Читать книгу "Загадки Красного сфинкса"

Глава 45. Укрощение строптивого

Я нашел его под яблоней – он полулежал, прислонившись к стволу, запрокинув лицо и словно вглядываясь в небо сквозь бело-розовую кипень, ничуть не поредевшую под ливнем, хоть земля под деревьями и дорожки были засыпаны цветом – точно снегом. На широко раскрытые глаза его упало несколько белых лепестков – уже не мешая смотреть на мир человеку, шагнувшему за порог земной жизни…

– Батюшка! Батюшка!

– Отец!

– Дедушка! Дедушка Зиновий!

– Деда, деда!

По дорожке бежали Мадлон, Жак, их маленькие внуки и Коринна. За ними я увидел старшую сестру Фантину и ее мужа-трактирщика.

Упав на колени, я всматривался в отцовское лицо, жал его руку – уже остывшую, пока Фантина не закрыла ему глаза, смахнув с ресниц яблоневый цвет.

– Ах, Лулу… – опираясь на мое плечо, она тяжело опустилась на траву рядом со мной, – Вот и не стало у нас отца.

– Хорошо, что ты успел его повидать, – Мадлон утирала слезы передником. – Как чувствовал. Так уж он хотел с тобой перед смертью увидеться…

– Перед смертью?

– Так на Крещение у него так сердце прихватило, что не чаял до Троицы дожить.

– Как в воду глядел, – пробасил Жак-трактирщик, стискивая прижатую к груди шляпу. – Царствие Небесное…

– Как ангел отошел… – Мадлон все гладила и гладила мертвое лицо. – Он и к причастию ходил каждую неделю – сроду так не делал. Готовился благочестиво отойти.

– Встретился ли уж с госпожой Сюзанной? – задумчиво спросила Фантина. – Две душеньки светлые.

– Семьдесят лет! – Жак-садовник благоговейно взирал на мертвого тестя. – Семьдесят! Мафусаиловы годы!

– Матушке надо сказать. Неси его в дом, Лулу, – прошептала Мадлен. – Тише вы! – прикрикнула она на плачущих Сюзанну и Поля.

Батюшка был совсем легким – я без усилий поднял его и понес в дом, спотыкаясь от застящих глаза слез. Сюзанна и Поль торопливо убирали с моего пути ветки и сучья, сбитые грозой.

Волосы его щекотали мне нос. Почему волосы мертвых всегда выглядят точно так же, как и у живых? Сколько я видел убитых – их кожа бледна, синюшна или черна, руки словно обглоданы или наоборот распухли, тела выгнуты под невозможными углами или слишком неподвижны – но волосы развеваются на ветерке или струятся гладким шелком, или колются – в точности так же, как и когда человек был жив.

– Вперед ногами… – шепнула мне Мадлен, распахивая двери. Фантина и Жак торопливо снимали со стола чашки, подсвечники, корзинку с вязаньем, кукол и лошадок, освобождая место для тела. Матушка тяжело, опираясь на руки бросившихся к ней Мадлен и ее мужа, заковыляла на середину комнаты.

– Зино-о-о-вий… – низкий басистый вопль исторгла ее огромная грудь, она уронила голову и завыла тяжело и мучительно. – Куда же ты? На кого покинул? Кулик ты мой заболо-о-о-отный… – ее косматые волосы словно сами собой расплелись и окутали покойника тускло-черным покрывалом.

– К кюре надо послать, – нахмурилась Фантина. – Коринна, беги к отцу Альберу, скорей! Скажи – у нас батюшка преставился.

Шмыгая носом, Коринна накинула шаперон[36]36
  Шаперон – плащ с капюшоном, одежда крестьян и небогатых горожан.


[Закрыть] и выскользнула за дверь, еле разминувшись с колоссального размера мужчиной – нашим старшим братом Леоном.

– Леон, горе у нас какое! Батюшка преставился! – сквозь рыдания разглядела его Фантина.

– Я как чувствовал, – пробасил он, протискиваясь к одру и встал за матушкиным плечом, возвышаясь мало не до потолка. Слезы катились по его широкому лицу и пропадали в светлой кудрявой бороде – такие же крупные, как он сам.

– Зино-о-о-вий! – вновь вскричала матушка, выпрямляясь и поднося к лицу согнутые пальцы. Мгновение казалось, что она сейчас вонзит ногти в лицо и располосует щеки, но она поглядела на усиливших рев маленьких правнуков и стала собирать волосы в узел, старательно выпуская пряди пониже щек. Сердце мое снова сжалось.

– Не держат меня ноги, – прогудела матушка и дошагала до кресла, опираясь на могучую руку Леона.

Место за другим плечом заняла Фантина – немногим меньше брата ростом – и так мы встретили молоденького причетника церкви Сент-Эсташ.

– Соболезную вашей утрате, мадам Лоран, – сказал он, торопливо кланяясь матушке, – отец Альбер сейчас на заседании Духовной консистории, мы послали нарочного. Как только он получит записку – сразу же поедет к вам.

Тут взгляд его быстрых темных глаз упал на меня и он, вздрогнув, поклонился еще ниже.

– Когда вам угодно будет назначить похороны?

– Да пока соберутся все: дочери, сыновья… Внуки… Не все ведь в Париже.

– Мсье Зиновий Лоран – образцовый христианин и пример для всех! – воскликнул причетник, еще раз кланяясь разгневанному Жюссаку, который снес его с дороги, но оторопел, увидев покойника.

– Соболезную, мадам Лоран, – поклонился Жюссак в сторону кресла, срывая с головы шляпу. – Я за Люсьеном.

– Да что ж такое! – его лицо исказилось, он схватил меня за рукав, притянул к себе и сильно сжал в неловком объятии. – Что ж такое, парень…

– Что-то с Монсеньером? – беззвучно спросил я одними губами.

– Откуда я знаю? – он раздраженно мотнул головой. – Но хоть раз без беды обошлось, когда ты пропадаешь незнамо где?

– Что мне теперь – всю жизнь у его подола сидеть как пришитому? – гнев поднялся во мне темной волной.

Он отпрянул, но тут же вновь нахмурился:

– Поехали.

– Иди, Лулу, – тихо, но отчетливо сказала матушка. – У тебя своя дорога.

Мне показалось, что кроме меня этих слов никто не слышал. Подойдя к ней, я припал к ее руке и услышал тихий напев детской колыбельной: «Служат все… И ты служи…» Она поцеловала меня в макушку и легонько подтолкнула к выходу.

Кинув последний взгляд на отца, я шагнул за порог.

У коновязи, кося глазом на заросли бересклета, грыз трензель Аттила.

– А где твоя кобыла?

– У калитки, недалеко.

Жюссак не отставал от меня ни на шаг и поехал стремя в стремя. Когда мы выезжали из ворот, то увидели кюре, на ходу застегивающего последнюю пуговицу фиолетовой сутаны. Его сопровождал еще один причетник, несущий Святые дары. Оба испуганно нам поклонились.

– Может, записку послать? – спросил я. – Что вот так вот.

– Записка ж не по воздуху полетит, – пожал плечами Жюссак. – Мы не медленней нарочного поедем. Кобылка-то справная, как я погляжу. Мадам Антуанетта в лошадях соображает – это ее приданое, не женихово приношение.

Я представил, какую лошадь мог бы выбрать Шарпантье, и порадовался, что Хлоя – не его подарок.

– Кто раскололся?

– Дени. Жена его – кремень. Так и не открыла дверь, все лепила про кружева, корсажи и ленты. Пришлось молодожена брать за нежное место.

– А как вы узнали, где меня искать?

– Я б все равно сначала поискал, где близко, – осклабился Жюссак. – А Хлоя к тому же подкована приметно – копыто стаканчиком, размер как у жеребенка. Породистая кобылка. Когда жеребиться будет? Я б приглядел, может, кого для конюшни Монсеньера.

– Монсеньер больших любит.

– А Мари-Мадлен? Она, конечно, и с Аттилой справится, но такой лошадке рада будет. Сейчас гвардейцев возьмем – и в Рюэль полным ходом. К утру поспеем. А секретарь в карете к завтрашнему обеду доберется.

Жюссак ошибся – в Рюэль мы прибыли еще до полуночи: Хлоя оказалась отменно резвой, ничуть не уступая Аттиле. Она даже не вспотела, когда мы вдвоем въезжали в резиденцию – Жюссак принял решение обогнать гвардейцев, так как их лошади не могли выдержать темпа, заданного Аттилой и Хлоей.

– Лучше один раз вовремя, чем два раза правильно. Была не была! – вскричал Жюссак, посылая жеребца в головокружительный галоп. Хорошо, что летние сумерки, в отличие от нас, не торопились, и большую часть пути мы проделали все-таки видя дорогу. Скачку в полной темноте по лесной дороге я не забуду никогда – стук копыт словно убивал все остальные звуки, но сразу за нашими спинами лес вновь начинал стрекотать, скрипеть, вздыхать, щелкать и свистеть – в безлунной тьме, нарушаемой лишь белыми искрами из-под подков.

Куда лучше с темнотой боролся замок – все окна освещены, никто не спит. Жюссак тихо выругался сквозь усы, осаживая разогнавшегося жеребца:

– Поздно! – мы одновременно увидели в окне тонкий, как спица, силуэт. – Ждет. Увидел, что мы без гвардейцев. Ну ничего, в Бастилии тоже люди живут…

Бросив поводья целой роте конюхов, мы почти бегом преодолели путь до входных дверей.

– С Богом, – напутствовал меня Жюссак, скрываясь в караулке. В полной тишине я направился в кабинет, встретив по дороге лишь Дальбера, покидающего пустую столовую с нетронутым миндальным пирогом на блюде. Завидев меня, он чихнул, отчего миндальная пудра поднялась облачком и забелила его мордашку. Я почувствовал на губах сладость – попало и на меня. Пришлось задержаться: забежав в кухню, полную молчания и испуганных взглядов, я наскоро сполоснул лицо и руки.

Венецианские часы Монсеньера закончили бить полночь, когда я отворил двери, отодвинул тяжелую портьеру и ступил на ковер.

– Где ты шляешься, мерзавец? – Монсеньер кинулся ко мне, занося руку для удара. Я поймал его запястье. Он рванул руку, но тщетно. В глазах его вскипел гнев, но прежде чем он успел что-то сказать, я поймал и вторую руку.

– Ты рехнулся? – его глаза чудом не прожгли меня насквозь.

– Рехнулся, – согласился я, выпуская его запястье и хватаясь за широкий рукав сутаны. Мне хватило силы, чтобы удерживать его руки, забрав в кулак оба широких отворота. Он рванулся, но толстый лионский шелк сдюжил, даже не затрещав. А вот нитки не выдержали – рывком я оборвал с плеча шнуры, которыми крепился доспех-наруч: сутана была та самая, в которой он принимал капитуляцию Ла-Рошели.

Обмотал шнуром его руки от кистей до локтей, затянул узлы. Мне надоел его испепеляющий взгляд, и я толкнул его на стол. Орден Святого Духа тяжело грянулся о столешницу. От толчка повалились на ковер книги, письма, поехала на край модель барка с латинской бизанью, закачались одна внутри другой орбиты движения небесных сфер – глобус Вселенной чудом удержался на краю.

– Что ты делаешь? – прорычал Монсеньер. – Ты забыл, с кем имеешь дело?

– Не думайте, что весь мир вращается вокруг вас, – огрызнулся я. – Еще одно слово – и я вас не только спутаю, но и взнуздаю.

Он молчал, бока его, как всегда туго обтянутые, тяжело вздымались. Тело пряталось под красным шелковым одеянием: плечи скрывала пелерина, бедра – обильные складки мантии, сильно расширяющейся сразу от спеленутой талии.

Я задрал ему подол, открыв стройные ноги в узких штанах из черного бархата, красных чулках и красных туфлях на каблуках. Проведя рукой по бархату, я сообщил:

– Я выполняю свое обещание. Неделя истекла.

Он рванулся так, что чуть не сбросил меня, но я удержался – пора объездить жеребчика. Я ведь цыган, как выяснилось.

Попона мешала – штаны я счел лишними и просто рванул сзади по шву, отчего нитки затрещали и покорились, я разорвал боковые швы и отделил пояс – двойная ткань рваться не пожелала, а выкроен он был цельной полосой. Так что я не торопясь отделил полосу на талии от остальной части штанов, развалившихся на две половинки и облетевших с его ног подобно лепесткам. Заведя руки вперед, я аккуратно расстегнул две пуговицы на поясе и отшвырнул его подальше, пинком отправив туда и бархатные лохмотья. Кальсоны из тончайшего батиста сопротивлялись куда меньше. Спереди они были завязаны – странно, что не пуговицах – Монсеньер терпеть не мог тратить время на тесемки.

Батистовые лоскуты отправились вслед за бархатом. Я оглядел дело рук своих: такие тонкие лодыжки, такие стройные икры, такие узкие колени… Изяществом статей он походит на Хлою. А я готов его покрыть.

Не будет же он лягаться? Тогда я, впрочем, могу его стреножить.

Рву пуговицы ливреи – как же мне жарко и как же я спешу! Только расстегнуть штаны – и…

– Ты тяжелый, между прочим, а я лежу на твердом, – ворчит Арман, не делая, впрочем, никаких попыток пошевелиться. Я лежу на его спине, упираясь губами в лопатку.

Арман не шевелится. Щека на столе, волосы закрывают лицо. Лежит на боку, так что я вижу задранную сутану, бледные бедра в блестящих полосах. Связанные руки!

Переворачиваю его на спину, достаю стилет и перерезаю шнур. Задираю широкие рукава – руки до локтя в красных полосах. Целую пострадавшие места, осторожно массируя – впрочем, руки теплые.

– Зачем же рвал? – не открывая глаз и не убирая прядей с лица, интересуется Арман.

– Злой был. Хотел что-нибудь порвать, – я не вижу смысла врать.

– Тогда мне повезло… – он потягивается, окончательно сталкивая со стола семь небесных сфер и подставку для перьев. – Туфли сними.

Я кидаюсь снимать. Он шевелит пальцами, отчего меня охватывает неодолимое желание их поцеловать. Ставлю его ноги себе на грудь, целуя теплый подъем. Он попеременно сгибает пальцы, словно кот, месит мою рубашку. Я скольжу рукой по подъему, пятке, лодыжке, икре, узкому породистому колену… Хочу дотянуться выше, но длины рук не хватает. Зачем человеку такие длинные ноги?.. Чтобы я с ума сходил от красоты?

– Я весь липкий. Убери это безобразие, – говорит он, пихая меня носком в грудь.

Я ставлю на угли котелок и беру в спальне два полотенца. Намочив одно, осторожно вытираю. Мои руки пахнут яблочной помадой.

– Одеваться?

– А как же. Отец Жозеф наверняка уже здесь, работы на всю ночь… – он не открывает глаз, пока я надеваю на него штаны, туфли и снимаю со стола, обхватив за талию. Сутана с шорохом падает вниз, вновь пряча ноги среди складок. Если не считать разгрома на ковре – ничто не напоминает об укрощении строптивого. Даже пуговицы на ливрее целы.

– Так что с тобой случилось? – голос его звучит буднично, но глаза распахиваются в тревоге. – Что?

Мне опять чудится, что он знает правду еще до того, как я ее произнесу – точнее, только часть правды. Что меня более чем устраивает.

– Отец умер, – говорю я и откровенно тянусь за утешением. Он обнимает меня, гладит по голове, и мы долго так стоим, в тишине и печали.

– Мальчик мой… – он подводит меня к простенку, где висит зеркало. Я гляжу на себя – все-таки Дальбер высыпал на меня гораздо больше пудры, чем мне показалось. Я стряхиваю с волос белую пыль, но она не стряхивается – это не миндальная пудра, а седина. Седых волос теперь почти столько же, сколько черных.

– А где все? – интересуется Арман. – За ужином никто ни к чему не прикоснулся – если не считать племянницу и Ла Валетта, пожиравших друг друга глазами. Я бы выпил, между прочим.

Мы находим всю кондотту в бильярдной – мэтр Шико и отец Жозеф гоняют шары, Жюссак сторожит двери, Мари-Мадлен, Луи, Рошфор и Мазарини наблюдают за игрой, сидя за столом, на котором громоздится батарея бутылок, искромсанный окорок и гора мандариновой кожуры. На коленях у Джулио устроился Люцифер.

– Последнего в угол! – превосходным дальним ударом мэтр Шико заканчивает партию. Заметив нас, все кланяются, и я оказываюсь в центре водоворота из объятий, поцелуев и хлопков по плечу.

– Наши соболезнования, Люсьен, – говорит мэтр Шико, часто-часто моргая красноватыми глазами. – Когда похороны?[37]37
  У католиков дата похорон назначается согласно желанию семьи, необязательно на третий день после смерти.


[Закрыть]

– Еще неизвестно. Пока все соберутся… Матушка известит сразу же, как только определится с датой.

– Упокой, Господи, душу раба твоего Зиновия Лорана! – произносит Жюссак, и все не чокаясь пьют – в том числе два кардинала Святого престола, капуцин и каноник. Наверное, отец бы порадовался.

– Срочная депеша, – отец Жозеф недовольно глядит на Жюссака. Не пришлось ли тому связывать капуцина, дабы не допустить вторжения в кабинет? Франсуа Жюссак д’Амблевиль сегодня рискует как никогда.

– Гастон Орлеанский воссоединился с королевой-матерью в Бельгии, – мсье Арман не выглядит слишком огорченным. – Это был лишь вопрос времени.

– Новый заговор против вас и короля – тоже лишь вопрос времени, – негодующе сверкает глазами Комбалетта.

– Удавить бы гада! – я солидарен с Жюссаком, но Монсеньер морщится:

– Если бы все было так просто… Не будет Гастона – и о себе тут же заявит дом Конде. Эти потомки Людовика Святого считают двоих сыновей Анри Четвертого достаточным препятствием на пути к короне, но если останется один – могут и поменять мнение. У главы дома уже есть два сына.

– Нужен наследник, это лучшая защита от заговоров, – хмыкает капуцин.

– Его величество тоже с этим согласен – в теории.

– Кстати, принц Конде в кулуарах презентовал новый анекдот, – вступает Рошфор, откупоривая новую бутылку. – Якобы к нему попала медаль, одной стороны которой – профиль Людовика Тринадцатого, а с другой – профиль вашего высокопреосвященства и надпись «Не действуй без совета».

– Довольно невинный анекдот, – замечает Комбалетта. – Все верно.

– Да, но принц Конде завершил рассказ словами: «Орел и решка поменялись местами».

Монсеньер хохочет, усаживается за стол, но тут же с воем взвивается. Мэтр Шико убивает меня взглядом, остальные изучают гобелен с Помоной, словно пересчитывая количество яблок у нее в переднике. В тишине раздается мягкий голос Мазарини, сетующий:

– Монсеньер, у меня тоже геморрой… – встав со стула, он подает Монсеньеру небольшую красную подушечку, на которой сидел. – Незаменимое средство, увы.

Мсье Арман, пылая скулами, принимает подушку, осторожно усаживается и соблаговоляет заметить:

– Джулио, вы прекрасный дипломат. Сочувствую вашим оппонентам.

– Я счастлив служить вашему высокопреосвященству, – разводит руками Мазарини.

Глава 46. Меж двух берегов

Надо было ехать через мост Менял. Или через Арколь – либо выше по течению, либо ниже. Сначала путь преградила процессия урсулинок, а теперь в Консьержери тащится обоз с дровами – нагруженные бревнами возы похожи на дроги.

Мост не так давно открыли после проезда в Нотр-Дам его величества со свитой, так что число людей, желающих попасть в Сите с правого берега, необычно велико.

Как правило, гвардейцам кардинала везде открыт преимущественный проезд – но толпа давит так, что Купидону некуда поставить копыто. Вскрик – кто-то ринулся наперерез и попал под дровни. Окровавленного человека в выцветшем синем шапероне уволакивают куда-то прямо под ноги толпе под причитания его спутников.

Купидон начинает яриться.

– Тише, тише, мой хороший, – я глажу его по атласной шее, боясь, что он заведет Аттилу, и боевой конь сомнет толпу. Но Жюссак непоколебим в своем спокойствии и власти над конем, он бесстрастно разглядывает раздавленного простолюдина, неспешно проползающие мимо бревна, буланых битюгов, налегающих в постромки. По толщине бабок и размеру копыт Аттила не уступит и самому могучему из них, далеко превосходя в резвости. У моего каракового Купидона копыта маленькие, стаканчиками, изящная голова и огненный норов – как на его смоляной шкуре пламенеет подпал, так и сквозь выездку прорывается мятежный дух.

Надо было вообще не идти на похороны.

Матушка вот не пошла: «Ноги не держат – церковь теперь только в гробу увижу», и осталась в своем кресле – пить кофе и глядеть на огонь.

А Леон, Фантина, Мария, Жаклин, Ансельм, Мадлен, Маргерит, Бернар, Гийом, Клер, Розин, Жан и Робер со своими вторыми половинами, детьми, внуками и правнуками – заполнили громадную церковь Святого Евстахия больше чем на две трети. Так что вместе с соседями с улицы Булуа, друзьями, коллегами по цеху Жана-Батиста – мужа Марии и мной с Жюссаком и четырьмя гвардейцами – внутри яблоку негде упасть, и единственный просвет только у алтаря, где стоит гроб из красного дерева, позолоченный крест на крышке просвечивает сквозь кружевное покрывало. И даже вокруг гроба, меж корзин с розами и лилиями, ползает несколько ребятишек – кто-то из потомства Леона – судя по крупным головам и светлым кудрям. Мари-Женевьев пытается их утихомирить, когда служба им надоедает.

Отец Альбер в новой парчовой ризе, молодые причетники в необмятых сутанах, густой запах ладана и цветов, промокшие носовые платки, парадные одеяния – Жан-Батист с Марией на передней скамье разряжены в бархат и шелк – все это давит на меня со страшной силой, я кручусь как уж на сковородке, отчаянно дожидаясь конца службы.

Я хочу оказаться на другой церемонии.

– Король хочет, чтобы я отслужил мессу в Нотр-Даме, – сказал Монсеньер после визита в Лувр. – В честь Вознесения Господня, для ниспослания наследника.

– Его величество не в курсе, что для ниспослания наследника надо не мессы служить, а делать кое-что другое? – Комбалетта закатила глаза, а Ла Валетт бурно покраснел.

– Чем можем – тем поможем, – хмыкнул кардинал. – Как же я не хочу покидать Рюэль… Даже ради дофина.

Отпускать меня на похороны отца он тоже не хотел, но не возразил ни слова.

Когда в Рюэль прикатили Мария, ее внуки Дени, Софи-Женевьев и крошка Бенедикт, а также так и не ушедшая в монастырь Коринна – то Монсеньер, к моей гордости, очень ласково их принял.

– Ваше высокопреосвященство, вы уж отпустите Люсьена послезавтра на похороны батюшки!

– Разумеется, – кивнул Монсеньер, с интересом рассматривая Марию. – Я сожалею о вашей утрате. Рад видеть свою молочную сестру – если припоминаете, последний раз мы с вами встречались тоже на похоронах.

– Неужели, ваше высокопреосвященство? – поразилась Мария. Затем ее лицо сменило выражение недоумения на тихую, ласковую улыбку. – Мы тогда хоронили птичку. Малиновку, кажется?

– Да, малиновку, – подтвердил Монсеньер, улыбаясь так же мягко. – Альфонс прочитал молитву, я сделал крест из веток и травинок, а вы снабдили нашу покойницу саваном из розовых лепестков.

– Мне здорово попало за разорение цветника, – потупилась Мария. – А потом вас отправили в Наварру… И потом вы все время были с книжками.

– А помните, как мы играли в догонялки, и я упал в грязь обоими коленями и ревел? А Леон отстирал мои чулки в пруду? Я ужасно боялся, что матушка не вынесет моих чернущих коленок.

– А то, что вы два часа бегали в саду в мокрых чулках, она не заметила, – хихикнула Мария.

– Каждый ребенок должен хоть раз вымокнуть без присмотра, – заметил Монсеньер. – Ваши тоже бегают?

– Мои уж отбегали, ваша милость, – хохотнула Мария. – Скоро правнуки забегают. Хотя вот двоих привезла – это сын моей старшей дочери Дени, а это моя племянница Коринна – желают пойти духовным путем.

Выложив это, она осторожно и вместе с тем фамильярно глядела на Монсеньера, ожидая его реакции.

– Я слушаю, – его это, казалось, забавляло.

– Я уже не хочу в монастырь, – прогудела Коринна, склоняясь в глубоком реверансе. – Я передумала.

– Она теперь не хочет быть монахиней, а хочет стать молодой вдовой, – наябедничала Софи-Женевьев. Ла Валетт снова покраснел.

– А ты вообще хочешь в театре кривляться! – негодующе засверкала глазами Коринна.

– А батюшка говорит, что театр – это храм! – Софи-Женевьев не осталась в долгу.

– Вы обе в чем-то правы, – взявшись рукой за эспаньолку, вынес вердикт кардинал. – Ну а ты чего хочешь? – обратился он к Дени.

Бледный, серьезный Дени поднял на кардинала большие темные глаза и выпалил:

– Я хочу стать священником!

– Больно высоко замахнулся, мы ему так и твердим, в духовное звание купцам хода нет, – заторопилась Мария.

– Почему ты хочешь стать священником? – спросил кардинал, пристально вглядываясь в глаза мальчика.

– Я люблю книги, – ответил Дени, вздергивая подбородок и еще сильнее бледнея. – Священникам можно читать книги.

– Какие книги ты любишь?

– «Трактат о совершенствовании христианина», ваше высокопреосвященство.

– Ты помнишь мою книгу? – улыбнулся Монсеньер.

– Да он ее наизусть знает, – прыснула Софи-Женевьев. – А ведь там даже нет рифмы!

Пока старшие внуки Марии имели честь беседовать с Монсеньором, трехлетний Бенедикт атаковал Люцифера, мирно спавшего на коленях у Мазарини.

– Ко-о-о-тик, – протянул малыш и осторожно погладил Люцифера по голове. – Ки-и-иса…

Видимо, Мазарини ему тоже приглянулся, потому что Бенедикт, погладив кота, принялся гладить колено каноника. И кот, и человек приняли это благосклонно.

– Бенедикт, иди-ка сюда, – в ответ на приказ Марии мальчик надул губы и затряс кудряшками, но послушно повернулся, еще раз вскинув голову, чтобы посмотреть на Мазарини, ласково его благословившего.

– У вас, ваша милость, наверное, тоже племянников куча? – поинтересовалась Мария. – Видно, что вы детей любите.

– Я надеюсь на скорейшее их появление, – улыбнулся Мазарини. – У меня две сестры.

– Ох, пока их замуж всех выдашь – это такая морока! – притворно вздохнула Мария, все более вольготно чувствовавшая себя, обсуждая знакомую тему.

– Недостача в женихах? – полюбопытствовал Джулио.

– Ах, ваша милость, избыток! Так и прут, особенно после того как Люсьен стал его высокопреосвященству служить. Прохода нет просто. Наши уж сетуют – лучше б в старых девах посидели до тридцати и вышли б за купцов да судейских, чем выскочить в двадцать за садовников да трактирщиков.

– Судя по всему, то, что упустили дети – наверстают внуки.

– Спасибо вам на добром слове, ваша милость! – расцвела Мария. – И вашим сестрам тоже женихов хороших. И всем племянницам – пусть их будет побольше!

Ей удалось его смутить, и он опять заслонился ладонями в своем излюбленном жесте, трактовать который как капитуляцию было ошибкой: поднятые ладони означали у Мазарини отказ от продолжения диалога и ничего кроме, хотя выглядел он при этом как сама кротость.

Аудиенция окончилась. Едва мы вышли за дверь, как малышня меня атаковала:

– Дядя Люсьен, ну пожалуйста, покатайте!

– Ладно. Только молчок.

– Молчок, молчок, – согласились Мари и Софи-Женевьев, а Бенедикт даже прикрыл рот ладошками.

– Ну держись, мелкота! – сгребя их всех в охапку, я помчался по коридору, провожаемый снисходительными взглядами Марии и Коринны. Конечно, они не выдержали и начали пищать, когда я заскакал вниз по лестнице, затормозив перед самой дверцей кареты.

Когда я вернулся в гостиную, Ла Валетт стискивал руку Мари-Мадлен:

– Я знаю, о чем вы подумали, взглянув на детей! Я думал вместе с вами! – горячо воскликнул он.

– Ну это же очевидно, – пожала Комбалетта плечами. – Правда, дядюшка?

– Разумеется, – мсье Арман опять принялся грызть усы, наблюдая, как пузатая карета уксусного торговца, увозящая мою родню, подпрыгивает на бревнах подъемного моста.

– Франции нужен дофин. Вы согласны, Луи? – мед был в голосе Монсеньера, но Ла Валетту в этой мизансцене отводилась роль львиного черепа, а не Самсона.

Сразу после визита родни меня ждала еще одна встреча, инициированная Монсеньером единолично.

– Люсьен, – тихо, но не допускающим возражений тоном заявил Монсеньер накануне, – я больше не могу видеть на тебе лакейскую ливрею.

– Как же быть, Монсеньер? – осторожно ответил я.

– Надо пошить тебе гардероб, – он сделал паузу и немного посверлил меня взглядом, – гардероб истинного фаворита.

– А как на это отреагирует двор, дорогой Арман? – осведомился отец Жозеф, снуя по кабинету и собирая по столу и ящикам секретера необходимые бумаги.

– Как всегда. Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть, – ответил Монсеньер. – Одни начнут поносить меня в кулуарах, другие незамедлительно последуют моему примеру, затем первые примкнут ко вторым, а вторые – к первым. По скорости процесса сможем определить лояльность каждого представителя любой группы.

– А что скажет его величество? Он крайне скуп в отношении комфорта.

– Кабинет его величества подобен ледяной пещере – холодный, голый и хранящий первозданную белизну стен из белого камня, – кардинал обвел глазами резной потолок из мореного дуба, гобелены на стенах, зеркала, картины, высящиеся до потолка книжные стеллажи, турецкий ковер на полу, жарко пылающий камин. – Хорошо, что король не проводит там много времени, предпочитая охоту.

– М-да, тенденции неутешительны. А в чем теперь ходит Сен-Симон? У него скоро будут испрашивать благословления – до того его наряд похож на рясу. Без королевы-матери двор все больше походит на смесь скита и конюшни, утрачивая последние капли рубенсовского жизнелюбия, – сурово закончил капуцин, с усилием застегивая раздувшийся бювар.

– Она теперь воссоединилась с Рубенсом на его родине… – задумчиво говорит Монсеньер, разглядывая «Персея и Андромеду» – подарок художника времен его первого появления во Франции.

– Говорят, Рубенс дает ей деньги – в память о былых щедрых заказах.

– Оставим это! – тон Монсеньера непривычно резок. Отец Жозеф хмыкает и покидает кабинет, потрепав по Люцифера по холке.

И вот в столовой расположился мэтр Лелонг – портной его высокопреосвященства, и четыре его помощника – закройщик мэтр Фурнье и три подмастерья, только что закончившие выносить из кареты рулоны дорогих тканей, бережно обернутые в полотно. На полу столовой уже красовалась невысокая подставка, на которую мне надлежало встать для обмера.

– Прекрасная фигура, сударь, – мурлыкал мэтр, самолично снимая мерки. – Приталенный фасон, расширяющийся книзу, длина до середины бедра? Какой ширины рукава?

– Может, сделать запястья в обтяг, а сверху широкие с напуском? – Ла Валетт недавно пришел в новом камзоле с такими рукавами – как всегда, красном с черными разрезами – ему очень шло.

– Конечно, давайте посмотрим, – мэтр накинул мне на плечи кусок красного шелкового бархата и соорудил требуемый силуэт рукава. – Очень хорошо, сударь.

– Хорошо, но не твое, – подал из кресла голос Рошфор. – Так ты похож на Генриха Восьмого – слишком монументально.

– Конечно, ваша милость, – поклонился графу мэтр Лелонг.

– Ваши цвета – красный, алый, винно-красный, – бормотал портной, драпируя меня в разные оттенки бархата. – Темно-вишневый…

– А если попробовать синий с бирюзовым? И изумрудный с фисташковым? С молочным? – придирчиво разглядывая меня, предложил мэтр Фурнье.

– Хорошо, но это должен быть шелк! Тафта и атлас, – повелительно махнул рукой мэтр, и подмастерья засновали, с глухим стуком развертывая рулоны, толчками обнажая сочную начинку.

Ворсистый бархат, гладкие как стекло атлас и шармез, скользкая тафта, невесомый муслин, прозрачный газ, рыхлый креп, выпуклая парча… Цвета и оттенки, сменяясь, начинали кружить мне голову.

– На сегодня достаточно, – мэтр удивительно чутко понял мое состояние. – Определимся с основным – камзол с разрезными рукавами и кюлоты. Фасон приталенный, с баской?

– Без. Просто расширяющийся книзу.

– Я тоже так думаю. Винно-красный – идет вам бесподобно. Шелк? Бархат?

– Шелк.

– У нас есть новое поступление из Флоренции, – повинуясь повелительному жесту, высокий мосластый подмастерье набросил мне на плечо тяжелый дамаст цвета бордо, с вытканными розами того же цвета. Сочетание матового фона и блестящего рисунка выглядело одновременно роскошно и изысканно.

– Великолепно! – не удержался Рошфор.

– А отделка? – не отрываясь, я изучал свое отражение в огромном зеркале.

– О, можно взять золотую парчу. Или винный более светлого оттенка. Но – с видом фокусника поднял палец мэтр, – у нас имеется такая же ткань, но с розами, вытканными золотом!

В таком великолепии я выглядел, как Персей, освобождающий Андромеду. Здоровый, румяный, разряженный, раззолоченный – как жеребец на параде. Наверное, лет пять назад я был бы совершенно счастлив, но сейчас мне стало не по себе от помпезности наряда.