – общую картину это не украсит.
– Благодарю, – не могу отвести от нее глаз – как же она все-таки красива и как похожа на Монсеньера! В неверном свете свечи, трещащей в тяжелом густом воздухе, который пора без обиняков называть смрадом, ее распущенные темные волосы скрадывают очертания щек и груди, отчего тонкое лицо с пылающими глазами и узким горбатым носом сейчас, пожалуй, такое же, как у Монсеньера лет в пятнадцать, в бытность его маркизом де Шийу, кадетом военной академии…
– Рыдать пока рано, – под моим взглядом она плотнее запахивает халат, оставляя открытым только ворот пеньюара, вздымающийся пеной фламандского кружева.
– Что тут у нас? – вот и мэтр Шико, считает больному пульс. – Частит…
Вид Монсеньера, если выразить кратко, – краше в гроб кладут. Землистый цвет лица нарушается лишь лихорадочным румянцем на скулах, резко поседевшие пряди прилипли к исхудавшему лбу, под скулами ямы, сквозь пересохшие губы со свистом вырывается частое дыхание.
Медик осторожно откидывает одеяло – Комбалетта хватается за меня, а я – за нее. Под левой ключицей, на обоих запястьях, на тыльной стороне левой ладони бугрятся нарывы – красно-багровые, с желтыми окнами гноя на вершине.
– Организм очищается, – шепчет мэтр Шико. – Сейчас будем вскрывать.
– По крайней мере, специально отворять кровь не потребуется, – замечает Комбалетта, отпуская мою руку и опять приходя в боевую готовность.
Опять гнойное зловоние, кровь на простынях, на руках врача и Мари-Мадлен, опять у меня темнеет в глазах и я зажмуриваюсь – не хватало грохнуться в обморок.
Уже рассвело, в первых лучах летнего солнца лицо мсье Армана уже не выглядит таким серым. Тщательно осмотрев больного, мэтр Шико обнаруживает еще два гнойных очага – над левым соском и под мышкой. Остальное тело пока чистое.
Заодно меняю ему рубашку, надо бы переменить и простыни. Осторожно переложив его на кушетку в кабинете, я нахожу новый повод для тревоги – постель слишком сухая. Когда Монсеньер в беспамятстве, он, как и всякий больной в таком состоянии, ходит под себя. Чтобы сберечь перины, во время его болезней я застилаю постель большим квадратом из козловой шкуры, выделанной так, чтобы совершенно не пропускать влагу. Сверху – толстая мягкая бомбазиновая простыня, а потом обычная батистовая.
Сейчас и верхняя, и нижняя простыни почти сухие – ночью мсье Арман не мочился. И вчера не просил судно после полудня. Делюсь этим сведениями с мэтром Шико.
– Настолько поражены почки? – бормочет он себе под нос, осторожно притрагиваясь к животу больного. – Нет, моча вырабатывается, мочевой пузырь немного вздут…
– Насколько это опасно? – сводит брови Комбалетта.
– Намного опаснее было бы прекращение действия почек, в случае отсутствия выработки мочи, – мэтр Шико прикасается к животу Монсеньера сложенной куполом ладонью. – Примерно до таких пределов способен растягиваться мочевой пузырь. В самом крайнем случае введем катетер.
– Но введение катетера чревато повреждением путей и даже их разрывом? – уточняет Мари-Мадлен.
– Разрыв мочевого пузыря чреват еще более страшными последствиями. Моча в брюшной полости – это… – не договорив, медик разводит руками. – Пока будем ждать опорожнения естественным путем.
Мсье Арман вновь в кровати, и на фоне подушки, простыней и повязок лицо его поражает зеленоватым оттенком, дополнившим землистость. Кот осторожно обнюхивает хозяина и вытягивается вдоль тела, касаясь его щеки вытянутой правой лапой. Заводит свою шарманочку: «Ур-р-р…ур… Пур-р…пур-р…Мр-р-мр-р-р», отчего лицо мсье Армана чуть светлеет. Или мне мерещится?
Наш больной не в силах самостоятельно глотать, так что всю утреннюю дозу порошков мэтр Шико смешивает с какой-то прозрачной мазью и закладывает снадобье между десной и щекой. Дыхание кислое, тяжелое, а десны синюшные, что особенно угнетает медика. Впрочем, бодрого тона он не теряет:
– Люсьен, наша задача на ближайшие шесть часов – не допускать усиления жара. Обтирания водой и уксусом, прохладные компрессы на лоб. Если больной помочится – вообще прекрасно. Тебе же я настоятельно советую привести в порядок себя – умыться, побриться и прочее. И поесть – в атмосфере, не насыщенной миазмами. Никому не поможет, если ты превратишься в пугало. Я вот, например, сегодня выспался – пока Мари-Мадлен с тобой поочередно дежурила. И кошмары мне не снились! – потрепав меня по плечу, медик, как мне кажется, открывает уже рот для коронной фразы про Амьен, но, бросив взгляд на пересохшие губы своего пациента, замолкает.
Я выхожу из спальни – как будто выныриваю из омута: как много в мире воздуха и света! Как сочна зелень лип и вязов, как сладко пахнут розы, как успокаивающе гудят шмели, как сильны и бодры гвардейцы на посту у главного въезда в парк, как красные плащи идут их загорелым, румяным лицам!
Как я хочу вернуться к постели тяжело больного человека, в духоту и вонь от гнойных повязок, глядеть на землистое лицо и внимать его нечистому дыханию.
Хотя вообще-то поесть действительно не лишнее. И умыться. И белье переменить, а то от меня несет, как после плена.
– Мне мыться, бриться и поесть, – отдаю команду Симону, Безансону и Дальберу, вытянувшимся передо мной в почетном карауле. К моему удивлению, мои слова совершенно их успокаивают, и они расходятся выполнять указания без вопросов, Безансон с Симоном – шепча благодарственную молитву, а Дальбер – просто улыбаясь во весь рот.
В столовой я нашел всю кондотту в весьма неспокойном состоянии духа. Как ни странно, удовлетворившись моим свежевыбритым видом – точно так же, как и слуги – ни отец Жозеф, ни Жюссак, ни граф, ни Шарпантье не задали мне и Мари-Мадлен ни одного уточняющего вопроса.
Наоборот, как будто ждали, когда мы расправимся с уткой по-пикардийски, кроликом в белом вине, бланшированной цветной капустой и бланманже из рисовой муки.
– Что стряслось? – вздернула бровь Мари-Мадлен, закончив обгладывать кролика. – Гастон Орлеанский женился?
– А откуда вы знаете? – недипломатично удивился Шарпантье. – Я получил депешу четверть часа назад.
– Это же просто носится в воздухе. Кто возжелал стать упитанным тельцом и возлечь на алтарь Гименея?
– Маргарита де Водемон, сестра герцога Лотарингии Карла Четвертого.
– Боже, храни Лотарингию. Сама-то Маргарита вполне, но ее братец как свинья стриженая – визгу много, шерсти мало. Теперь все зашевелится, особо рьяные кинутся доказывать свою преданность, не дожидаясь, пока в этом союзе созреет хотя бы первый плод.
– Один уж созрел… – капуцин глотнул воды из бокала. – Сегодня утром на ступенях Нотр-Дама нашли труп диакона, застегивавшего те треклятые булавки. Это младший сын графа де Шаньи. Заколот кинжалом в спину.
– Креатура архиепископа Гонди, как, впрочем, и весь клир Нотр-Дама. Этого следовало ожидать, три поколения Гонди подряд занимают архиепископскую кафедру – привыкли и хотят большего… А дядюшка им не потворствует. Опять итальянцы! Гонди были банкирами клана Медичи и титул герцогов Рец получили из рук самой Екатерины, затеявшей Варфоломеевскую ночь.
– Дело желтенькое, – высказался Жюссак после долгого всеобщего молчания.
– Прорвемся, – возразила племянница и встала из-за стола. – Идем, Люсьен.
Плохо было дело – стало ясно при первом взгляде на лицо Монсеньера, еще более похудевшее и обострившееся. Землисто-зеленый цвет кожных покровов не нарушался даже лихорадочным румянцем, хотя Монсеньера колотил озноб.
– Пульс слабый, – сообщил мэтр Шико. – Новых гнойных образований нет.
– А что с мочой? – спросила Мари-Мадлен, опускаясь на колени перед кроватью.
– Без изменений, – покачал головой медик. – Время еще терпит. Меня больше беспокоит жар и озноб.
– Сейчас согреем, – без колебаний сказала племянница. – Люсьен, ты ведь плохо спал ночью? Полезай к нему и грей. Если приставать начнет – не поддавайся.
Меня не надо было долго просить, стянув камзол, я забрался под одеяло и осторожно, с другой стороны от распластанного кота, прилег вплотную к Монсеньеру, опасаясь отяготить его даже объятием. Но Монсеньер, не выходя из забытья, придвинулся ко мне, и дрожь его пошла на убыль.
Удовлетворенно кивнув, мэтр Шико отправился готовить очередную порцию порошков, а я, конечно, заснул. К счастью, без сновидений, но явь была немногим лучше кошмара: Арман в голос стонал, из глаз его ползли мутные слезы, губы приобрели явственный синюшный оттенок.
– Пульс слабый, но стабильный, – мэтр Шико был непоколебим. – Сердце работает нормально.
– Который час?
– Девятый. Как там у вас – сухо?
Увы, сухо. Осторожно пощупав живот Армана, я нашел его вздутым и твердым – как будто под пупком выросла опухоль размером с крупное яблоко. Едва касаясь, я принялся гладить его живот, приговаривая на ухо, как маленьким детям, когда нужно, чтобы они помочились: «Пс-с-с…Пс-с-с-с-с…». Арман застонал сильнее, мучительно сморщившись, но не смог исторгнуть ни капли.
Теперь я сам захотел отлить. Тихонько выпроставшись из-под двух одеял, я отправился в уборную и там с наслаждением помочился, подивившись, как я мало ценил возможность беспрепятственно справлять малую нужду, поняв ценность этого простого действия лишь на примере мучительной болезни Монсеньера.
Взявшись за ручку двери кабинета, я остолбенел, услышав крик Комбалетты:
– Со-бо-ро-ва-ни-е? Священника? Как можно! Не сдавайтесь! Дайте ему еще ваших порошков из жаб, скорпионов и ведьмина дерьма! Если не помогает – вводите катетер!
Ведьмино дерьмо!
Ведьмино!
Ведьма!
Вот я осёл. Надо было еще вчера бежать к матушке. И не с пустыми руками. «А сейчас можно защиту купить?» – «Родню надо. Или любовь. Иначе не подействует. Кого предлагаешь?» – вспомнил я тот самый разговор.
И родня под рукой – Мари-Мадлен.
Есть еще Альфонс-Луи, но он в Лионе.
Есть родной брат Мари-Мадлен – Франсуа де Виньеро, маркиз де Понкурлэ. И его сын – Арман Жан де Виньеро, родившийся два года назад. Но все Виньеро в Гавре.
Еще крошки Клэр Клеменс и Жан Арман – дети Николь, самой младшей сестры Монсеньера, но они еще дальше – в замке Милли, что в нижнем течении Луары.
Мэтр Шико вылетел из кабинета Монсеньера и заспешил наверх – надо думать, за свежей порцией скорпионов. Комбалетта осталась одна. Судьба благоволит мне!
Но посмотрел я сначала на Монсеньера. Мне показалось, или нос у него еще сильнее заострился? Нельзя терять ни минуты!
– Нельзя терять ни минуты, – Мари-Мадлен подошла ко мне, терзая нос кружевным платком. – Мэтр считает, что пора послать за священником. Отправил записку духовнику дядюшки и пригласил его на завтрашнее утро. – Она доверчиво склонила голову, уткнувшись лбом мне в плечо.
Я могу свернуть ей шею. Без крови, без следов. Замотать в покрывало, пройти через смежную дверь в свою комнату и вылезти в окно, выходящее в сад – не под прицелом гвардейцев. Она легонькая, Купидона этот груз нисколько не замедлит.
Или жертва нужна живая? Связать ее и вставить кляп – дело минуты. Если уж я сумел ее дядюшку стреножить…
Все решат, что нас похитили. Навру что-нибудь потом, если будет это потом – для Монсеньера. Это главное. Задержать его на этом свете любой ценой. Любой.
– Как у тебя сердце бьется, Люсьен, – она подняла голову и заглянула мне в глаза. – Нельзя терять ни минуты. Думать поздно – надо действовать.
– Да, ваша милость, – голос пропал. В ушах шумит. Сгребаю с кушетки подушку, сдираю вышитую лилиями наволочку, хватаю с постели Люцифера и сую его в мешок.
Дверь. Моя комната. Плащ. Шляпа. Окно. Конюшня. Денник Купидона. Уздечка. Трензель. Подпруга. Седло.
Гвардейцы. Ворота. Кавуа. Отдает честь.
Улица. Улица Булуа. Матушка.
– Матушка!
– Здравствуй, Лулу. Я тебя давно поджидаю.
– Я принес! – протягиваю на вытянутой руке наволочку с Люцифером.
– Открывай, – усмехается матушка. – Девочку не сдюжил?
– Не сдюжил.
– Ну и молодец. И кота хватит.
Я развязал концы наволочки, из мешка показалась голова кота – прижав уши, он таращился на меня огромными глазами на враз обстрогавшейся морде – даже его баки как-то примялись и усы обвисли. Я хотел сказать ему «Не бойся», но слова застряли в горле.
– Не бойся, – сказала матушка и погладила его по голове мясистой ладонью. – Славный котик, славный. Черный – небось ни единого пятнышка белого? И как зовут?
– Люцифер.
Она заколыхалась в кресле, заходясь от хохота. Кот прижал уши и рванулся – но я был начеку и вновь завязал его в наволочку.
– Время дорого, – сказала матушка. – Пора на кладбище. Мертвое время длится один час – полчаса до полуночи и полчаса после полуночи. Полчаса для сотворения добра и полчаса – для сотворения зла. Сегодня нам потребуется и то, и другое время. Зови Леона, Мадлен, Жака и пошли за Жаком-трактирщиком и Фантиной в «Красный конь». Сегодня туда должны заглянуть Жан и Робер – пусть приходят. Пусть идут все Лораны – пора платить по счетам.
Вскоре в комнате собрались Мадлен и Фантина с мужьями, огромный Леон, задумчиво почесывающий вспотевший лоб под войлоком светлых кудрей, смешливый высокий Жан – пекарь, и заросший до глаз бородой Робер – садовник у помощника прокурора.
Настала пора матушкиному трону оторваться от широких дубовых досок пола пред камином – продев дубовые жерди под кресло, мы осторожно подняли груз – матушка после смерти отца похудела, но коней было всего шестеро – против обычных десяти, на которых она ездила в церковь несколько лет назад на Рождественскую и Пасхальную службы.
Закутанная с ног до головы в черный вдовий плащ – могущий служить палаткой всей нашей семье в случае нужды, размеры позволяли – матушка уселась в кресло, держа на коленях мешок с Люцифером.
Фантина, Мадлен, Коринна, тоже закутанные в траурные плащи, держали наготове носовые платки – словом, наше семейство выглядело образцовыми детьми безутешной вдовы, немного поздновато решившей навестить могилу недавно усопшего мужа – благо июньская ночь теплая и светлая, хоть луна только начала расти.
– Ну что, ухнем? – скомандовал Леон, берясь за среднюю жердь. – Взяли!
Ой-ой-ой! Несмотря на перчатки, ладони заболели сразу. Хорошо, что до кладбища всего два квартала.
Мы уже подходили к воротам, как нас нагнала запыхавшаяся Мария в черном плаще из тонкой шерсти, отделанном куницей.
– Без меня хотели уйти? – упрекнула она, целуя матушку в щеку.
– Без тебя никак, – согласилась та.
Мы не прошли еще и половины пути, как я начал считать шаги: только Леону было, казалось, нипочем, а шагающие впереди два Жака все тяжелее переставляли ноги, да и Жан сзади перестал переговариваться с Робером. Остановились передохнуть.
– Нынче утром у Нотр-Дама нашли десятерых зарезанных диаконов! – услышали мы разговор через открытое окно на втором этаже. Женский голос продолжал: – Хотели еще его преосвященство архиепископа зарезать, но он отбился от них дарохранительницей!
– Может, кадилом? – возразил густой бас.
– Может, и кадилом. А только в Средокрестии, аккурат под Северной розой, нашли громадный кровавый отпечаток копыта!
– Не иначе это дело рук Нечистого!
– Это все кометы – нарушают ход небесных светил – вот и творится всякое непотребство. Молиться и каяться, молиться и каяться надобно, говорю я вам!
– А вы слышали, что его высокопреосвященство кардинал Ришелье – опасно болен?
– Тише, тише, – шикнул третий голос – высокий и надтреснутый. – Помолимся за здоровье его высокопреосвященства, о ниспослании ему скорейшего выздоровления!
– Или упокоения, – дерзкий мальчишеский голос вклинился в разговор. – Пусть возьмут его живым на небо, да поскорее!
– Тише, негодник, тише, – раздался звук оплеухи, и окно над нами с треском захлопнулось.
– Пора. На кладбище отдохнете, – мрачно хохотнула матушка, и мы больше ни разу не остановились, пока не дошли до ворот. Кладбищенский сторож не задал ни одного вопроса, лишь долго глядел нам вслед, почесывая затылок колотушкой.
Могила отца была еще без плиты, зато завалена цветами, казалось, и не собирающимися увядать. Его любимые розы – белые, желтые, розовые, пунцовые ришелье с бледной сердцевиной, гортензии и лилии исступленно делились последним дыханием с вечерней июньской прохладой. У меня закружилась голова.
– Клянусь честью, он не доживет до конца недели! – раздался приглушенный голос из соседнего ряда надгробий. – Весь покрыт нарывами и язвами, аки Иов на гноище.
– Мое дело не терпит клятв в том, что будет, – не согласился столь же невидимый в сумерках собеседник. – Только в том, что уже свершилось.
– Не век же этому упырю сосать кровь из всей страны!
– Громкие слова сотрясают воздух, но не собеседника, – возразил второй. – Вернемся к этому разговору, когда я увижу в Нотр-Даме не зарезанного монашка, а гроб с телом Ри…
– Не надо имен! – резко захрустел гравий, и две закутанные в плащи фигуры удалились в молчании.
Больше на кладбище никого не было – из живых, разумеется, исключая нашу семью.
Матушка удивительно проворно покинула свое кресло и подошла к могиле.
– Здравствуй, Зиновий… – печально сказала она, но почти сразу повернулась к нам: – Ступайте к выходу скорей, да не оглядывайтесь. Ждите у ворот. А ты оставайся, Лулу…
Жак-трактирщик, Жак-садовник, Жан, Робер, Фантина, Мария, Мадлен и Коринна торопливо направились прочь, Леон замялся и открыл было рот, но матушка не дала ему заговорить:
– Иди и не оглядывайся. Что бы ни случилось – ждите нас у ворот. Или ждите рассвета.
Камушки и песок заскрипели под сапожищами Леона, быстро нагнавшего родню. Вскоре они исчезли из виду.
Матушка достала из глубин своего черного плаща деревянный колышек, черную свечу и нож, жадно заблестевший под звездным светом.
– Когда я замкну круг, мальчик мой, не подходи к границе. Что бы ни случилось. Иначе погубишь и себя, и Монсеньера своего, да и родне достанется. Ты понял?
