Читать книгу "Страна-анамнезия. Сатирический роман"

– Главное не допускать к собственности жуликов, – с улыбкой ответил Большевиков, – а если серьезно, то мы, коммунистически настроенные граждане современной России, допускаем частную собственность и приветствуем бизнес, если он ведется честно и законно. В коммунистическом Китае сегодня тоже допускают это, и как видите, его экономика самая быстро растущая в мире.

Последний генсек КПСС неоднократно говорил еще в конце 80-х годов, что для СССР приемлем китайский вариант реформ – и коммунисты остались бы у власти, и частный бизнес разрешили бы. И это был бы не сегодняшний наш российский алчный бизнес. Но, учтите, в Китае, все крупные предприятия и стратегически важные отрасли по-прежнему остаются у государства, что не мешает им успешно работать. Нам же, нувориши вдолбили в голову, что всё государственное – не эффективно! Это болтовня велась для того, чтобы отнять у народа самые прибыльные промышленные предприятия. И если вы где-нибудь услышите, что деятельность государственной компании убыточна, то знайте, тот, кто об этом рьяно утверждает, хочет купить эту компанию.

– Спасибо! – сказал ведущий, – теперь блиц-ответ кандидата Загребухина, – прошу Вас Сергей Анатольевич.

– Вопрос задает, – начал читать он выбранную записку, – пациент по фамилии Гебефреничкин Иван Сидорович, страдающий бредовыми расстройствами. Его вопрос: «Какой Вы видите Россию через двадцать лет?». Отвечаю, специально для Вас, уважаемый Иван Сидорович:

– Нефть и газ на экспорте, которого держится наша экономика, скоро заменит термоядерный синтез. Наши ученые впереди планеты всей в этой сфере, так что вскоре мы будем экспортировать электроэнергию и оборудование, работающее на термоядерном синтезе.

Через двадцать лет Россия превратится в самое мощное и влиятельное государство в мире. Экономика страны дорастет до такого уровня, который позволит обеспечить в полном объеме всех безработных и малоимущих в стране достойным уровнем жизни, выше, чем во всех развитых на сегодня странах. К тому времени из-за проведенной модернизации экономики безработных будет примерно 30—35% от всего трудоспособного населения.

Но это будут богатые безработные, живущие за счет госбюджета. Япония будет закупать в России всю электронику, Германия продукцию АвтоВАЗа, США – вооружения и компьютеры, Италия – обувь и другой ширпотреб. Рубль станет основной мировой резервной валютой. Его курс – 30 долларов и 40 евро за один рубль….

Поднявшийся в зале дружный смех, не дал договорить Загребухину, он, пытаясь сойти с места, прихрамывая на одну ногу, чуть было не упал на пол. Смех заглушил жидкие аплодисменты загребухинских попачесов, численность которых представляла собой жалкую группку пациентов, сидящих обособленно в правом углу зала.

– Ну что ж, – произнес ведущий, – будем считать, что господин Загребухин ответил на вопрос. Теперь послушаем уважаемого Долбиелдаева. Прошу Вас, Михаил Сергеевич!

Долбиелдаев с видом победителя поднялся вновь на трибуну и не спеша, перебирая записки с вопросами, выбрал из них одну.

– Отвечаю на вопрос пациента Гипоманова Альберта Куюмовича, – проговорил Долбиелдаев, выбрав записку, – страдающего острым шизофреноформным психотическим расстройством. Вопрос такой: «Что Вам известно о крупных планах в российской экономике?». Отвечаю крылатой фразой Горация: «Decipimur specie recti», которая означает: «Мы обманываемся видимостью правильного».

Другими словами, мы всегда верим в то, что кажется нам правильным! Казалась таковой политика КПСС в советские времена, и мы свято верили в торжество коммунизма, сегодня кажется нам правильным мнение руководства страны, мы начинаем свято верить в какой-то несуществующий экономический прорыв. Даже если для него нет абсолютно предпосылок.

«Abyssus abyssum invocat», то есть «Бездна взывает к бездне»,

а если перефразировать, то это звучит так: «Подобное влечет за собой подобное или одно бедствие влечет за собой другое». Поэтому первично – это изначальный обман амбициозными и правильно кажущимися перспективами-миражами, а вторично – крах системы, выстраиваемой на этих миражах. Я не приемлю никаких крупных планов в экономике, а потому не хочу верить в первичные миражи-обманы и загребухинскую сказку! Я закончил, господа!

Зал длительно и громко аплодировал. Долбиелдаев, сойдя с трибуны, еще немного постоял на сцене, приветствуя собравшихся зрителей, позировал с важным видом. Большевиков и Загребухин поняли, вторые дебаты ими проиграны. Оставалось непонятно настроение зала, так резко изменившееся по сравнению с первыми дебатами. Что могло случиться? Такой вопрос мысленно задавал каждый и не находил ответа.

– На этом позвольте закончить сегодняшние дебаты, – торжественно произнес Какисраки, – следующие, последний тур состоится через три дня.

…Новостроев приехал домой, когда дебаты в актовом зале клиники были в разгаре. Сегодня он должен закончить оформление первой части докторской диссертации. Режим молодого ученого предусматривал работу в ночное время. Михаил со студенческих лет привык отдавать часть ночи науке и потому с вечера иногда ложился спать, чтобы проснуться в два часа ночи и приступить к творческому и научному бдению.

Сегодняшний вечер не являлся исключением, Новостроев хотел лечь спать сразу же после ужина. Его супруга, Елена, привыкшая к такому режиму работы мужа, давно не обращала внимания на его своеобразный график. Она была не особо обременена домашними заботами, поскольку детей у них не было, а ее работа дизайнера в одной известной компании города, являлась для нее отдыхом, как это и должно быть у всех творческих людей.

Домашний компьютер супругов был общим, и Елену устраивала ночная работа мужа – вечером она спокойно могла занимать его и дерзать в области дизайна. Зачастую «передача» компьютера происходила на ходу, когда она, уже уставшая к двенадцати часам ночи, спрашивала у мужа, будет ли он работать, а Михаил, нарушая режим, садился за работу раньше, чем обычно.

А с вечера Новостроев ложился в гостиной, включал телевизор и засыпал под какой-нибудь фильм или ток-шоу, и это вошло в его привычку – без работы какого-либо телеканала он заснуть уже не мог. До недавнего времени Новостроева мало интересовали темы многочисленных ток-шоу и передач на политические темы, но, с некоторых пор он стал прислушиваться «к росказням телеэфира» с чисто профессиональной точки зрения. Нет, он не хотел стать политиком, это мнение ему необходимо было для оценки степени здравомыслия пациентов, вовлеченных в деловую игру эксперимента.

Слушая по телевидению выступления многих современных политических деятелей, обозревателей и просто журналистов, Новостроев иногда приходил к выводу о том, что кандидаты в президенты его клиники намного лучше разбираются в проблемных вопросах, выступают ярче и демонстрируют высокую политическую зрелость. Такая ситуация была похожа на брежневский застой, которого Михаил Сергеевич не мог ни знать, ни помнить. В те застойные советские времена, многие обыватели разбирались в государственных проблемах лучше партийных бонз и показывали «высокую политическую подготовку» в спорах на кухне, единственной площадке для политических дискуссий.

Ныне времена изменились так, что само телевидение пыталось организовать массовую политическую дискуссию в стране, но система угодничества, выстроенная по брежневскому типу, не позволяла обыкновенным гражданам действовать по политическим убеждениям. Утвердился определенный стереотип мышления: «Вякни» что-нибудь и вылетишь с работы». Это означало прозябание в бедности в статусе безработного и должника за услуги ЖКХ, за что можно лишиться еще и собственной квартиры.

Новостроев засыпал под споры телепрограммы, а Елена работала на компьютере здесь же в гостиной. Погрузившись в легкий сон, Новостроев поочередно слушал участников телепрограммы…, но это …голоса Долбиелдаева, Большевикова и Загребухина. Уже не отличая сон от реальности, Михаил спрашивал себя во сне, как они могли попасть на телепередачу?

– «… через двадцать лет Россия превратится в самое мощное и влиятельное государство в мире. Экономика страны дорастет до такого уровня…» – убеждал телеэфир – «…это не только высокие темпы экономического роста, но и реализация наших преимуществ нашей предпринимательской свободы, прежде всего для нашей экономически активной части населения – представителей нашего…»

– «Хорошо бы» – подумал во сне Новостроев – « а то пока всё только разговоры… дожить бы до этого времени!»

– Миша, проснись, тебе звонят, – услышал он голос Елены, – да проснись же ты, наконец!

– Кто звонит? – спросил Новостроев.

– Не знаю, кто-то с работы, – ответила жена и протянула Михаилу телефонную трубку.

– Алло, – проговорил в трубку Михаил, – кто это?

– Михаил Сергеевич, – ответила трубка, – это я, Павел Иосифович Амброман. У нас ЧП, мне звонили…, в отделении бунт, больные связали дежурных санитаров, медсестер и врача…, требуют Вашего приезда к ним….

– Хорошенькое дело, Павел Иосифович, – ответил Новостроев, – как это могло случиться?

– Не знаю, – ответил Амброман, – думаю, что на месте всё выясним. Я заеду за Вами на своей машине через полчаса. Хорошо?

– Заезжайте, – ответил Новостроев и стал собираться на работу.

– Что случилось? – спросила Елена, – тебя никогда еще не вызывали на работу в срочном порядке, да еще среди ночи!

– Да ничего страшного, – ответил Новостроев, который не любил делиться с женой рассказами о своей работе, – в отделении для буйных пациентов случилось небольшое происшествие, я сейчас поеду на работу на часик-другой….

– Миша, – встревоженно проговорила Елена, – будь осторожен, психи же…, мало ли что….

– Не волнуйся, – успокаивал ее Новостроев, – в наше время не психов нужно бояться, а вполне здоровых…, (он не ожидал от себя этой фразы) … вот этих говорунов – и он указал на работающий телевизор.

Через полчаса, когда Амброман сообщил по телефону, что его машина у подъезда Новостроева, Елена провожала мужа, суетилась и предостерегала, как бойцов ОМОНа на захват особо опасной вооруженной банды. Новостроев успокаивал жену и говорил, что это обычная процедура для агрессивных больных и ничего волноваться по пустякам.

Михаил Сергеевич вышел из подъезда и увидел Амбромана, сидящего в «Шевроле», тот махал Новостроеву рукой в окно. Машина при свете уличных фонарей блестела серебристым металликом. «…При его окладе иметь такую машину…» – подумал Новостроев, садясь рядом с водительским местом.

– Расскажите подробно, что там произошло? – спросил Новостроев, когда машина тронулась с места, – и как это вообще могло случиться, Павел Иосифович?

– Я толком сам ничего еще не знаю, – отвечал тот, – мне позвонил дежурный по отделению, которого сами бунтари заставили это сделать, поскольку он, его санитары и медсестры связаны простынями и полотенцами. Я уже обзвонил выходных санитаров и вызвал их на работу.

– А часто бывают такие случаи? – спросил Новостроев.

– В моей практике это первый раз, – ответил Амброман, – обычно отдельные пациенты буянят, но организованного бунта не помню, …чтобы связали санитаров, здоровенных бугаев….

Вскоре они подъехали к воротам клиники, где их встретил полусонный охранник, который, прежде чем открыть проезд, что-то невнятное говорил типа «разъезжаются тут по ночам…, покоя нет». Новостроев, не употреблявший спиртного, сразу определил, что охранник «под шафе». «Необходимо чаще посещать клинику в ночное время» – подумал Новостроев – «завтра же приму меры к этому охраннику…».

Психиатры подошли к дверям «буйного» отделения на первом этаже. Внешне в клинике было все тихо и спокойно и как позже выяснилось, что никто из медперсонала других отделений даже не догадывался о происшествии. Захват медперсонала произошел тихо, пациенты не покидали отделения и держали вход под контролем. Амброман нажал кнопку звонка у металлической двери отделения, которая вскоре открылась, и на пороге появились двое рослых пациентов.

– А это вы, Доброхотов и Пичужкин! Что здесь произошло? – грозно спросил Амброман, узнав пациентов, – вы, почему здесь находитесь?

– Мы Вам все расскажем, – начал один из них с внешностью разбойника, – только прежде, пообещайте, что выслушаете нас, и не будете применять к нам силу.

– Сейчас соберутся все санитары, вызванные из дому, и тогда я тебе Доброхотов все пообещаю, – со злостью сказал Амброман, – вот тогда ты у меня получишь сполна….

– Подождите, Павел Иосифович, – остановил Амбромана Новостроев, – я обещаю выслушать требования без применения силы. …Мы что так и будем стоять на пороге отделения или вы позволите нам пройти?

Пичужкин и Доброхотов отошли от двери, пропуская врачей вовнутрь, и тут же закрыли ее на замок. Очевидно, что организаторами бунта были именно Пичужкин и Доброхотов, другие пациенты, толпившиеся в коридоре, подчинялись их приказам беспрекословно. В небольшом холле собрался весь контингент отделения, который тут же окружил Амбромана и Новостроева плотным кольцом.

– Ни пера себе вбок, ни клизмы мне в попу, – ухмыляясь, произнес один из пациентов, – кого я вижу? Да это же наши главнючие врачи, мама моя родная! Вот это встреча!

– Балалайкин, заткнись, чтобы мы тебя не слышали, – прорычал на него Доброхотов, – ты не в зоне-интернате, а в клинике находишься, и оставь свой блатной жаргон.

– Да я сукой буду, зуб имею на этого эскулапа, – прохрипел в ответ Балалайкин, указывая на Амбромана, – он падла мне такую химию назначил, что я чуть не окочурился. Мочить их всех надо, пока они ментов не вызвали….

От такого неожиданного заявления у Амбромана затряслись руки, но Новостроев был спокоен, ничто не выдавало его волнения. Он твердо знал, что если бы бунт был неуправляемым, то все пациенты уже разбежались бы после захвата медперсонала отделения. А если такого не произошло, то это означало, что никто не допустит насилия в отношении его и Амбромана, цель бунтарей – выдвижение требований.

В подтверждение его догадки, Доброхотов подал знак двум рослым пациентам, которые тут же заломили руки «радикально настроенному» Балалайкину и, связав его простынью, увели в сторону ординаторской. Он что-то пытался кричать и требовать, но ему предусмотрительно воткнули в рот полотенце.

– Я предупреждал всех, – грозно произнес Доброхотов, – кто будет вести себя агрессивно, того изолируем самым решительным образом. Все поняли это?

Пациенты дружно кивали головами в знак согласия, что окончательно успокоило ситуацию, у Павла Иосифовича даже перестали трястись руки. Он спросил Доброхотова: «Зачем вам это все нужно?».

– Мы выдвигаем требования по участию нашего отделения в выборах президента клиники, – начал Доброхотов, – мы знаем, что в настоящий момент в клинике проводится предвыборная кампания….

– Откуда вам это стало известно? – спросил Новостроев, – вашего отделения это не касается. Вы предлагаете, чтобы вам изменили режим содержания? Это невозможно, поскольку вы представляете опасность для окружающих и самих себя.

– Мы узнали об этом три дня тому назад от дежурной сестры, которая слушала дебаты в актовом зале, – ответил Пичужкин, – поэтому, предварительно обсудили между собой и решили выдвинуть требования по участию в выборах. Вы не имеете права игнорировать наши требования….

– А как вы себе это представляете? – спросил Новостроев, – я уже сказал, что для этого вам нужно изменить режим содержания, чего сделать мне никто не позволит. Это вам понятно?

– Понятно! – ответил Доброхотов, – но мы этого и не требуем!

– А как же вы будете участвовать в выборах? – спросил Амброман, – ходить на дебаты, встречи с кандидатами…. Говорил я Вам, Михаил Сергеевич, что эта клиническая психодемократия может плохо кончится, нельзя дуракам давать право выбора?

– Павел Иосифович, – насупился Новостроев, – Ваши замечания не уместны, сначала успокойтесь сами и давайте послушаем пациентов Вашего отделения. Говорите Доброхотов, что вы предлагаете?

– Мы предлагаем, чтобы, во-первых, кандидаты в президенты выступили у нас в отделении, – сказал Доброхотов, – пусть расскажут нам о своих предвыборных программах. Во-вторых, мы хотим задать им вопросы, пусть ответят и, в-третьих, в день голосования мы тоже должны выбирать. Пусть нам принесут переносные урны для голосования, в которые мы опустим бюллетени.

– Все это можно бы организовать, – ответил уклончиво Новостроев, – но после вашего бунта, захотят ли кандидаты с вами встречаться? Вы же, вместо того, чтобы попросить об этом заведующего отделением, устроили восстание. Это нормально?

– Так мы еще позавчера передали эту просьбу дежурному врачу для того, чтобы он передал ее завотделением, – объяснил Доброхотов, – но сегодня утром Павел Иосифович ответил нам отказом. Спросите у него, почему?

– Это так, Павел Иосифович? – строго произнес Новостроев, – Вы, знали о требовании пациентов? Получается, это Вы виноваты в ЧП, а не «психодемократия».

– Да знал, – ответил Амброман, – но Вы же сами сказали, что эксперимент не будет распространяться на мое отделение. Я выполнял Вашу установку, какие ко мне претензии?

– Нужно было доложить мне лично, – рассердился Новостроев, – о требованиях, я бы скорректировал деловую игру….

– Михаил Сергеевич, дорогой, – простонал Амброман, – мне и в кошмарном сне не могло присниться, что я буду заниматься вопросами демократизации в психиатрической клинике…. Дурдом, какой-то, да и только!

– Это, в первую очередь научный эксперимент, коллега, – металлическим голосом произнес Новостроев, – разрешение, на проведение которого получено от самого министра здравоохранения области. Ваша задача не обсуждать его перспективы, а выполнять обязанности без самодеятельности.

– Виноват! – выдавил из себя Амброман, – будем исправлять мою ошибку!

Пациенты с воодушевлением и восторгом слушали выговор главного врача заведующему отделением. Они радовались, как радуются дети, когда за них вступаются взрослые. В это время раздался звонок входной двери, и сотня голов обернулась в ее сторону – кто звонил? Неужели их сейчас будут одевать в смирительные рубашки?

Новостроев приказал Амброману выяснить, кто там настойчиво звонит во входную дверь. Павел Иосифович вышел из отделения, а Новостроев продолжал беседу с возмутителями спокойствия. Он понимал, что для них, людей неадекватных и психически больных, демократия нужна так же, как и для любого нормального человека и что если не пойти им на уступки, то придется вернуться к сильным психотропным препаратам.

– Вызванные мною из дому санитары собрались и ждут моей команды по усмирению больных, – доложил вошедший Амброман, – что прикажете делать, Михаил Сергеевич?

– Да ничего, – спокойно ответил Новостроев, – пусть едут домой, никакого усмирения не требуется! Ситуация находится под контролем лидеров этого бунта, а мы сейчас устраним и саму его причину, удовлетворением их требований.

– Как скажете, – произнес Амброман и снова вышел за дверь.

Новостроев внимательно смотрел в глаза взбунтовавшимся больным и видел позитивные изменения в их поведении. В этих глазах отражался здоровый интерес к деловой игре. Только ради таких наблюдений нужно вести с ними диалог и видеть, как в их взглядах появляется огонек жизни, а в рассуждениях здравый смысл.

– Так вот, – продолжал Новостроев, – кандидаты могут попросту отказаться от посещения вашего отделения, а я не смогу им приказать. Что тогда?

– Тогда мы требуем, – отвечал Доброхотов, – чтобы в нашем отделении выбрали своего президента.

– Вы что же предлагаете сепаратизм? – спросил Новостроев, – тогда в общественной организации клиники будет два президента – один «всенародно избранный», а второй «уездный князек». Так не годиться, вам нужно стать полноправной структурой организации клиники без сепаратизма.

– Мы сами хотим быть такой структурой, – возразил Пичужкин, – но как мы сможем выбрать президента, не зная, не слыша его и не познакомившись с ним… только по агитационному плакату? Мы же не дураки выбирать, кого предложат нам «сверху», как кота в мешке.

– А знаете ли вы, – возразил Новостроев, – что сейчас так выбирают губернаторов? И ничего! Это, как нельзя лучше способствуют укреплению вертикали власти!

– Нас не интересует, что происходит в стране, находящейся за забором нашей клиники, – возразил Доброхотов, – у нас здесь своя страна – анамнезия, и мы будем выбирать своих руководителей в соответствии с международным опытом цивилизованных стран!

Неизвестно, сколько бы продлился спор Новостроева с бунтовщиками. Вошедший Амброман положил конец этому спору.

– Михаил Сергеевич, – полушепотом произнес он, – я отпустил санитаров по домам, но там… пришли эти… кандидаты в президенты…, они требуют встречи с пациентами моего отделения.

– Вот видите, – обрадовались Пичужкин с Доброхотовым, – а Вы говорите, не согласятся выступать у нас….

– Хорошо, – согласился Новостроев, – только сначала освободите весь медперсонал отделения. Где они?

«Повстанцы» проводили Новостроева в кабинет, где были «арестованы» связанные санитары, дежурный врач и медсестры. Зрелище было не для слабонервных. Санитары «мычали», увидев завотделением и главного врача, у всех пленников рты были завязаны наволочками от подушек. Доброхотов сделал здоровякам знак и те принялись развязывать пленников.

– Спокойно, все под контролем, – сказал Новостроев освобождаемым санитарам, – ничего не следует предпринимать, вас сейчас развяжут, и вы спокойно вернетесь на свои места.

– Как вам удалось связать санитаров? – спросил Амброман у Пичужкина.

– Ничего сложного в этом нет, – отвечал тот, – ведь они дрыхнут каждую ночную смену, да еще и постоянно пьяны, как свиньи. Это они геройствуют, надевая нам смирительные рубашки поодиночке, а вот когда мы все дружно накинулись, то каждый из них молил о пощаде, один даже обмочился с испугу. Боялись, что мы их порешим, но мы-то не дураки творить беспредел….

– С пьянкой на рабочем месте мы разберемся завтра, – констатировал Новостроев, – а сейчас пусть заходят кандидаты и встречаются с пациентами отделения. Все довольны таким решением?

Все присутствующие дружно прокричали «да», а в отделение вошли кандидаты в президенты Долбиелдаев, Большевиков и Загребухин.

– Вы как узнали о бунте в отделении? – спросил Новостроев.

– Мы всё должны знать, что происходит в клинике, – ответил за всех Долбиелдаев, – шила в мешке не утаишь, Михаил Сергеевич, главное, что мы готовы успокоить бунтовщиков, проведя с ними встречу.

Эта встреча проходила в течение полутора часов, и принесла позитивные плоды. Бунтовщики успокоились и внимательно слушали выступающих перед ними кандидатов. Даже Балалайкин не позволял резких высказываний и вел себя вполне прилично. Больше всего были довольны организаторы бунта Пичужкин и Доброхотов. Еще бы! Им удалось добиться того, о чем пациенты буйного отделения и мечтать не могли.