Текст книги "Дети разлуки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/deti-razluki-128220.jpg)
Автор книги: Васкен Берберян
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Люси слегка кивнула, поощряя продолжать.
Выражение лица Сатен изменилось, как и тон ее голоса, теперь он был уверенный, даже дерзкий: «Когда писатель умирает, его смерть другая, необычная. Его мысли, его идеи – вот самое главное. Он сетует на реальность, которую покидает…»
Молодая женщина посмотрела на подругу с благодарностью.
«Он знает, что умирает, как всякий человек, но за свою короткую жизнь он хотя бы смог понять мир, который его окружал. Нет ничего хуже, чем умирать в неведении. Спасибо тебе», – прошептала она, опустив глаза.
Люси посмотрела на часы и извинилась: у нее вдруг обнаружилось очень важное дело, о котором она чуть было не забыла и которое непременно надо было сделать именно сегодня. Она спешно попрощалась с подругой и вышла, оставив за собой знакомый аромат роз и корицы.
Фитиль, которая, как всегда, сидела на улице напротив барака, задумалась, о чем таком трогательном могли говорить эти две женщины, что заставило плакать молодую английскую леди прямо посреди улицы.
– Сначала надо подготовить афлеки.
– Что это?
– Дратва, чтобы сшивать подошву. Она слишком толстая и не проходит через ушко иголки, видишь?
Сатен кивнула.
– Поэтому сначала через ушко пропусти нитку, она значительно тоньше, а затем хорошенько скрути ее с дратвой, чтобы они стали как одно целое, вот так, – говорил Сероп, энергично растирая ладони одну о другую. – Смотри, они должны немного распушиться, иначе не скрутятся. Теперь попробуй ты.
Сатен и Сероп работали вместе, сшивая тапочки. У нее уже было достаточно опыта, чтобы помогать ему и таким образом увеличить их небольшое домашнее производство.
Муж объяснял ей, как сшивать носки с подошвой, – самый сложный и тяжелый этап работы.
Близнецы, сидевшие рядом на кровати, наблюдали за ними с почтительным молчанием, будто пытались понять, что именно родители собирались делать со всеми этими нитками, иголками, шильями и всякими прочими штучками, разбросанными повсюду в комнате.
– Тапочки должны быть прочными, – говорил Сероп, протискивая иглу в дырочку в подошве.
– Прежде всего они должны быть красивыми, – сказала Сатен с воодушевлением.
Муж поднял голову и уставился на нее с удивлением:
– Что, разве сейчас они не красивые?
– Но могут быть еще красивее.
Сероп не отрывал взгляда от жены, которая взяла пришивной носок от тапочки и, тыча в него пальцем, сказала:
– Нужно сделать их единственными в своем роде, особенными. Например, я думала вышить здесь сверху цветок, вот как этот, – и указала на виньетку под надписью «калимера». – Я могу сделать это цветными нитками, можно даже написать «добрый день». Представляешь, как здорово было бы читать доброе пожелание каждое утро, надевая тапочки!
Сероп почесал затылок в растерянности. Он просто хотел шить тапочки, мягкие и удобные кундуры, как учил его отец.
– Но я думал отнести их в итальянский квартал, – будто оправдываясь, произнес он.
– Тем лучше, я уверена, что им понравится. Позволь мне сделать хотя бы образец, так и узнаем, как они отреагируют, – настаивала Сатен.
Один из мальчиков наклонился к ним с кровати и с абсолютно взрослым выражением лица стал рассматривать тапочки.
– Что смотришь? – улыбаясь, спросил его Сероп, стараясь сменить тему разговора.
Он погладил ребенка по головке. Это был Габриэль, его любимчик, тот, что с зеленой тесемкой на запястье. Его брат тут же насупился, подполз к отцу и попытался протиснуться между ним и братом, требуя свою порцию ласки. Сероп тихонько отодвинул его, надеясь, что Сатен не заметит.
Но она заметила.
– Пойду приготовлю булгур[27]27
Булгур (тур.) – крупа из обработанной кипятком, высушенной и пропаренной твердой пшеницы, распространенная в странах Ближнего Востока, а также на Балканах и в Средиземноморье.
[Закрыть], – сказала она с тяжелым сердцем, взяв на руки отвергнутого ребенка. – Иди-ка к маме!
Потом, пока сыпала в кастрюлю зерна пшеницы, всего-то одну жменю, решила, что настало время прекратить этот маскарад. Завтра же она снимет эти дурацкие тесемки с ручек детей. Она и так слишком долго это терпела.
Квартал Гамбетта, заселенный в основном итальянскими эмигрантами, находился рядом с Сан-Дионисио, в восточной части города, откуда дорога вела в Афины. Диаспора, насчитывавшая несколько тысяч человек, выходцев из Апулии, Кампании и Калабрии[28]28
Апулия, Кампания и Калабрия – южные области Италии.
[Закрыть], обосновалась в Патрах в конце девятнадцатого века. Торговля и рыболовство в относительной близости от исторической родины склонили этих людей к эмиграции. И не только. Среди них было много потомков античных колонистов из Великой Греции. Они считали себя греками и гордо говорили на архаичном дорическом[29]29
Дорида – область античной Греции.
[Закрыть] диалекте, напоминавшем о тысячелетнем языке.
Итальянцы, жившие в Патрах, пользовались большим уважением у местного населения. Они были прекрасными мастеровыми, успешными торговцами, учеными, архитекторами. Они несли с собой аромат Европы, такой привлекательной и обожаемой греками, лишь недавно освободившимися от турецкой гегемонии.
– Добрый день, чем я могу вам помочь? – спросил у Серопа продавец, выходя из-за стойки. Это был молодой мужчина в отлично скроенном костюме.
Сероп стоял не двигаясь, любуясь интерьером магазина. Попав в итальянский квартал, он стал спрашивать, как пройти в обувную лавку синьора Капуто, и довольно быстро нашел ее, потому что это был самый роскошный магазин в городе.
– Синьор? – повторил настойчиво продавец, не сводя глаз с этого худого мужчины, сгорбившегося под тяжестью мешка, перекинутого через плечо, и явно не похожего на клиента.
Сероп напрягся. Мысль, что он ошибся местом, сковала его. Он посмотрел на обувь, выставленную на полках и на витрине. Шикарная, очень дорогая обувь. Зачем здесь его кундуры?
– Можно… Можно синьора Капуто? – пробормотал он, заикаясь.
Продавец продолжал с подозрением смотреть на этого бедняка, который теперь еще и претендовал на разговор с самим хозяином.
– Синьора Капуто? – переспросил он, не скрывая удивления.
– Да, – ответил Сероп смущенно, – я от Мартироса.
– Извините?
– Мартирос, – повторил он, четко произнося имя друга.
– Подождите здесь, – сказал молодой человек повелительным тоном и скрылся за стеклянной дверью.
Сероп на мгновение увидел свое отражение, он уже не помнил, когда последний раз видел себя в полный рост. Когда он брился, то пользовался маленьким зеркальцем, в котором его лицо было видно лишь по частям: подбородок, щека, скула. У него было смутное представление о своем внешнем виде. Конечно, иногда удавалось посмотреться в какую-нибудь витрину, проходя мимо, но увидеть себя вот так четко и ясно – это было совсем другое дело. Он был поражен, он почти не узнал себя. Он отвел взгляд от зеркала и осмотрелся. В магазине была еще одна синьора, блондинка в крохотной шляпке с вуалью. Шляпка каким-то чудом держалась у нее на затылке. Она сидела на плюшевом диванчике. У ее ног продавщица, стоя на коленях, примеряла ей коричневый сапожок. Обе женщины посмотрели на него с плохо скрываемым презрением, и он покраснел.
– Синьор Капуто примет вас сейчас, – объявил продавец, указав ему на прикрытую дверь.
– Спасибо. – Сероп поправил мешок за плечами и открыл дверь.
Капуто, подтянутый мужчина средних лет с черными волосами без проседи, говорил по телефону, когда вошел Сероп. Кабинет был элегантно обставлен, но совсем не так шикарно, как помещение магазина, и Сероп почувствовал облегчение.
Не вставая из-за стола, его владелец подал знак присаживаться и подождать, пока он закончит разговор.
Сероп помедлил, но потом робко опустил мешок на пол и, съежившись, устроился в кресле. Голос Капуто заворожил его: легкий, хорошо поставленный, певучий.
– И что обычно делают в таких случаях? – спрашивал он в этот момент с выражением искренней озабоченности.
Подождав несколько секунд, он что-то написал на листке бумаги.
– Хи-ни-н, правильно? – проговорил он, затем снова замолчал, слушая и качая головой с негодованием. – Так где я это найду? – спросил он. – Хорошо, я тебе очень благодарен, – сказал он наконец с облегчением. Затем наморщил лоб, вероятно, ему говорили что-то очень печальное. – Не думай, что здесь лучше, – бросил он, – вымерло целое село в районе Кунупели, об этом еще не говорят, но, похоже, начинается настоящая эпидемия.
Сероп был удивлен, что Капуто говорил о вещах, очевидно не имевших ничего общего с его торговлей. Он наивно полагал, что хитрый коммерсант интересуется только делами, непосредственно связанными с работой: новыми моделями обуви, кожей, техникой шитья. Однако теперь было ясно, что какое-то срочное дело совсем из другой области серьезно беспокоило синьора Капуто.
– Как я могу помочь вам? Вы друг Мартироса? – обратился он, повесив трубку.
– Да, синьор.
– Вы хотите мне что-то показать, я полагаю.
– Да, синьор.
Капуто жестом предложил ему раскрыть мешок.
Сероп развязал узел и выудил из мешка пару своих кундур, тех, что, на его взгляд, получились лучше всего, и собирался было поставить их на стол.
– Нет, не ставьте ничего сюда, – резко остановил его Капуто.
Сероп вздрогнул и так и остался с тапочками в руках, как глупец.
– Покажите мне их немного издалека, – попросил коммерсант.
Сероп отвел руку, стараясь, чтобы его кундуры было лучше видно, и указал на двойной шов в подошве.
– Мягкие и крепкие, – промямлил он, краснея.
Капуто кивнул.
– Что-нибудь еще?
– Здесь двенадцать пар таких.
– Разные?
– Да, у меня есть пара с вышивкой.
Капуто дал ему понять, чтобы он поспешил, что у него мало времени.
– Вот эти, – сказал Сероп, показывая пару.
– Очень мило. Сколько стоит пара?
Сероп неуверенно пожал плечами:
– Не знаю.
Капуто поднялся:
– Отлично, я покупаю тридцать пар твоих кундур с вышивкой, с тридцать шестого по тридцать восьмой размер, дорогой…
– Сероп.
– Принеси их мне, как только будут готовы, пятьдесят сантимов за пару.
– Но…
– Пятьдесят, и ни сантима больше.
Сероп не дышал.
– Ты живешь в лагере армянских беженцев, не так ли? У тебя есть жена и дети?
Сероп кивнул.
– Будь осторожен с комарами, – предупредил его Капуто, когда телефон снова зазвонил.
Когда Сероп вышел на улицу, магазин закрывался. Неожиданно он почувствовал тошнотворный запах тухлых яиц и увидел с удивлением, что молодой продавец опрыскивал чем-то помещение, держа в руке металлический баллончик с наконечником, из которого вырывалось облако. У Серопа запершило в горле и захотелось кашлять.
8
– Как тебя зовут?
– Франческа, а тебя?
– Микаэль.
– Микаэль?
– Да, Микаэль, – сказал юноша с ударением на последнем слоге.
Под прикрытием густых зарослей лаврового куста он забрался на стену, которой был обнесен колледж, опираясь на выступающие кирпичи. За библиотекой стена немного разрушилась, так что было несложно забираться на нее и наблюдать за окружающим миром за пределами колледжа.
Девушка, с которой он болтал, стояла с другой стороны стены, и было ей, судя по всему, не больше пятнадцати лет. Она была тоненькой, но в контраст с внешностью обладала сильным и решительным голосом. На ней было голубое полупальто «монтгомери» с широким капюшоном на шотландской подкладке, который покрывал ей плечи, как шаль. В руках у нее была палочка, и она постукивала ею, как фея, по всем щелям в стене.
– Что ты делаешь?
– Меня прислала графиня, – ответила она, указывая на здание напротив. – Она боится, что здесь где-то крысиная нора. Вчера утром она орала, как сумасшедшая, и разбудила нас всех.
– А ты что должна делать?
– Ну, не знаю, проверить, действительно ли это так. – Они посмотрели друг на друга.
Она была совсем обычная девушка, только глаза очень красивые, ясные, и в них поблескивало множество золотых искорок.
– Это школа? – спросила она, показывая на здание за спиной Микаэля.
– Колледж.
– Вы ведь не итальянцы, правда?
– Армяне.
– Моя мама рассказывала мне про вас, говорит, что вы там всегда были.
Микаэль кивнул.
– Что это за книга? – спросила Франческа, показывая на томик в кожаном переплете, который он прижимал к груди.
– Это роман. «Преступление и наказание», читала?
– Нет.
– Федора Достоевского.
– «Идиот».
– Что?
– Этого писателя я читала только «Идиот».
– Ну, это совсем другая история.
– О чем в ней говорится?
– О преступлении и наказании. – И Микаэль засмеялся над своей шуткой.
Франческа чуть улыбнулась.
– Прочти мне самый интересный отрывок.
– Их много, даже не знаю.
– Тогда прочти, какой хочешь.
– Давай лучше так: я открою книгу на случайной странице и прочту.
– Хорошо, – ответила Франческа.
Юноша попытался принять более удобное положение, растянувшись на боку на стене.
– Раз, два, три. – Он закрыл глаза и раскрыл книгу, потом бегло просмотрел страницу и подмигнул девушке, которая терпеливо ждала.
Наконец Микаэль глубоко вздохнул и начал читать:
– «В первое мгновение он думал, что с ума сойдет. Страшный холод обхватил его; но холод был и от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне. Теперь же» – Он вздрогнул.
Шорох среди деревьев заставил Микаэля повернуться в страхе, что кто-то из товарищей или, того хуже, преподавателей шпионит за ним. Из-за этого резкого движения он потерял равновесие. Чтобы не упасть, он схватился за стену обеими руками и выронил книгу, но Франческа ловко подхватила ее на лету.
– И что теперь? – спросил Микаэль испуганно.
– Теперь я почитаю, – сказала она, посмеиваясь.
– Это не моя книга, я взял ее в библиотеке. Если меня уличат…
– Тогда я принесу ее тебе, встретимся у входа в колледж.
– Нет, нет, боже упаси!
Франческа улыбнулась:
– Как же быть?
– Тебе нравится ходить в кино? – спросил Микаэль, стараясь вложить в эти слова все свое обаяние.
Через некоторое время он спрыгнул со стены со сладким привкусом во рту, будто только что сосал медовую карамельку.
Встреча с этой «феей» с золотыми глазами привела его в восторг, и он пошел по саду с таким чувством, будто шел по лесу – лучшего места для встречи со сказочными созданиями не найти. Он обошел лавровые кусты у тропинки, вдыхая их приятный аромат, и чуть дальше наткнулся на таинственные улыбки двух мраморных амуров, бывших на страже этого зачарованного райского сада. Перед ним вырос ливанский кедр, и по привычке он прислонился к его стволу, желая обнять его. Он вдыхал запах далеких земель, славных сражений и плодовитых жен и остался стоять неподвижно, размышляя о бренности существования человека, на мгновение возомнив себя всемогущим и бессмертным. Наконец он поднялся на мостик, под которым журчал ручей, и посмотрелся в водную гладь, влюбленный Нарцисс, сын космической пыли.
– Кто ты на самом деле? – спросил он сам себя, вглядываясь в изумрудную воду.
Среди камней, покрытых зелеными водорослями, плавал головастик. Микаэль заметил, как вздымаются жабры в унисон с его дыханием. Недавно появившееся на свет, но уже дерзкое создание двигалось, шевеля длинным хвостом.
В этот момент ворон молниеносно спланировал на воду, подняв вокруг столб ледяных брызг. Микаэль зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что головастик болтается в клюве птицы. Ворон, должно быть, почувствовал, что за ним наблюдают, уставился на Микаэля черными, непреклонными и безжалостными глазами и в несколько секунд проглотил бедную жертву. Микаэль замер. Порыв ветра взъерошил перья птицы. Ворон выпрямился на когтистых лапах и взлетел, расправив крылья, едва коснувшись ими юноши, и тот испуганно отпрянул.
– Каррр!
Ты проснулся от «каррр».
Это поезд тормозит со звуком вороньего карканья, заставляя твое сердце подскочить к самому горлу. Солдат в шинели открывает дверь вагона, помахивая перед лицом рукой, чтобы развеять спертый воздух, вырвавшийся наружу.
– Выходите! – приказывает он.
Никто не двигается с места, кроме тебя, нетерпеливого. Ты встаешь на ноги, побуждая отца сделать то же самое. Там, снаружи, бушует вьюга, но ты все равно спрыгиваешь вниз с легкостью шестнадцатилетнего мальчишки. Отец следует за тобой, а потом и все остальные. Вы сбиваетесь в толпу, теснясь друг к другу, чтобы защититься от обрушившихся на вас порывов ледяного ветра.
* * *
Микаэль оперся на деревянные перила мостика, его взгляд блуждал по саду. В нескольких десятках метров от него слышались голоса товарищей. Даже если бы один из святых отцов заметил его, то не встревожился бы: Микаэль часто уединялся.
Нет, я не успокоился, вовсе нет. Я должен держать себя в руках, должен научиться контролировать это ощущение, но ты увлекаешь меня за собой.
Кто-то толкает вас, и вы, как стадо овец за жестоким пастухом, бредете на свет, что мигает в серебряном небе за занавесом бешено крутящихся снежинок. Ты проваливаешься ногами в снег и щуришь глаза, ставшие уже двумя щелками, потому что осмеливаешься смотреть вперед, хотя метель, как плетью, бьет тебя по лицу. Вдруг ты заметил радугу, и на душе становится веселей – это добрый знак в таких ужасных условиях. Но перед воротами, куда вас ведут, ты поднимаешь голову и понимаешь, что это всего лишь цветные полоски плакатов, броских и издевательских, плохо приклеенных на фанерном листе.
«Честным трудом заплачу долг моей Родине», – написано над входом огромными буквами. Вы слишком устали, чтобы понять смысл этих слов. Вас пропускают по одному через проходную, и два охранника держат вас под прицелом, готовые стрелять в любую минуту. Вы выходите на открытую площадку, где офицер приказывает вам разделиться на группы по пять человек и потом заходит в барак, а вы ждете, неподвижные, как колышки, вбитые в землю, и вас постепенно засыпает снегом.
Отец не говорит с тобой, даже когда ты обращаешься к нему, просто слегка качает головой. У него тяжелые опухшие веки, затуманенный взгляд, и, если присмотреться к нему, он кажется даже смешным, с побелевшими бровями и бородой и сизыми щеками и носом.
Коренастый офицер в ушанке, которая постоянно сползает ему на глаза, пересчитывает вас: «Один, два, три» – и что-то старательно пишет в своем списке. Потом, недовольный, пересчитывает снова и снова. Теперь он громко вызывает вас по именам, азербайджанским, белорусским, узбекским, калмыцким и, наконец, армянским. Отец вздрагивает, услышав свое имя, он и хотел бы ответить, но молчит, как парализованный. Офицер выкрикивает имя еще раз, и еще, и еще. «Отец, прошу тебя, подними руку, поспеши, скажи что-нибудь». Охранник приближается к вам решительным шагом и, крепко сжимая винтовку в руках, угрожающе встает перед вами. Все смотрят в ожидании. Отец делает шаг назад и теряет равновесие. Ты хочешь поддержать его, но не успеваешь, потому что охранник бьет его по голове прикладом. От сильного удара он падает наземь. Ты ошеломлен и смотришь, как он корчится на снегу и вокруг расплывается красное блестящее пятно. Ты хочешь нагнуться, чтобы помочь ему, скорее просто обнять его, но охранник предупреждает, что выстрелит в тебя, и ты стоишь неподвижно, с ужасом на лице и ненавистью в сердце.
В лесу волк воет отмщение.
Габриэль посмотрел за деревянную изгородь, покрытую снежными шапками. Двойная колючая проволока на уровне человеческого роста ограничивала площадь повсюду, куда только падал взгляд. Группа бараков, как страшный вертеп, размещалась в центре лагеря. Помимо колючей проволоки, темные верхушки елей очерчивали горизонт расплывчатым контуром. Серое, как жидкая ртуть, небо обрамляла огненно-красная кайма.
Если бы Габриэль мог оторваться от земли и подняться вверх, он сумел бы разглядеть просторную гористую местность, полную озер и рек, пересекающих долины. К югу он увидел бы внушительную громаду горы Белухи, сурового стража на монголо-китайской границе, а на востоке – озеро Телецкое, «Золотое озеро», как его называли, дремлющее под ледяным покрывалом в ожидании весенней оттепели. А на западе в солнечные дни он увидел бы быстрые воды реки Катунь и, возможно, едва заметную дорогу, соединяющую десятки исправительно-трудовых колоний, которая приводила в конце концов к единственному населенному пункту в регионе – городу Барнаулу, в двухстах километрах от его лагеря.
За Барнаулом не было ничего.
Это были координаты лагеря номер 11 на Алтае, его номер был выбит на скале сбоку от дороги. Один из лагерей ГУЛАГа, в котором содержались главным образом политические заключенные, так называемая контра – граждане, выступавшие против режима, приговоренные к искуплению своей вины перед народом ценой собственных пота и крови.
– Направо, налево, – кричал охранник, разделяя заключенных на две длинные шеренги. – Направо, – указал он Серопу. – Налево, – приказал Габриэлю.
Юноша вынужден был отпустить руку отца. Тот поднял глаза и качнул головой.
– Хачогутюн, удачи, – пожелал он сыну и, еле передвигая ноги, пошел к своей шеренге. На лбу и вдоль висков у него запеклась кровь.
Невероятная вонь ударила в нос Габриэлю, как только охранник открыл дверь барака и подтолкнул его вперед. Внутри воздух был спертый, воняло нечистотами и махоркой. И было полно мужчин, которые снимали с себя влажную робу в конце рабочего дня перед ужином. Одежду развешивали на веревке, натянутой над буржуйкой. Некоторые из заключенных, совсем обессилевшие, растянулись на нарах, расположенных в два ряда друг над другом, и курили. Увидев вновь прибывших, человек двадцать глухо заворчали, издав непонятные звуки, что-то среднее между стоном и издевкой.
– Скоты, – прикрикнул на них охранник.
Габриэль рассмотрел заключенных и обнаружил, что здесь были люди всех возрастов. Они были очень худые, даже тощие, особенно один, слонявшийся между дверью и печкой, – он больше походил на скелет, шатающийся призрак.
– Я вас приветствую!
Голос принадлежал крупному мужчине в одной майке, несмотря на холод, с мощными татуированными бицепсами. Он лежал на верхней наре, свесив ногу, а мальчишка, сидящий на нижней полке, массажировал ее отработанными и медленными движениями. Габриэль заметил, что у мужика длинные загнутые, как ястребиные когти, ногтищи.
Охранник сплюнул.
– Занимайте свободные места, – сказал он новым заключенным и вышел, хлопнув дверью.
Все бросились занимать лучшие нары из тех, что еще оставались, и началась драка, немало позабавившая старожилов барака.
– Ты что, забронировал тут? – спрашивали они с сарказмом, раздавая пенделей.
Габриэль сдвинулся с места последним. Он заметил свободные нары в глубине барака, вдали от печки, в холодном и влажном месте.
– Эй, ты!
Юноша обернулся.
– Иди сюда.
Мужик с татуировкой высвободил ногу от массажиста и сел на соломенном тюфяке. Габриэль не шевельнулся.
– Я сказал, иди сюда! – повысил голос мужик.
Тогда он приблизился.
– Что ты умеешь делать?
Вблизи мужик казался менее грозным. У него были приспущенные по краям веки, и он был совсем лыс, но с маленькой светлой бородкой.
Габриэль молчал, не зная, что ответить.
– Что ты умеешь делать? Говори! Он, например, – и мужик показал на мальчишку, – хорошо делает массаж, вон тот моет парашу, а вот этот умеет… – и он сделал вульгарный жест рукой.
Все засмеялись. Человек, о котором шла речь, ответил гримасой, но потом присоединился к товарищам, криво ухмыляясь. Хоть он и был молод, у него совсем не было зубов, только черные и опухшие десны.
– Понимаешь теперь, почему Червяк хорош для этого? Он беззубый, как дождевой червь.
Смех продолжался.
– Все, хватит, – приказал мужик, подняв руку. – Ну, так что ты умеешь делать? Если не ответишь, я сам придумаю тебе занятие здесь, у нас. – И он резко изменился в лице.
Габриэль пожал плечами.
– Я умею играть на баяне и петь, – сказал он наконец.
Мужик спрыгнул с нар. Он был такой высокий, что Габриэлю пришлось отступить назад, чтобы видеть его лицо.
– Из каких краев будешь? У тебя странный акцент… – сказал высокий и внимательно посмотрел на Габриэля. – Грузин или… армянин, – решил он.
– Я из Еревана.
– А, йес кес сирум ем, я тебя люблю, – сказал мужик.
Габриэль и бровью не повел.
– Зови меня Гора. А ты?..
– Габриэль.
– Ты сказал, что играешь на баяне? – И он пошел к нарам.
Гора порылся в каких-то вещах, переставил пару сапог без подошвы, переложил груду грязных тряпок, алюминиевый котелок и наконец достал картонную коробку. Сдул пыль с крышки, открыл ее и достал гармонь.
– Лучшим был Шурик, – сказал он, приближаясь к Габриэлю, – царствие ему небесное. Вы его помните? Вот он точно умел всех нас пронять, когда брал эту штуковину в руки.
Гора замолчал и протянул инструмент Габриэлю:
– Играй. Что хочешь.
Юноша почувствовал на себе множество взглядов. Заключенные перестали разговаривать и обступили его. Он посмотрел на эти изможденные лица с провалившимися от голода и усталости глазами, и ему показалось, будто они молча умоляли его о чем-то. Им нужна была передышка, искра надежды. Тогда он перекинул через плечо гармонь и пробежался пальцами по клавиатуре, обдумывая, что сыграть. Надо было взять что-то простое и известное, подходящее для его слушателей.
– Очи черные, очи страстные, – запел он, еще не играя.
Гора весь напрягся, будто эти слова напомнили ему о еще не зажившей ране, но тут же заслушался, как только аккомпанемент подхватил слова:
…очи жгучие и прекрасные.
Как люблю я вас, как боюсь я вас,
Знать, увидел вас я не в добрый час.
Гора отвернулся от него и подошел к окну, задумчиво уставившись в темноту сибирской ночи.
Другие заключенные, тронутые этим неожиданным исполнением, застыли в одной позе, глядя куда-то вдаль, должно быть, воскрешая в памяти всю их непутевую жизнь.
– Но не грустен я, не печален я, утешительна мне судьба моя, – тихо подпевал Гора Габриэлю.
И Габриэль заметил, хотя Гора старался не подавать виду. Габриэль увидел, как вздрагивали его плечи: этот огромный сильный мужик плакал, опершись руками на подоконник.
Каждый день в половине пятого утра они должны были строиться на плацу перед входом в лагерь.
Начальник бригады разбудил их криком. Они оделись в темноте, кашляя и ворча, потом быстро позавтракали: чай и черствый хлеб. Еще один кусок хлеба был выдан каждому на обед – короткий перерыв на делянке, где они работали.
В сопровождении двух конвоиров с автоматами заключенные дошли до барака, где как попало валялись кирки и ледорубы, лопаты и заступы, молотки и кельмы, пилы и тачки. Каждый заключенный произвольно выбрал себе инструмент.
– Бери лопату, будем рядом, – шепнул Гора Габриэлю, слегка хлопнув его по спине.
Парень не понял его.
– Я откалываю, ты – сгребаешь лопатой, – объяснил он, толкая его локтем в бок, отчего юноша согнулся почти пополам. – Я сделал тебе больно, цыпленок? – пошутил тот.
Габриэль хотел ответить, но заметил человека за колючей проволокой. Еще одна группа заключенных построилась на плацу для раздачи ежедневной нормы, и его взгляд остановился на знакомой фигуре, на мужчине небольшого роста с сутулыми плечами.
– Папа… – прошептал он.
Несмотря на плохое освещение, Габриэль увидел, что Сероп едва стоит на ногах, и забеспокоился.
– Итак. – Сергей, начальник смены, вышел вперед и, подняв руку, потребовал общего внимания. Скрепя сердце Габриэль вынужден был оторвать взгляд от отца. – Для вновь прибывших: сегодня мы идем на обычный объект. Мы намечаем дорогу, обходную, если быть точным, между лагерями номер одиннадцать и номер двадцать семь. Все работы должны быть завершены к весне. В районе есть болото, и, как только появятся комары, работать станет невозможно. А поскольку математика – это не выдумка, это сама жизнь, нам надо закончить двадцать один метр дороги сегодня, как и каждый день. Так что я буду стоять у вас над душой и буду беспощаден. Вы же знаете, каково наказание для лодырей, верно, Червь?
Беззубый парень вздрогнул. Он дремал стоя.
– Конечно, – с готовностью ответил он, – кто не работает, тот не ест. – И он зашелся в странном смехе. Пар теплого воздуха, вырвавшийся изо рта, скрыл его больные десны.
– Ну, так пошли, – скомандовал Сергей.
Габриэль обернулся в надежде еще увидеть отца, но на плацу уже никого не было.
Они шли в дымке, которая постепенно рассеивалась, в сопровождении вооруженных конвоиров. Небо над их головами медленно светлело.
– Что с тобой случилось? – спросил Гора, шагая рядом с Габриэлем. – Ты что, призрак увидел?
Юноша не ответил.
– Ну, так что? – настаивал тот.
Они обошли стороной лес и свернули на утрамбованную просеку. Ледяной ветер свистел меж ветвей деревьев.
– Ну и черт с тобой! – сплюнул Гора.
– Я увидел отца.
Мужик сдержал смешок:
– Так вы здесь всей семьей, и где же дедушка?
Габриэль сверкнул на него глазами.
– Да ладно, что же вы такое натворили, должно быть, что-то ужасное, а?
Юноша покачал головой:
– Они нашли книжку в доме. Не книжку даже, а только ее обложку.
– Только? А остальное?
– Осталось у моей сестренки. Куда она положила, не знаю, но они не нашли.
В этот момент над их головами всполохнул яркий свет, будто радуга, и он замолчал от неожиданности. Три сияющих полосы возникли в небе и заволновались, как марлевые шторы под легкими порывами бриза. Они были ярко-зеленого цвета, почти люминесцентные, с розовой каемкой. А в середине билось темно-фиолетовое сердце.
– Северное сияние[30]30
На самом деле увидеть полярное (северное) сияние на широте Барнаула (53° с.ш.), тем более южнее на 200 км, невозможно, поскольку это природное явление наблюдается исключительно на широтах с 67° по 70°.
[Закрыть], – сказал кто-то.
Колонна замедлила шаг, и все в удивлении подняли головы.
– Это Господь с нами говорит.
Габриэль смотрел с открытым ртом. Это чудо природы вызывало в нем смешанное чувство восхищения и страха, но более всего уверенности, что это знамение – доказательство величия Бога. В сердце его появилась надежда, и после долгого перерыва он снова подумал о Новарт. Ему жаль было не разделить с ней это чувство. Новарт была его маленькой ученицей, он всегда старался научить ее всему, что знал сам, любить красоту, ценить добро и справедливость, воспитать в ней благородные чувства.
Его сестренка была не просто очень умной, но хитрой и проницательной, та еще девчушка, способная добиться своего без особых усилий. Ее проворство – типичная способность многих женщин – веселила Габриэля. Делая вид, что не замечает ее выходки, он предоставлял ей свободу действий и все прощал, находя неотразимой ее детскую наивность.
– Что это за язык? – спросила однажды вечером Новарт брата, который читал рассказы Сарояна.
– Английский.
– Но Сароян армянин.
– Да, но он родился в Америке, как я родился в Греции.
– Ты умеешь читать по-английски?
– Я начал изучать его в Патрах. В школе у меня была замечательная учительница.
– Ты научишь меня тоже? – взмолилась девочка, с восхищением перелистывая страницы.
Габриэль улыбнулся:
– Я могу рассказать тебе одну из историй, если хочешь.
Новарт округлила глаза от счастья:
– Какую?
– «Отважный молодой человек на летающей трапеции».
– Про что эта история?
– Про одного безработного во времена Великой американской депрессии.
– Депрессии?
– Это такой экономический кризис, ну, в общем, когда дела идут плохо и люди становятся все беднее и беднее.
Новарт понимающе кивнула и свернулась калачиком на софе рядом с братом. Перефразируя текст, чтобы сделать его понятнее, Габриэль рассказал грустную историю об одном дне молодого писателя в терпящем бедствие мире. Он рассказал ей о том, как безуспешно искал писатель работу и как был вынужден продать все свои вещи – книги, одежду, дорогие ему предметы, – чтобы купить что-то поесть. И, наконец, как он остался без гроша в кармане, и лишь единственный цент, новехонький пенни, только что с монетного двора, ярко блестел на столе в его мансарде.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?