Текст книги "О чем молчит ласточка"

– А просто так, с ходу, не можешь написать чей-нибудь лейтмотив? – спросил Володя.

– Обычно так и делаю, но… не знаю, что-то не пишется.

– Может быть, из-за смены обстановки?

– Да, возможно. Наверное, ты меня отвлекаешь. – Юра улыбнулся.

– Это еще кто кого отвлекает. – Володя улыбнулся в ответ, поцеловал Юру в щеку и отправил его в кабинет.

Следующим утром Юра засобирался в картинную галерею.

– Зачем? – спросил Володя, завязывая галстук перед зеркалом в спальне.

– Многие художники и писатели ищут вдохновение в музыке, почему бы мне не поискать его у них? – философски заметил Юра, помогая ему надеть пиджак. – Знаешь, у всего в этом мире есть свой звук, у каждого места – своя мелодия. Даже тишина может быть музыкой, верно? Картины тоже звучат.

– Тогда собирайся и поехали вместе, подброшу тебя до музея, – предложил Володя, оглядывая Юру. Тот стоял на пороге спальни в одном полотенце на бедрах.

– Я собирался днем… а утром хотел почитать.

– В обед я не смогу приехать, не такси же вызывать. Поехали сейчас, а почитать сможешь и позже.

Юра пожал плечами.

– Ну ладно. Подожди пять минут.

Из-за того что заезжал в музей, Володя едва не опоздал на очередную встречу с проблемным заказчиком. А Брагинский вообще явился спустя десять минут после начала переговоров. Никто не обратил на это внимания, кроме, разумеется, Володи. Попивая потрясающе вкусный кофе, что собственноручно приготовила Лера, они подписали все документы, договорились о решении срочных задач и обсудили планы на будущее. Все прошло довольно быстро, и неожиданно для самого себя Володя полностью освободился к обеду.

Обычно они с Юрой списывались в час дня, но сегодня тот не только не написал, но и был офлайн. Пришлось позвонить.

– Ты где? Почему не пишешь? – чуть встревоженно спросил Володя.

– Ой, извини, увлекся, – полушепотом ответил тот. – Я в музее.

– Ты уже пообедал?

– Пока нет.

– Хорошо. Я закончил работать, тогда сейчас приеду к тебе – и поедим.

– Я на втором этаже, правое крыло. Жду.

Галерея оказалась большой, но Володя легко нашел зал, где они договорились встретиться.

Когда он ступил внутрь, первое, что бросилось в глаза, – огромная, почти во всю стену, картина. Чем больше Володя всматривался в нее, тем больше на него давил запечатленный на полотне хаос: в полную народу церковь ворвались вооруженные большевики, а поп в черной рясе преградил им путь. Юра стоял перед этой картиной спиной к Володе. Казалось бы, его маленькая в сравнении с гигантским изображением фигура должна выглядеть угнетенной царящим на полотне хаосом. Но, наоборот, Юра будто был способен подчинить этот хаос себе – одно мгновение, и он взмахнет руками, словно дирижер, и немые крики на картине зазвучат, и грянет оркестр. Но ведь Юра действительно дирижер, Володя уже видел его на сцене и знал, что его музыка и правда способна навевать образы и пробуждать эмоции.

– А вот и я, – негромко, чтобы не испугать, произнес Володя.

– Привет, – буркнул Юра. Он вдруг ссутулился и показался хрупким и слабым. Володе тут же захотелось обнять его и увести от этой чудовищной картины.

– Ну что, идем обедать?

– Осталось два зала. Давай их посмотрим, чтобы не возвращаться потом?

– Я думал, ты уже все посмотрел… – удивился Володя. – Как долго.

– Вот так, да. Перед действительно вдохновляющей картиной я могу простоять пару часов.

– И какие тебе понравились сегодня?

– Я не знаю ни названий, ни художников. Я вообще никогда не читаю таблички. Обычно я быстро прохожу всю галерею, бегло осматриваю картины, а потом возвращаюсь к тем, которые чем-то запомнились. Стою, разглядываю, придумываю истории этих картин: когда и как их писали, кто изображен на них, кем натурщики приходились художнику, что он о них думал и все тому подобное.

– Ты так развиваешь воображение?

– Именно, – кивнул Юра и остановился, показывая на неизвестный Володе портрет. – Вот, например, посмотри на этого юношу. Он пишет картину, а за ним стоит человек. Юноша – это художник, но кто же за ним? По-моему, это заказчик. Видишь позу? Он будто кукловод – вставил руку в спину художника и управляет им изнутри, как марионеткой. То есть диктует, что ему делать. Эта картина о несвободе. В этом юноше я вижу себя.

От такого заявления Володе стало не по себе – Юра всегда казался ему оптимистом. Но неужели это всего лишь маска, а в действительности он ощущал себя творческим рабом? И ни разу не сказал об этом Володе?

– Почему ты так считаешь? – спросил он. – Кто тобой управляет?

– Не знаю. Заказчики, наверное, кто же еще, – смущенно улыбнулся Юра. – Я знаю, что такие мысли глупы и инфантильны. Но я вкладываю душу в любую музыку, которую пишу, неважно, на заказ или нет. Вот и получается, что продаю душу за деньги. И при этом мне указывают, какой кусок и как отрезать.

– Помни о том, что у тебя всегда есть выбор и, что бы ты ни решил, я всегда останусь на твоей стороне, – сказал Володя, разглядывая этот портрет. Ему, наоборот, показалось, что двое на картине похожи на них с Юрой: он творит, а Володя – всегда рядом, готовый поддержать.

– Я знаю.

В следующий зал Юра вошел первым, и Володя услышал его смех. Затем раздались полные возмущения голоса других людей.

Картина, развеселившая Юру и взбесившая других посетителей, впечатляла размером, а бурную реакцию, очевидно, вызвали изображенные на ней два усатых качка в трусах с волосатыми грудями и розовыми сосками. Они сидели рядышком на диване: один держал в руках скрипку, а второй – нотный лист.

– Это что, искусство?! – матерясь, возмущался вошедший следом за Володей мужчина.

– Это отвратительно! – поддержала его еще одна посетительница. – И как я должна объяснять такое детям?

– Пидоров надо в лагеря высылать подальше от нормальных людей, а не выставлять на всеобщее обозрение. – Мужик резко развернулся, собираясь уйти, но влетел Юре в плечо. И застыл на месте, глядя на его сережку. – Совсем страх потеряли, даже не скрываются, – зло прошипел он.

Володя весь напрягся.

– Это вы мне сказали? – спросил Юра ледяным тоном.

Мужик зло уставился сперва на него, затем – на Володю. Наткнувшись на его гневный взгляд, стушевался и промолчал.

– Повторите, что вы мне сказали, – потребовал Юра.

Володя шагнул к мужику ближе, закрыв Юру собой.

– Ничего. Вам послышалось, – буркнул мужик, затравленно оглядел их обоих и пулей вылетел из зала.

– Эй, что ты делаешь! – возмутился Юра, видя, что мужик уходит. – Отойди! Зачем ты встал передо мной?

– Успокойся, – попросил Володя. – Нам ни к чему скандал на ровном месте. Пошли отсюда. Ты все равно никому ничего не докажешь.

Юра чуть-чуть повозмущался, но в итоге побрел вниз по лестнице, а затем – к выходу из галереи.

До кафе шли молча, а заговорили, только когда, сделав заказ, отпустили официанта.

– Володя, что со мной не так? – спросил Юра, глядя на свои пальцы, барабанящие по столешнице.

– С тобой все в порядке, – мягко ответил тот.

Но Юра, не глядя на него, поджал губы и устало произнес:

– Чем я выдаю себя?

– Не знаю… – протянул Володя. Он опасался этого разговора, боялся обидеть Юру, но и игнорировать эту тему тоже было нельзя. – Может, дело в сережке. Ну, знаешь, эти слухи, что их носят только геи.

– А подростки что?

– Ну ты же не подросток, – улыбнулся Володя.

– Это бредовый стереотип! – фыркнул Юра.

– Согласен. Но он широко распространен, особенно среди всякого быдла.

– Да если бы он был один… – Юра перестал постукивать по столешнице, поднял голову и посмотрел Володе в глаза. – Люди на улице постоянно косятся на меня, оборачиваются…

– А ты не преувеличиваешь? – спросил Володя для проформы. Манерный и яркий, Юра притягивал к себе взгляды, хотел он того или нет.

Юра отрицательно помотал головой. Володя постарался его успокоить:

– На один презрительный взгляд приходится сто равнодушных. Просто равнодушные ты не замечаешь, а злые – помнишь. Но ведь в процентном соотношении их настолько мало, что можно сказать – и нет вовсе. Они существуют только в твоем воображении. Не обращай внимания. Тем более это всего лишь взгляды.

– Но, черт подери, почему? У меня что, на лбу написано, какой я?

Юра требовал от него именно того ответа, который Володя особенно не хотел давать.

– Ты одеваешься слишком ярко в сравнении с местными, – осторожно начал он. – Вот посмотри вокруг, у кого еще ты видел, например, бирюзовый шарф? Или вообще хоть что-то выделяющееся?

Как Володя и ожидал, Юра вспылил:

– И что ты мне прикажешь? Снять шарф и светить всем твоими засосами? – произнес он сдавленным шепотом. Обнажил шею, демонстрируя новое красное пятно возле уха.

– Блин, за это прости, – сказал Володя, с досадой подумав, что обзавелся плохой привычкой. – Но в остальном-то почему ты злишься на меня? В чем я виноват? Просто не носи на людях хотя бы сережку.

– Тебе она тоже не нравится? – тихо, почти жалобно спросил Юра. Он потянулся к уху, стал крутить пальцами золотистый гвоздик.

– Она мне очень нравится, Юр. Мне нравится в тебе все. Но одно дело – я, а совсем другое… – Он проглотил едва не сорвавшееся с языка оскорбление. – Остальные.

– Варварская страна! – воскликнул Юра так громко, что посетители за соседним столиком обернулись на них.

– Полегче, – попросил Володя. – Это же все-таки твоя родина.

– И что мне толку от этой родины? – спросил Юра уже тише. – В Германии мне хотя бы не противно быть собой! Там мне даже в голову не приходит, что я какой-то не такой. Мне ведь немного надо: просто не встречать осуждения, когда иду куда-то. Я ведь не целуюсь с тобой, не тискаюсь на людях, а просто иду один!

– Рано или поздно и на нашей улице будет гей-парад, – примирительно улыбнулся Володя. – Правда, не думаю, что от него будет толк, скорее одно раздражение.

– Или унижение, – согласился Юра, – заведут в какой-нибудь загон, как овец, и окружат ментами. – Он вздохнул, посмотрел в окно и добавил: – Хотя от любого парада толк будет.

– И какой? Возненавидят еще больше? Люди приходят в форменный ужас от одних только фотографий с гей-парадов.

– А что думаешь ты? – спросил Юра, уставившись Володе в глаза.

Тот даже растерялся.

– Я… не знаю. Мне непонятен смысл такой показухи.

– А я уважаю открытых геев и восхищаюсь ими. Этим людям хватило сил научиться принимать себя такими, какие они есть. А их открытость нужна не только им, но и тем, кому пока не хватает сил и смелости принять себя. – Юра протянул руку к Володе, будто собираясь коснуться его пальцев, но тут же отдернул. Задержался взглядом на его лице и продолжил: – Вот, например, ты. Внешне ничем не отличаешься от гетеро, тебя не видно, а их – видно. Благодаря этой, как ты говоришь, показухе другие геи видят, что они не одни. Вспомни себя в юности и представь, насколько проще было бы, окажись ты в свои девятнадцать среди таких сильных и смелых людей. Ты бы легче принял себя.

– В свои девятнадцать я жил в СССР, – вздохнул Володя. – Ну ничего, рано или поздно и эта страна станет свободнее.

– Скорее поздно, чем рано. Гомофобия здесь таких масштабов, что кажется, будто это политика государства, – хмыкнул Юра. – Я даже уверен в этом.

– Ну не преувеличивай. – Володя улыбнулся.

– Я за одну только прошедшую неделю раз двадцать слышал осуждение в отношении геев по телевизору. И ведь это не просто говорится, а внушается людям и прямо, и косвенно.

– И что ты предлагаешь делать? – хмыкнул Володя. – Пройти парадом по всем крупным городам? И что дальше, думаешь, отношение к нам сразу изменится в лучшую сторону?

– Демонстрировать альтернативный взгляд. – Юра пожал плечами. – Признать, что гомофобия есть, и говорить о ней. Признать, что таких, как мы, много. Что мы нормальные, что, как и остальные, мы также полезны для общества. А то, что нас много, могут показать только парады.

– Ну Украина уже делает шаги в эту сторону. – Володя постарался его успокоить. – Например, есть отдельный вид фильмов и литературы про…

Юра его перебил:

– Сам факт того, что кто-то выделяет это в отдельный вид, – уже гомофобия.

Слушая Юру, Володя не мог избавиться от ощущения, что его голосом говорит Йонас. Володя вздохнул и привел последний аргумент:

– Помнишь, что было в твоей любимой Германии еще пятьдесят лет назад? Тогда геев наказывали не грубым словом, а сам знаешь как – мы с тобой были в Дахау, видели.

– Но у меня нет в запасе пятидесяти лет, чтобы ждать, когда здесь станет лучше! – Юра сердито вцепился в ухо и снял сережку. Вертя в пальцах и рассматривая ее, покачал головой. – Нет. В Германии не все идеально, но там не ощущаешь злобы и ненависти. Я бы понял, если бы меня осуждали за то, что я иду с тобой за руку, но за бирюзовый шарф и сережку в ухе?!

Их разговор прервал подошедший с заказом официант. Быстро расставив тарелки, он удалился, но за это недолгое время Юра изменился в лице. Видимо, успел что-то решить для себя.

– Какого черта я делаю? – воскликнул он, снова потянулся к мочке уха и вставил гвоздик. – Пусть думают что хотят, мне плевать!

Следовало все же попытаться уговорить Юру не надевать сережку хотя бы тогда, когда он выходил куда-то один. Ради его же безопасности. Зная Юрину вспыльчивость, Володя был уверен: дай ему повод, он ответит на оскорбление так, что драка будет неизбежна, – если надо, Юра сам ее затеет. Он не станет сдерживаться, не подставит вторую щеку – так было в юности, так осталось и сейчас. Поэтому лучше не провоцировать людей. Володя это понимал, но сказать не смог. Потому что сейчас, сердито ковыряя замочек на сережке, на Володю смотрел, сверкая карими глазами, тот самый Юрка, что двадцать лет назад в отместку швырнул в него яблоко. Уязвленный, но гордый, справедливый, но задиристый, взрослый, но столь похожий на себя юного, Юра застегнул гвоздик и теперь с вызовом взирал на Володю.

Губы того невольно растянулись в улыбке.

– Правильно, Юрочка, оставайся собой.

Но все же он боялся за Юру. Внутри у Володи все холодело, стоило представить, что в любой момент, просто поехав в магазин или отправившись гулять, Юра может, сам того не желая, ввязаться в конфликт. И неизвестно, чем это в итоге закончится.

Володя посмотрел на него и со всей возможной серьезностью произнес:

– Юр, я все же настаиваю, чтобы ты не ходил по Харькову один, особенно по вечерам. Две головы – полдракона, помнишь?

Ему казалось, что Юра вспылит или обидится. Ведь, в конце концов, Володя не может приказать взрослому человеку запереться дома и выходить на улицу только под наблюдением. Но Юра лишь откинулся в кресле, склонил голову сначала в одну сторону, потом в другую. Размышляя о чем-то, будто что-то оценивая, он кивнул и строго спросил:

– Приставишь ко мне охрану?

Володя хохотнул:

– А что, почему бы и нет?

– Кого? – Юра сощурился. – Если это будешь лично ты, то я согласен.

– Конечно, я. Никому другому я ни за что не доверю настолько ответственную задачу.

Глава 19
Несвободное падение

Юра не нашел вдохновения в галерее. Он не говорил об этом прямо, но Володя все понял без слов, потому что за следующие пару дней ни разу не увидел его за пианино.

Помня, как тот обижался на Йонаса за нелюбовь к своей музыке, Володя решил интересоваться его творчеством как можно чаще. В офисе он старался не забывать спрашивать Юру об успехах через ICQ, а возвращаясь домой, просил сыграть то, над чем он работал весь день.

В субботу, проснувшись раньше обычного, Юра сразу же закрылся в своем кабинете, но спустился к завтраку. С благодарностью принял из рук Володи чашку кофе, виновато посмотрел на него и сказал:

– Володь, а ты не расстроишься, если я попрошу тебя эти выходные провести порознь? Почему-то мне очень тяжело дается работа над «Мастером и Маргаритой», хочу засесть в кабинете, отгородиться от мира, чтобы полностью погрузиться в контекст.

– Давай, если твоя работа этого требует. – Увидев благодарную улыбку, Володя добавил: – Но, пожалуйста, про еду и сон не забывай, мой Мастер.

Юра чмокнул его в губы.

– Обещаю, что по ночам буду полностью в твоем распоряжении.

Володя нашел чем себя занять. В субботу он полдня изучал немецкий, а в воскресенье убирался на участке – давно пора было это сделать. На улице уже все зеленело и цвело, а в саду после зимы до сих пор валялись прошлогодние листья.

Юра действительно работал все выходные – со второго этажа постоянно доносилась музыка. Правда, чаще записи, среди которых Володя иногда улавливал нечто отдаленно знакомое. Живой фортепианный звук слышался редко – и то какой-то обрывистый и нескладный, будто Юра пытался что-то наиграть и тут же бросал. На первый этаж он спускался всего пару раз – выходил либо перекусить, либо сварить кофе. Володя его не трогал и ни о чем не спрашивал – не хотел мешать. Юра появлялся в спальне ближе к трем ночи, ложился к Володе под одеяло и пристроившись под боком, почти сразу засыпал.

Казалось, что все в порядке, ведь Юра работал над спектаклем. Но в понедельник, вернувшись домой, Володя почуял неладное. Невыгулянная Герда пулей бросилась на улицу, едва перед ней открылась дверь. Володя было махнул на это рукой: видимо, Юра заработался и забыл ее выпустить, – но, зайдя на кухню, обомлел от царящего там бардака. Понятно, что творчество Юры важнее уборки, но разве она заняла бы много времени, ведь Юра знал, что он вернется с работы поздно и уставший?

Подавив раздражение, Володя собирался сделать Юре замечание, что хотя бы посуду можно было помыть, но тут же посмотрел на диван в гостиной, и желание ругаться вмиг пропало. Юра лежал в полной тишине, будто спал, но, приблизившись, Володя заметил, что его глаза распахнуты, а взгляд устремлен в никуда. Юра выглядел усталым и подавленным.

– Что-то случилось?

– Нет, все хорошо. Просто устал.

– Ты написал что-нибудь? Можно послушать? – аккуратно спросив, Володя подошел к нему и опустился на пол.

– Нет и нет, – пробормотал Юра, не поднимая головы.

– Но мне показалось, что в выходные ты поработал очень продуктивно.

– Не пишется, – ответил Юра, подставляя губы для поцелуя. – Два дня пытался написать что-то цельное и вразумительное, но ничего не вышло.

– Почему же так?

– Акклиматизация, видимо. – Он пожал плечами и взглянул на него полными грусти глазами.

Володя вздохнул, погладил его по голове, коснулся губами волос, прошептал в них:

– Юрочка, ну что с тобой такое?

– Сам не знаю. Не могу заставить себя сесть за инструмент, постоянно отвлекаюсь, а когда хожу вокруг него, что-то наигрываю, но все не так.

– Что мне сделать? Как тебе помочь?

– Никак. Ты вообще тут ни при чем. Мне до сих пор не выслали сценарий. Как получу его – дело пойдет. Просто мне очень непривычно, что вообще нет идей. От этого как-то тревожно – не творческий кризис ли это?

Володя представлял, что такое «творческий кризис», но понятия не имел, от чего он начинается и как проявляется. Но попытался утешить Юру:

– Не будь пессимистом – почему сразу кризис? Без сценария у тебя просто отсутствует постановка задачи, правильно ведь?

– Да-а… – задумчиво протянул Юра и уже веселее добавил: – А ведь ты прав! Все-таки так здорово, что ты интересуешься моей работой. То подскажешь что-нибудь, то просто выслушаешь. Это так приятно.

– А мне будет приятно, если ты помоешь посуду и почистишь лук.

Юра недовольно замычал, но все-таки встал с дивана и поплелся помогать.

Следующим вечером Володя снова вернулся поздно. Приготовился увидеть тот же бардак, что вчера, и услышать ту же тишину, но отворил дверь, и на него обрушилась музыка. Володя не поверил своим ушам – это была не запись. Юра играл! Тугой узел, что все эти дни скручивался в груди, ослаб, и стало так радостно, что Володя начал подпевать незнакомой мелодии, ни разу не попав в такт. Он не тревожил Юру до самой ночи, боялся спугнуть его вдохновение. Учил в одиночестве немецкий, но мыслями постоянно возвращался к Юре.

Ближе к полуночи музыка затихла, и на лестнице послышались торопливые шаги.

– Я получил сценарий! – увидев Володю, воскликнул Юра и заключил его в объятия.

– Вот видишь, – ответил тот, – а ты говоришь: «Кризис-кризис». Сыграй, что написал.

– Пошли, – позвал Юра и вбежал по лестнице на второй этаж.

Володя поднялся следом. В нос ударил запах табака.

– Ты что, опять курил? – Он не смог промолчать. – Еще и в доме! Юра, я ненавижу эту вонь! У меня тут же начинает болеть голова.

– Но ты сам сказал, что это моя комната и я могу делать здесь все, что захочу, – нахмурился Юра.

– Не в этом дело. Дело в твоем здоровье. Так и до рака недолго.

Тот отмахнулся:

– Да ну, перестань. Я курю раз в сто лет – так, балуюсь. У меня нет привычки.

– Тогда тем более! Раз привычки у тебя нет, я запрещаю тебе курить, тем более в доме. Иначе… – произнес он и задумался: а что иначе? Юра же не ребенок, чтобы ставить ему ультиматумы или стыдить за курение, как в «Ласточке». – Без «иначе», я просто по-человечески прошу тебя: пожалуйста, не кури больше.

– Ну ладно-ладно, – бросил Юра, подошел к пианино и, не садясь, наиграл стремительную мелодию.

Володя не понял, какое отношение к «Мастеру и Маргарите» может иметь столь легкомысленная музыка, но Юру, разумеется, похвалил.

И этот день стал единственным, когда Володя слышал его игру. Юра больше не притрагивался к пианино и проводил вечера в кабинете в полной тишине. Даже записи не ставил. Эта тишина наполняла душу Володи тревогой. Он старался не давить на Юру, но, каждый раз возвращаясь с работы, с замиранием сердца отворял двери дома и прислушивался – вдруг зазвучит музыка?

Она зазвучала в последний рабочий день перед майскими праздниками. Правда, снова запись. Но Володя порадовался и такой мелочи – может, все же есть какие-то подвижки?

Юра сидел за инструментом с книгой в руках, но крышка пианино была закрыта.

– Над чем сегодня работал? – привычно спросил Володя. – Что-нибудь написал?

– Я перечитал сценарий вдоль и поперек, но все еще не понимаю, как должна звучать постановка, – ответил тот. – Казалось бы, сам Булгаков указал это в романе. Например, вот фамилии у героев как у композиторов: Стравинский, Римский – очевидно, что Римский-Корсаков, – и, конечно, Берлиоз.

– И что же за музыку зашифровал Булгаков? – с любопытством спросил Володя. Он подтащил к пианино кресло и уселся в него, всем своим видом показывая, что готов внимательно слушать.

– С Берлиоза все начинается, он как ключ ко всему. У него есть «Фантастическая симфония», вот послушай, что сам Берлиоз писал про нее. – Юра открыл книгу и зачитал страницу, заложенную закладкой: – «Молодой музыкант с болезненной чувствительностью и горячим воображением отравляется опиумом в припадке любовного отчаяния. Наркотическая доза, слишком слабая для того, чтобы вызвать его смерть, погружает его в тяжелый сон, сопровождаемый странными видениями, во время которого его ощущения, чувства и воспоминания претворяются в его больном мозгу в музыкальные мысли и образы. Сама же любимая женщина становится для него мелодией и как бы навязчивой идеей, которую он находит и слышит повсюду»[6]6
  Цитата из программы «Фантастической симфонии» Гектора Берлиоза (Symphonie fantastique, Op. 14).


[Закрыть]. – Юра отложил книгу, повернулся к Володе и добавил уже от себя: – Казалось бы, что тут думать, правда? Но это слишком просто. Слишком на поверхности. Тем более какие, к черту, будни Москвы под Берлиоза? Нет, тут должно быть что-то еще. Что-то более сложное.

Володя взял его руку в свою, посмотрел в глаза и начал, осторожно подбирая слова:

– Ты очень интересно рассказываешь. Здорово, что так глубоко разбираешь материал, но ты только думаешь и ничего не пишешь. А твоя работа – писать, без этого ведь теряется навык, так?

Но Юра его будто не слышал, спрашивая скорее воздух, чем Володю:

– Как должна звучать повседневная Москва? Или, точнее, как передать Москву тридцатых немцам? Может быть, Утесов? Как у него было: «Я могу под окнами мечтать, я могу, как книги, их читать…»[7]7
  Текст песни «Московские окна» композитора Тихона Хренникова на стихи Михаила Матусовского.


[Закрыть] И плевать, что написана в шестидесятых, она отражает настроение! – Его глаза загорелись искорками интереса, щеки залились нездоровым румянцем, Юра заерзал на стуле и вдруг воскликнул: – Володя, надо срочно купить Утесова. Отвези меня в Харьков! Я бы сам съездил, но выпил. – Он кивнул на полупустой стакан, стоящий на пианино.

Володя вздохнул.

– Юра, подожди, успокойся. Не надо никуда ездить. Я скачаю тебе Утесова.

– Спиратишь? Ты что, это же воровство!

– Я куплю в интернете, – не зная, как это сделать и можно ли сделать вообще, пообещал Володя. – В крайнем случае куплю завтра диск. Только не надо никуда бежать прямо сейчас, хорошо? Тем более уже вечер, ты не успеешь к закрытию магазинов.

– А, да. Да, верно. Жаль.

– Ты лучше запиши, что придумал. Сыграй что-нибудь из того же Берлиоза, но не размышляй, а сыграй, ладно?

– Ладно, – сдался Юра, кажется, успокоившись.

Оставив его наедине со своими мыслями, Володя отправился заниматься немецким. Но сосредоточиться не получалось: вместо того чтобы учить новые слова, он то и дело отвлекался на мысли о Юре. Он уже который день ничего не пишет, придумывает сам себе отговорки, занимается чем угодно, но только не сочинительством. У него резко меняется настроение, появляются какие-то маниакальные идеи. И сценарий уже неделю назад прислали, а он никак не сядет за работу. К тому же Юра слишком часто пьет, да еще и в одиночестве. Неужели это действительно творческий кризис?

Размышляя, как можно ему помочь, Володя бросил немецкий и отправился в кровать, Юра присоединился к нему через полчаса. Обняв его, Володя задумчиво пробормотал:

– А помнишь, рассказывая о Йонасе, ты говорил, что твоя музыка бессмысленна, потому что не настолько великая, чтобы остаться в истории?

– Ну? – буркнул Юра ему в шею.

– Я считаю, что это не так. Я считаю, что она достойна того, чтобы о ней помнили будущие поколения, – сказал Володя, но в ответ услышал лишь какой-то невнятный звук. – От твоего фырканья мое мнение не изменится. Юр, чтобы стать великой, музыка должна быть написана. Я понимаю, что пока сложно, но ты хотя бы пробуй, просто попытайся что-нибудь сочинить. Хотя бы просто сиди за открытым пианино, а не используй его как барную стойку.

– Ну что мне прямо сейчас идти? Я устал…

– Не сейчас, конечно. Завтра. Завтра попробуешь?

– Не знаю… – Юра отвернулся от него.

Володя посмотрел на его затылок, на разбросанные по подушке чуть отросшие волосы, которые, и без того непослушные, теперь вились. Отчего-то Володе стало так его жаль, что стиснуло горло.

– Юра, – печально прошептал он, – а тебе поможет, если сделать что-нибудь с пианино? Ты сам говорил, что оно фальшивит и плохо звучит. Возможно, из-за этого так сложно сесть за него?

– Возможно, – тут же отозвался Юра. – Надо бы вызвать профессиональных настройщиков. Я пытался сделать что-нибудь со звуком, но у меня ничего не получилось.

– Да, давай вызовем, пусть посмотрят. Только завтра, как назло, начинаются праздники, никто и не будет работать.

– Ну не завтра, так позже, время еще терпит.

Володя уже начинал проваливаться в сон, потому что заранее выпил снотворное. Последние пару недель засыпать без него не выходило.

– Володь? – вдруг прозвучал шепот в тишине комнаты.

– М? – промычал тот сквозь сон.

– Мне так надоело сидеть дома, – пожаловался Юра, прижимаясь к нему со спины. – Поехали завтра гулять по Харькову?

Володя так хотел провести праздники дома, хорошенько отоспаться, закончить уборку в саду и вычесать Герду. Да и гостиная покрылась пылью и тоже требовала внимания. Но Юра и правда уже больше недели коротал дни дома, не гулял даже в окрестностях «Ласточкиного гнезда».

– Поехали, – ответил Володя, вздохнув. Юра будто в благодарность прижался еще крепче.

«Надо позвонить Ирине с Женей, – решил Володя, засыпая, – хоть ненадолго сменить обстановку».

* * *

В город поехали утром. Володя минут десять прождал Юру в прихожей, возмущаясь, сколько можно наряжаться для банальной прогулки. А когда тот вышел, он не смог сдержаться и закатил глаза.

– Помнишь, ты спрашивал, почему люди сразу видят в тебе гея?

– Что со мной опять не так? – Юра с искренним недоумением уставился на него.

– Брюки, Юра, светлые брюки в обтяжку. Ты в них будто голый.

– Я думал, тебе понравится…

– Лично мне нравится. Особенно когда ты вообще без них, но мое мнение здесь ни при чем. – Видя его сердито поджатые губы, Володя смягчил тон: – Лучше переодеться в джинсы. Так будет и спокойнее, и теплее.

Юра нахмурился, скептически оглядел себя в зеркале и угрюмо побрел переодеваться.

После обеда они неспешно возвращались к машине, планируя еще прогуляться по Свердлова до набережной. Уже подходя к историческому музею, Володя заметил на другой стороне улицы вывеску «Музыкальные инструменты».

– Не хочешь зайти? – предложил он Юре.

– Да нет, зачем? – Тот пожал плечами.

– Вдруг там есть настройщики? – предположил Володя и не смог сдержать хитрой улыбки – в голове возникла идея. – Как думаешь, если специалисты не смогут настроить пианино, может, мне стоит его продать и купить себе новое? – Зная отчаянное желание Юры быть финансово независимым, он специально выделил слово «себе».

– Хороший инструмент стоит хороших денег, а если только для интерьера, то лучше оставь старое.

– Не только для интерьера, оно и тебе нужно. Ты же не в последний раз приехал ко мне, правда?

– Да, но мне сгодится и нынешнее пианино. Уверен: после настройки оно зазвучит гораздо лучше, – упрямился Юра.

Володя повел его к светофору, чтобы перейти улицу. Юра шел рядом, продолжая убеждать Володю в том, что настройка поможет, а перед самым входом выдал главный аргумент:

– Увидишь цены – быстро передумаешь покупать новое.

И они вошли внутрь.

Магазин занимал два этажа: на первом стояло с десяток пианино и висело множество гитар, а на втором Володя заметил барабанные установки, какую-то электронику и светоаппаратуру. Внутри было немноголюдно, продавцы скучали и, едва завидев Юру с Володей, разом набросились на них:

– Подсказать что-нибудь?

– Вам какое: ученическое или профессиональное?

– Для себя смотрите?

– Нам вообще нужно узнать насчет настройки пианино, – ответил Юра всем сразу. – Настраиваете?

– Да. Пожалуйста, следуйте за мной, – пригласила девушка.

Юра было пустился за ней, но Володя остановил его:

– Давай бумажками я займусь сам, а ты пока походи тут, осмотрись. Вдруг вспомнишь, что еще надо докупить в кабинет? Провода какие-нибудь или… Во – Утесова!

Юра кивнул и в сопровождении продавца пошел гулять по магазину, о чем-то с ним переговариваясь.

Оставшись один на один с девушкой-консультантом, Володя попросил:

– Не могли бы вы показать молодому человеку профессиональные пианино? Мы с друзьями хотим сделать ему подарок, и это должен быть сюрприз, а без него нам не выбрать.

– Да, конечно, – кивнув, улыбнулась продавец. – Ценовая категория?..

– Нас с друзьями много, так что… главное, чтобы инструмент был действительно хороший. И, пожалуйста, будьте понастойчивее.