Читать книгу "Страна-анамнезия. Сатирический роман"

Не найдя в этих текстах ничего что могло выходить за рамки дозволенности свободы слова в стране, Новостроев повел обход дальше. Выйдя в коридор, он столкнулся с мобильной агитбригадой Долбиелдаева, которая также быстро окружила участников обхода и принялась агитировать пением частушек, которые исполняли две женщины, а мужчины подпевали в унисон низким голосом:

 
Дорогой наш избиратель,
Дорогой наш пациент,
Ты решил уже наверно
Тебе нужен президент!
 
 
Те, кто хочет, но не может,
Ты за них не голосуй,
Управлять людьми не сможет
Наш соперник обалдуй!
 
 
Есть одна кандидатура,
Нужно проголосовать,
Президент Долбиелдаев,
Его нужно выбирать!
 

– Я протестую! – заорал Большевиков, – почему меня оскорбляют, это недопустимо с точки зрения избирательного права.

– Я тоже выражаю протест Долбиелдаеву за нанесенное оскорбление, – поддержал Большевикова Загребухин.

Но агитаторы были, наверное, заранее проинформированы кандидатом, который молча стоял и ждал, пока агитаторы сами ответят на претензии его оппонентов.

– А мы не Вас имели в виду, – ответил мужчина-агитатор, – мало ли в России обалдуев? Или Вы сами признаетесь? Если так, то мы готовы извиниться перед Вами публично.

Загребухин не стал обострять разговор с агитаторами и молчал, улыбаясь исподтишка, окончательно поняв, что «развели» его, как мальчишку. Большевиков еще пытался спорить с агитбригадой, но все уже дружно смеялись.

Эту юмористическую сцену резко прервал Новостроев, который поблагодарил агитаторов за частушки, но строго предупредил, что слышит их последний раз в клинике. Долбиелдаев отвел агитбригаду в сторону и заговорщическим голосом приказал сподвижникам, чтобы те разошлись по палатам. В возмущенном шепоте частушечников можно было слышать нотки протеста: «а где свобода слова? Это недопустимо, зажимать народное творчество. Вот так всегда, как только люди начинает говорить своим языком правду, так сразу же его одергивает власть – незя!».

Новостроев не обращал внимания на возмущение шептунов, хотя было в этом что-то символическое и современное для угрозы свободы слова в стране. Те же возмущенные шептуны, которые не могут даже голос повысить в защиту этой самой свободы слова, те же «посредники между властью и народным творчеством» ведущие с шептунами разговоры-уговоры.

То, что увидели участники обхода в туалетах, невозможно прочесть без смеха. Новостроев обычно обращал внимание на санитарное состояние туалетов во время обходов, это профилактическая мера. Сегодня же он инспектировал вовсе не то, он хотел увидеть издержки агитационной работы, на которую жаловались коллеги.

В одном из мужских туалетов на внутренней стороне входной двери кабинки был приколот агитационный плакат. Сидящий на унитазе человек мог прочесть во время оправления нужды, его следующее содержание: «Пока дуешься – думай, за кого будешь голосовать! Если проголосуешь за Большевикова – у тебя будет запор, за Загребухина – понос, за Долбиелдаева —!!!!! Так голосуй же за нормальный стул!».

В этой же кабинке прикреплен еще один плакат для мужчин, оправляющих малую нужду. Стоя напротив унитаза, можно прочитать следующее: «Выборы, это тебе не два пальца обмочить! Думай за кого! Если за Долбиелдаева, то значит, против тех, кто ежедневно обмачивает два пальца!». Откровеннее агитации не придумаешь, все в тему, так сказать.

Еще один шедевр агитационной работы обнаружен в одной из кабинок следующего туалета. На внутренней стороне входной двери: «Повернись направо!», справа: «Повернись налево!», слева: «Повернись назад!» и результирующий плакат сзади: «Как не крутись, как не вертись, а с кандидатом определись! Большевиков – против головокружительных успехов, он нас поведет, и только вперед! Проголосуй за него!». И каждый, наверное, «голосовал», сидя попой к этому плакату, озвучивая ежедневно свой внутренний голос «за».

В этом туалете царил явно коммунистический дух, иначе сторонники Загребухина давно бы сорвали оскорбительный для него плакат:

 
Опять либерал унитаз обос… л,
Какой-то засранец и просто нахал.
Вот так он всем в жизни перд… т и вредит,
И скоро он в каку свою угодит!».
 

– Большевиков, сними сейчас же эту оскорбительную агитку, – потребовал Загребухин, увидевший этот плакат, – иначе я сам сорву, но тогда по всем туалетам развешу плакаты с такими надписями, что тебе мало не покажется.

– Да что ты можешь написать? – отвечал Большевиков, – ты же в слове «мама» четыре ошибки делаешь!

– У меня между прочим два высших образования за плечами, – возразил Загребухин.

– Точнее не за плечами, а в кармане, – резюмировал Большевиков, – а купить можно все и высшее образование и ученую степень, вот ты и прикупил себе пару дипломов по случаю, чтобы казаться умнее дружков твоих, игроков в наперстки!

На этом перепалка их закончилась. Загребухин сорвал плакат, и обход проследовал дальше. В столовой, где питаются пациенты, также было немало агитационных плакатов, а на столах трафаретки: «для сторонников Большевикова», «для сторонников Долбиелдаева» и «для сторонников Загребухина». По количеству столиков «за Долбиелдаева» можно сказать, что он лидер предвыборной борьбы. Плакаты на стенах столовой гласили:

Если у тебя большой аппетит,

Долбиелдаев наш всех победит!

Долбиелдаев – совесть наша,

Необходим он всем, как каша!

Поел борща, котлету жуй,

Большевиков наш не буржуй!

Он за простой стоит народ,

Его пусть каждый изберет!

Мы коммунисты – парни плечисты,

нас не подкупишь сосиской мясистой!

Наш кандидат нужен всем, как обед,

ныне и завтра и тысячу лет!

Бесплатный сыр бывает в мышеловке!

Твоя мышеловка – твое иждивенство,

Работай как вол и достигнешь блаженства!

«Каждый сам должен заработать себе хороший кусок сыра! Так считает кандидат Загребухин, истинный защитник частной собственности!».

– А что же у Загребухина не все плакаты в рифму? – поинтересовался Новостроев.

– Строчкин отказался писать ему стихи, – докладывал Долбиелдаев, – после того, как этот тип разнузданного либерализма сказал, что его поэзию нужно только в сортире читать – от нее слабит. Нам ведь всем помогает Строчкин, но никто из нас его не критиковал, а этот гибрид – демолиберал открыто и публично поэта обгадил. А в его команде нет настоящих, у них рифма получается только на слова – бабки, стволы и лохотрон, но они к теме выборов не подходят.

На этом Новостроев обход закончил. Он отпустил всех заведующих отделениями и кандидатов в президенты, а сам, вернувшись в кабинет, принялся анализировать первые результаты эксперимента. Кроме работы мобильных агитбригад, других нарушений больничного режима главный врач не обнаружил.

***

Следующий день начинался как обычно с доклада Верочки о том, что она приступила к выполнению своих нелегких обязанностей. Секретарша ежедневно докладывала об этом в соответствии с неизвестно кем заведенным порядком. Как любой врач, увлеченный наукой, Новостроев приходил на работу раньше Верочки, а когда она появлялась в приемной, то обязательно докладывала, расставляя акценты и придавая выходу на работу такую значимость, как будто произошло самое главное событие в сфере здравоохранения.

Заняв главную вахту областного здравоохранения, Верочка приступала к макияжу, ритуалу женщин, возникшему с доисторических времен, и только после этого переходила к своим обязанностям. У Новостроева к этому времени уже вовсю кипела работа, связанная с подготовкой эксперимента и докторской диссертации. Михаил Сергеевич давал с утра отдельные поручения Верочке и снова погружался в тему.

Он успел просмотреть записи видео наблюдения прошедшей ночи и анализировал степень изменений в поведении больных. Верочка любезно принесла чашечку с обязательной фразой: «Ваш кофе, Михаил Сергеевич!», произнесенной интонацией Берримора в «Собаке Баскервилей»: «Овсянка, сэр». Новостроев, поблагодарил ее за службу и вновь вернулся к просмотру лозунгов, которые прочел вчера при обходе клиники.

Эти лозунги, по его мнению, показывали степень позитивных изменений в поведении и «сдвиги в мышлении» пациентов, аналогично средней температуре больных в палате. Даже по такому приблизительному, интегрированному показателю можно судить о «сдвигах коллективного разума пациентов в ходе деловой игры» в лучшую сторону.

Новостроев считал, что начавшееся выздоровление происходит гораздо быстрее обычного, а вот отставание коллективного разума от мышления здорового человека пока что налицо. Трудно представить себе, например, что на выборах президента России в агитации использовался бы такой лозунг: «…так голосуй же за здоровый стул!». Для психически нормального человека такое выражение может означать только одно: «…так голосуй же за нормальное дерьмо!». Уже по этому лозунгу видно, что до таких «тонкостей в коллективном мышлении» пациентов еще далеко и окончательная нормализация наступит не скоро.

Около десяти часов утра по московскому времени, в кабинет Новостроева влетела, правильнее сказать ворвалась, как цунами, тайфун, глобальный климатический катаклизм, Верочка.

– Михаил Сергеевич! – «причитала» она с порога так, как это делают люди, ошеломленные внезапной смертью близкого человека, – у нас в клинике проверка из департамента финансов! (Далее следовали факты, как из сводки Совинформбюро с фронтов). Проверка масштабная, Михаил Сергеевич, не то, что в прошлом году! Ревизоры разделились на несколько ударных групп. Одна из них сразу «накрыла» весь пищеблок, вторая – бухгалтерию, третья нагрянула к Вашему заму по хозчасти. Операции по счетам прекращены, приготовление пищи остановлено, сорвано выполнение наряда зама на работы по хозчасти!

Обыватель далек от «тонкостей» финансового контроля всяких, разных департаментов и не знает ответственности момента, называемого «нагрянувшей проверкой». Фининспекторы появляются всегда, как гром в середине января, неожиданно, «обложив» сразу все каналы возможного хищения бюджетных средств. Сфера здравоохранения регулярно подвергалась таким проверкам, по результатам, которых составлялись грозные акты, следовали штрафы для всех работников учреждения от поваров до завотделениями и главного врача.

На время проверок в клинике, размеренное течение лечебного процесса парализуется на несколько дней. Способности фининспекторов «находить многочисленные нарушения», на порядок превосходили таковые у великого комбинатора из «Двенадцати стульев». Если даже нарушения не являлись многочисленными, то штрафами все равно наказывали. Только за то, что граждане работают в сфере здравоохранения, которую наше государство считает самым главным расхитителем бюджетных денег.

Топ-менеджмент, к примеру, крупных российских банков, получил колоссальные бонусы из средств господдержки во время кризиса 2008-го, эти бонусы в разы превышают объемы годового финансирования некоторых крупных лечебных учреждений. И ничего, там все нормально! Это врачеватели российского здравоохранения, работающие за мизерные зарплаты, допускают нецелевой расход бюджетных денег, считает государство, это их нужно ловить и наказывать, перекрывая «каналы нецелевых трат!». Ведь никого не интересует, как можно нормально лечить за выделяемые из бюджета крохи, зато важно контролировать, как они расходуются, то есть крошатся.

Руководитель инспекторов, мило улыбаясь главному врачу, всегда говорил одно и то же: «Оштрафовать-то мы Вас все равно должны за что-нибудь. Не может сегодня лечебное учреждение работать без нарушений! А если мы не оштрафуем вас, то тогда накажут нас за плохую работу! Вы же не хотите сказать, что мы плохо работаем?». Попробуй, скажи – найдут серьезнейшее коррупционное нарушение типа: «В ходе проверки обнаружился перерасход туалетной бумаги из-за превышения расчетного норматива на одну статистическую задницу».

Никто в стране не знает, кем рассчитывался этот норматив и применительно к какой заднице. Но коррупционная составляющая этого финансового нарушения налицо. Почему какая-то задница пользуется туалетной бумагой без ограничений? За взятку? И если попросить инспектора предоставить, сей нормативный документ, вводящий ограничения для отдельно взятой задницы, он обязательно извлечет его из недр своего черного портфеля. «Вот полюбуйтесь!» произнесет дотошный инспектор специфической интонацией, как будто он демонстрирует при этом не документ, а собственную голую попу. Объяснения типа: «…у этой задницы был понос» не принимаются инспекторами и главному врачу приходится отвечать на поставленный вопрос о взятке.

Поэтому финансовых проверок боятся все главные врачи, и те, кто проработал почти всю сознательную жизнь в этой должности, и те, кто только начинает карьеру. «Правила игры» для работы российского здравоохранения придуманы в государстве так, что без нарушений разработанных нормативов никак не обойтись. Это нужно, чтобы главные врачи всегда боялись проверок и не «доставали» руководителей требованиями об увеличения финансирования. Ну а если кто-нибудь из главврачей все-таки начнет «доставать», то вскоре его уволят по результатам внеочередной финансовой проверки. Начнет хорохорится, можно и уголовное дело возбудить.

Финансовые инспектора сами плохо ориентируются в многочисленных нормативах и требованиях ведомственных инструкций. Зачастую требуют даже истории болезни пациентов для проверки. Хотя юридически этот документ считается врачебной тайной, которую доктора могут раскрывать только правоохранительным органам, расследующим уголовное дело, фигурантами которого являются либо пациенты, либо сами врачи. А что может обнаружить в них фининспектор ни бельма не соображающий в медицине? Это только ему одному известно!

Для Новостроева это первая проверка в его должности, поэтому он еще был не в курсе дела всех ее возможностей и последствий. Увидев расширенные зрачки секретаря, спросил наивно:

– Ну и что? Пусть проверяют коли это нужно! Мне что теперь оставить работу и заниматься проверяющими?

– Михаил Сергеевич! – запричитала Верочка, – Вы просто не понимаете всю важность и остроту таких проверок! Это же не инспектора, а просто звери, которые все равно что-нибудь найдут!

– А что они могут найти? – невозмутимо спросил Новостроев, – я ничего не украл, зачем мне бояться? Да и Вам тоже! Идите, работайте спокойно!

Верочка хотела сказать еще что-то, но вошедший в приемную посетитель (это слышно было по хлопнувшей двери) заставил ее выйти ему навстречу. Через минуту, она снова вбежала к главному врачу и обреченно, как на эшафоте, произнесла:

– Михаил Сергеевич! К Вам руководитель инспектирующей группы!

– Пусть заходит! – спокойно ответил Новостроев и приготовился к мало интересующему его разговору с главным проверяющим.

В кабинет вошла пожилая женщина, одетая по последнему писку моды, про каких говорят «расфуфырена не по возрасту». Не спуская принизывающего насквозь взгляда с Новостроева, она медленно подошла к его столу, как бы проявляя бдительность, дабы неопытный главный врач не «заныкал» куда-либо часть бюджетного финансирования в самый последний момент.

– Моя фамилия Проштурбухина, – представилась она, – зовут Эмма Эммануиловна. Я руководитель проверяющей группы департамента финансов. В настоящее время мои девочки проверяют Ваше учреждение по целевому расходованию бюджетных средств. Ваш главный бухгалтер Ногач Лена мною предупреждена о проверке….

– Кто предупреждена? – спросил главврач понявший словосочетание «Ногач Лена», как «Нога члена», – моя нога или…?

Но тут же понял, что речь идет о главном бухгалтере клиники, и предложил Эмме Эммануиловне сесть.

– Чем могу быть полезен? – спросил главный врач, когда та опустилась на стул.

– Я собственно выполняю требование должностной инструкции, – как можно строже произнесла Эмма, – и должна Вас ознакомить с направлением на проверку. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь – она протянула Новостроеву какой-то лист бумаги, с галочкой у записи: «С направлением ознакомлен».

Новостроев расписался в положенном месте и ждал продолжения начатого знакомства, но Проштурбухина поднялась, давая понять, что разговор уже окончен и пожелав главному врачу плодотворной работы, удалилась из кабинета.

– После завершения нашей проверки, я представлю Вам акт для ознакомления и Вашей подписи под данным документом, – бросила она на прощание.

Уже через пять минут, Новостроев забыл о проводимой проверке, погрузившись в основную работу. Он еще не предполагал, во что выльется эта проводимая проверка, его интуиция была еще не адаптирована к подобным мероприятиям. В направлении предусмотрительно было указано, что время для ее проведения отводится разрешающим органом не менее трех дней. Эти три дня пролетели незаметно для Михаила Сергеевича, не «осознающего всю важность и остроту таких проверок».

Ровно через три дня, Верочка доложила Михаилу Сергеевичу, что к нему снова пришла Эмма Эммануиловна для ознакомления его с актом проверки. Когда та вошла в кабинет, то по выражению ее лица можно было понять, что ей удалось пресечь самое крупное хищение бюджетных средств за все время существования российского здравоохранения. Такое выражение лица было, наверное, только у Лаврентия Павловича Берия после удачной операции по раскрытию многотысячной сети вредителей и врагов народа.

– Я вообще-то не должна согласовывать с Вами формулировки акта, – тут же предупредила Проштурбухина, – но, учитывая Вашу неопытность в должности руководителя, я намерена лично ознакомить Вас с его содержанием.

– Премного благодарен, – расплылся в улыбке еще ничего не подозревающий Новостроев, – присаживайтесь, будьте любезны!

Проштурбухина села на предложенное ей место за столом для совещаний и шлепнула на стол произведение ревизорского творчества. Новостроев распорядился, чтобы Верочка принесла два кофе и тоже сел за этот же стол, напротив.

– Я буду Вам зачитывать все нарушения, найденные проверкой, а Вы давать по каждому письменные объяснения, – властным и стальным голосом сказала Проштурбухина, – итак, начнем! …Вашей клинике выделены бюджетные средства на ремонт и установку видео наблюдения за поведением больных. Сумма не малая и мы обязаны проверить соответствие отчетных данных с фактическим объемом работ. То, что нам пришлось увидеть, позволяет мне говорить о неэффективном расходе бюджетных средств. Полюбуйтесь на распечатки фотографий, сделанных моими девчонками.

Эмма Эммануиловна с видом победителя выложила на стол приложения к акту проверки и протянула распечатки Новостроеву. Он посмотрел на них мельком и понял, что «ее девчонки» отсняли все агитационные плакаты, которые ему на днях довелось увидеть на обходе.

– А в чем Вы находите связь отснятого материала с целевым использованием бюджетных средств? – спросил Новостроев.

– Как это в чем? – удивленно спросила Эмма Эммануиловна, – отремонтированные за бюджетные деньги стены и даже потолки вновь испорчены больными. Всё просто исколото канцелярскими кнопками, которыми пациенты прикрепили эти странные плакаты к отремонтированным стенам. Что это за листовки со странными надписями? Как Вы, главный врач могли допустить подобное хулиганство ваших пациентов?

– Простите меня, Эмма Эммануиловна, но я не обязан Вам отчитываться в поведении психически больных людей, – решительно огрызнулся Новостроев, – тем более что Вы не специалист по строительным работам и не можете давать заключение о том, насколько испорчена штукатурка канцелярскими кнопками. Я не согласен с этим пунктом Вашего акта и объяснительных не намерен писать.

Эмма Эммануиловна никак не ожидала такого дерзкого ответа начинающего руководителя и первую минуту сидела с открытым ртом, подбирая нужные слова для продолжения беседы. Ее возмутил сам факт высказанного несогласия с ее мнением. «Ишь ты, какой ершистый» – подумала Эмма Эммануиловна – «оштрафую тысяч на пять, тогда посмотрим, что ты запоешь соколик!». Тем не менее, она взяла себя в руки и продолжила разговор.

– Да я не специалист по строительству, я финансист, – парировала она, – но, дорогой Михаил Сергеевич, это же и дураку понятно, что канцелярские кнопки портят штукатурку.

– А если Вы финансист по специальности, – произнес Новостроев, – тогда оцените эту порчу в рублях, конкретно, на какую сумму психически больные пациенты нанесли ущерб государству?

– Да, я могу назвать, – настаивала Эмма Эммануиловна, – она равна сумме, затраченной на косметический ремонт стен и потолков. Ведь его нужно делать заново.

– Это опять Ваше голословное умозаключение, – не сдавался Новостроев, – если хотите оценить финансовый ущерб, то проведите сначала соответствующую экспертизу с приглашением специалистов по строительству, а затем на ее основании запишите этот пункт. Мне жаль, что наш разговор становиться похожим на бред моих пациентов, выясняющих кто из них умнее. Я не буду подписывать акт с этим пунктом, объяснительную записку также не стану писать.

– Можете не подписывать, – сказала Эмма Эммануиловна, – Вас оштрафуют и без подписи!

– Тогда к чему Вы мне зачитываете эти спорные пункты? – спросил Новостроев, – штрафуйте, но не надо отнимать у меня драгоценное время. А раз уж мы с Вами находимся в дурдоме, то так и запишите в акте: «Проверка показала, что состояние дел в сумасшедшем доме соответствует его статусу!»

– Нет, дорогой мой Михаил Сергеевич, я дочитаю Вам акт проверки до конца, – настаивала Эмма Эммануиловна желчным голосом, – а будете Вы его подписывать или нет, Ваше дело!

Каждому инспектору приносит неземное наслаждение реакция проверяемого на недостатки в его работе, поэтому Эмма Эммануиловна не являлась исключением, и надуманно растягивала это удовольствие. Ей хотелось наслаждаться тем, как проверенное должностное лицо нервничает, переживает или даже предлагает взятку. В психиатрии это называется специфическим садизмом, и таких ревизоров можно оставлять в клинике в качестве пациентов. А вот сегодня Проштурбухиной нагло отказывали в этом удовольствии впервые за долгие годы. Пришлось беседовать с руководителем, который не переживал, не расстраивался, а наоборот спорил и отстаивал здравый смысл. Никакого удовольствия!

– Идем дальше! – многозначительно продолжала Эмма Эммануиловна, надеясь все—таки получить желаемую реакцию Новостроева на проверку, – мы ни в одной из палат не обнаружили камер скрытого наблюдения! Где они, черт возьми? Что Вы на это скажите?

– Вы сами только что сказали «скрытого наблюдения», – спокойно ответил молодой ученый, – определение говорит само за себя, потому что пациенты не должны видеть камер, установленные у них в палатах. Если Вы хотите пересчитать камеры, то это можно сделать у меня на мониторе последовательным их переключением. Если есть картинка на экране, значит, камера работает….

– Давайте пересчитаем! – согласилась Эмма Эммануиловна и подошла к монитору, установленному на отдельном столике.

Новостроев включил просмотр, и в верхнем углу монитора высветилась надпись «кам. №1 пал. №201». Переключая клавиатурой последовательно камеры, Новостроев показывал, а Эмма Эммануиловна считала установленные по всей клинике камеры. Ее явно заинтересовала эта система скрытого подсматривания, и она с удовольствием смотрела на больных, не подозревающих, что за ними следят и временами просила Новостроева добавить громкость звука. Ей понравилось подсматривать!

Она даже прислушивалась о чем говорят пациенты и если не находила удовлетворения своего женского интереса в разговоре больных, давала Новостроеву команду «Дальше!». Так переключая камеры одну за другой, Эмма Эммануиловна подсчитывала их количество, пока на одном из переключений, смотрящий прямо в камеру пациент не крикнул:

– …какого хрена? А?…

Пациент, конечно же, не имел в виду Эмму Эммануиловну, он просто разговаривал с кем-то в палате, стоя лицом к камере. Но Эмма Эммануиловна вздрогнула всем телом и резко отшатнулась от экрана монитора, затем отпрыгнула от стола, испугавшись неожиданного вопроса, а Новостроев громко засмеялся не в силах сдержать приступ смеха.

…а такого, уважаемые господа, что кандидатура Долбиелдаева – это подстава, – продолжал говорить смотрящий в камеру пациент.

Проштурбухина, отпрыгивая от монитора, зацепилась одной ногой за стол и, не удержав равновесия, грохнулась на пол, сначала на попу, а затем по инерции на спину. Приземлившись, она инстинктивно широко раздвинула ноги, обнажая все, что женщины обычно прячут от постороннего взгляда. На этот грохот вбежала испуганная Верочка.

– Что случилось? – громко спросила она.

Увидев Эмму Эммануиловну, лежащую перед Новостроевым на полу с широко раздвинутыми ногами, Верочка извинилась за внезапное появление в интимный момент и медленно закрыла за собой дверь. Ее растерянность говорила, что секретарь Новостроева никогда в жизни не видела стриптиза, да еще в исполнении инспектора финансового департамента. Новостроев, прекратив смех, поспешил поднять Эмму Эммануиловну с пола и усадить на ее стул.

– В общем, я все поняла, – согласилась Эмма Эммануиловна, – число камер совпадает по количеству с проектно-сметной документацией, только смеяться над женщиной не прилично, уважаемый Михаил Сергеевич.

– Простите ради Бога! – извинился перед ней Новостроев, – но это получилось самопроизвольно. …Что там у Вас дальше?

– Дальше идут нарушения с продуктами питания, – продолжила Эмма Эммануиловна, немного успокоившись, – Вы допустили перерасход по некоторым видам продуктов на сумму более пяти тысяч рублей.

– Позвольте, Эмма Эммануиловна, этот вопрос не ко мне, – отвечал Новостроев, – пусть объяснительную записку напишет мой заместитель по хозяйственной части, шеф-повар пищеблока и бухгалтер. Я не составляю калькуляций по рациону питания и не готовлю обеды. Зачитывайте только те пункты, которые относятся непосредственно ко мне.

– Я обязана Вас ознакомить со всеми пунктами акта, – продолжала Эмма Эммануиловна, – перерасходы по продуктам питания в клинике обнаруживались и раньше – но не на такие большие суммы. Я по собственному опыту знаю, что весь персонал всех лечебных учреждений, как правило, питается за счет бюджетного финансирования, выделяемого на питание больных, что является вопиющим нарушением финансовой дисциплины.

Эмма Эммануиловна «забыла» сказать о том, что существовало еще одно не писаное «правило» – инспекторов в дни проводимых ревизий, тоже кормили за счет бюджетных средств. Причем, состав блюд значительно отличался от рациона больных. Зам по хозчасти всегда «изыскивал» возможность приготовить инспекторам мясные блюда, покупал фрукты, овощи и шампанское. Такое «гостеприимство» почему-то не являлась вопиющим нарушением финансовой дисциплины, но после каждой проверки инспекторы бессовестно записывали в акт пункт по перерасходу продуктов.

– Эмма Эммануиловна, если нет вопросов ко мне, то давайте на этом и закончим, – настаивал Новостроев, – у меня очень много работы и если Вы не хотите переписать акт без пунктов, зачитанных Вами по нецелевому расходу на ремонт, то я эту редакцию Вашего акта не подписываю.

– Хорошо! – согласилась Эмма Эммануиловна, – против Вашей фамилии в акте я запишу «от подписи отказался» и пусть с Вами разбирается тот, кому это положено! До свидания! Вернее – прощайте!

Последнюю фразу Эмма Эммануиловна произнесла настолько желчно, что у Новостроева не оставалось сомнений по поводу ее намерений жаловаться руководству. Она вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Проводив Эмму Эммануиловну, в кабинет Новостроева вбежала Верочка с тем же перепуганным выражением лица.

– Михаил Сергеевич! – выпалила она, – я понимаю, это не мое дело…, конечно же, извиняюсь, но… что это было? Вас …соблазняла «железная» Эмма? Я просто поражена ее поведением…, на полу…, в кабинете…, в антисанитарных условиях предлагать себя в качестве взятки за лояльность – это возмутительно! Такого еще не было!

– Нет, Верочка, успокойтесь, – стыдливо оправдывался Новостроев, – она просто споткнулась и упала, а в этот момент вошли Вы.

– Она постоянно проверяет наш дурдом, – не успокаивалась Верочка, – я знаю, что она живет одна почти всю жизнь, и соскучилась по мужчине, но дойти до такого…, чтобы взятки брать интимом…, с ума можно сойти!

– Вера Петровна, – строго произнес Новостроев, – прекратите этот разговор и занимайтесь выполнением своих прямых обязанностей!

Обиженная Верочка удалилась к себе, Новостроев снова занялся научной работой, даже не подозревая о последствиях проверки «железной» Эммы.

«Сюрприз» от Проштурбухиной «свалился» незамедлительно, на следующий день. Началось с того, что Верочка доложила Новостроеву о том, что в его приемной находятся два офицера ФСБ и ждут, когда им позволят войти в кабинет главного врача. У него долго не включалась соображалка, чтобы понять причину внимания к своей персоне самой серьезной федеральной службы России. После короткого «Приглашайте!», Верочка впустила двух молодых людей атлетического телосложения со специфическим выражением лица, которое выдавало всех ее сотрудников, как бы они не старались скрыть это служебное соответствие.

– Лейтенант ФСБ Загребухин! – представился один из них, скорее всего однофамилец пациента клиники.

– Лейтенант ФСБ Перестрелкин! – представился второй офицер.

«Ну, надо же? Какая распространенная фамилия Загребухиных», – подумал Новостроев, – «понятно, что она произошла от слова „загребать“, – деньги лопатой, например, полиция арестовывает, загребает, как бы и многое еще чего…. Шкодливый кот загребает отхожее место…. Хотя Перестрелкин фамилия нераспространенная, но с намеком…».

– Чем могу Вам служить? – вслух спросил Новостроев, – Вы не ошиблись адресом на минуточку?

– Нам не надо! – отчеканил Загребухин, – служить нужно Родине и ее доблестным органам! Вас приказано доставить в городское управление ФСБ для беседы с майором Пришиваевым.

– Скажите, господин Загребухин, – обратился Новостроев к первому лейтенанту, – у вас есть родственники, страдающие психическими заболеваниями?

– Не усугубляете гражданин! – злился Загребухин, – этим Вы только осложняете нам работу и свое положение! Машина ждет нас внизу, поэтому советую поторопиться.

– Вы неправильно поняли, – продолжил Новостроев, – у меня в клинике лечится уже один Загребухин, поэтому я подумал, что Вы его брат, так сказать…, то есть, возможна наследственность…, вернее я хотел предложить, что если вдруг Вам понадобятся мои услуги, как врача-психиатра…, то милости просим!

Офицер ФСБ Загребухин за время службы не встречал еще такого наглого и дерзкого докторишку. Обычно, люди, которых приглашали на «беседу к майору Пришиваеву» сразу «ломались», дрожали от страха и тут же гарантировали сотрудничество с органами. А этот молодой Айболит чего-то хорохорится, шутит себе во вред и дерзит. «Посмотрим, что ты дальше запоешь, хлюпик, ведь такие колются, как орехи до самой задницы на первом же допросе» – подумал Загребухин.