Текст книги "О чем молчит ласточка"

Глава 13
В шаге от одиночества

Утром чудовищно болела голова. Едва разлепив глаза, Володя принялся усиленно вспоминать, что было вчера: клуб, друзей Юры, взбесившего до белого каления Йонаса. Володя даже засомневался, точно ли ему не врезал. Точно удержался? Точно – он даже осмотрел костяшки на предмет ссадин. Похвалив себя за выдержку, Володя было убедился, что ничего плохого не сделал, и успокоился. Но тут же вспомнил разговор на улице, свое дурацкое «Ты мой?» и обещание Юры разобраться во всем завтра. Завтра наступило, но возвращаться к разговору не хотелось.

Юры в постели не оказалось. Володя прислушался – с первого этажа доносились звуки фортепиано. Он попытался уснуть, но воспоминания снова ворвались в похмельную голову. Усугубленные мигренью мрачные мысли стали еще более жестокими и пугающими. Хотелось спрятаться от них, на что-то отвлечься, поэтому Володя все же встал с кровати.

Вопреки ожиданиям, Юра вел себя как обычно: не сторонился его, не косился, не осторожничал. Казалось, будто вчерашнего дня не существовало, и Володя был благодарен Юре за это ощущение.

После завтрака Володя выпил аспирин и средство от похмелья, которое не особо помогло. Юра предложил остаться дома, чтобы тот еще поспал и пришел в себя.

– Завтра мой последний день здесь, а я так и не видел Берлина, – заметил Володя. – Поехали гулять, пока светло, а вечером зайдем в какой-нибудь бар – выпью пива и очухаюсь. Тоже мне турист – был в Германии, а немецкого пива даже не попробовал.

– Договорились, только в бар я тебя отвезу сразу, – строго сказал Юра. – Ходить будем много, тебе полумертвому не осилить.

Володя не любил крепкий алкоголь и сегодня утром вспомнил почему. А пиво не любил и подавно. Он его просто не понимал: горькая, дурно пахнущая водичка – ни освежиться, ни насладиться вкусом, только голова тяжелеет.

– Эх, жаль, что сейчас зима, – сказал Юра, заходя в бар на окраине Берлина. – Летом приедешь, пойдем в биргартен – там столики в саду под открытым небом. Красота.

– Мне и здесь хорошо, – ответил Володя, обводя взглядом небольшое, переполненное народом, но уютное помещение со сводчатым потолком.

– Так, судя по твоим рассказам, лагер ты не любишь, – протянул Юра, изучая меню.

И, ни о чем не спрашивая Володю – все равно не разбирается, – сделал заказ. С легкой бравадой в голосе заявил, что раз он за рулем, то себе возьмет безалкогольное.

Пить пиво с Юрой оказалось неожиданно сытно. Володя рассчитывал, что они зайдут на полчаса, выпьют по бокалу и двинутся дальше, но не тут-то было. Помимо пива, на столе оказались какие-то соленые кренделя, две огромные порции колбасок и гора квашеной капусты. Все это выглядело неаппетитно: бублик черствый, колбаски – слишком жирные, а капуста – будто уже пережеванная кем-то. Но на деле каждое блюдо оказалось невероятно вкусным. Пиво с очень густой пеной было до того плотным, что Володе казалось, будто он его не пьет, а ест. Под Юриным довольным взглядом Володя наслаждался каждым кусочком и глотком и не заметил, как стол опустел, а в голове – просветлело.

Маршрут Юра запланировал действительно длинный. Неизвестно, сколько километров они прошли, но увидеть и сфотографировать успели многое: здания музеев, соборы и площади, бундестаг и Бранденбургские ворота. Правда, внутрь ни одной из достопримечательностей заглянуть не успели.

В самом центре Берлина Володе очень понравилось. Его, тесно связанного с архитектурой, не мог оставить равнодушным немецкий классицизм. Но общее впечатление осталось не самым приятным: Берлин – серый, чопорный, помпезный город с каменным телом и холодной душой. Но вот Юра – другое дело, Юра – украшение. Он, словно магнит, весь день притягивал к себе Володин взгляд.

Когда стемнело, улицы вспыхнули фонарями и огнями рождественской иллюминации. Берлин стал немножко добрее и теплее, а Юра с Володей окончательно устали и замерзли. А их ведь еще ждал такой же долгий путь к машине.

– Тут неподалеку наш комьюнити-центр, пара кварталов всего. Пойдем погреемся там, отдохнем, чаю попьем, – предложил Юра, шмыгая носом.

– Что за комьюнити-центр? – уточнил Володя. – Чье комьюнити – музыкантов?

– Нет, не музыкантов, – снисходительно улыбнулся Юра. – Хотя музыканты в нем тоже состоят.

– А… понял. Ну пойдем – покажешь.

Комьюнити-центр располагался в обычном жилом доме. Володя ожидал, что вход в него будет спрятан в подворотне, но нет. Внутрь прямо с улицы вела самая обычная дверь, возле которой висели плакаты: ничего провокационного – только улыбающиеся люди и радужный флаг. Слегка пахло краской. Под окнами несколько девушек тщетно пытались отмыть свежие граффити.

– Что там было написано? – спросил Володя, когда они оказались в вестибюле.

– «Педики», – равнодушно ответил Юра, снимая пальто.

– То есть всякие уроды знают, что здесь находится?

– Да. – Юра пожал плечами и протянул Володе вешалку. – Но волноваться не нужно: полиция нас защищает.

Внутри комьюнити-центр выглядел таким же заурядным, как и снаружи. В холле со светлыми стенами, сплошь покрытыми плакатами, располагалось несколько диванчиков, столики и множество дверей. Странно, но центр не производил впечатления неприветливого общественного места, здесь царила дружелюбная, даже домашняя атмосфера. Людей было немало, некоторые – обычные, как Володя, некоторые – яркие, как Юра. И девочки, и мальчики, и трансгендеры.

Усадив Володю на диван у прохода, Юра отправился за чаем. Он остановился возле какого-то парня и что-то сказал ему на немецком, потом поговорил с какой-то женщиной. Не отводя от него влюбленного взгляда, Володя прислушивался к немецкому в Юрином исполнении. Тот говорил на нем и раньше, но слишком мало – произнес буквально пару слов у билетной кассы или в магазине, а вчера в шумном клубе Володя почти ничего не смог разобрать. Но здесь он прекрасно слышал его голос – разговор выдался достаточно длинным.

«С чего вообще люди взяли, что немецкий – грубый язык?» – подумал Володя, начисто игнорируя весьма резкие говоры, звучащие вокруг него.

И снова, всего за один этот день, он умудрился узнать о Юре еще что-то новое. Внимательно глядя и слушая, Володя пытался понять, не показалось ли ему, будто Юра менялся при общении с другими. И правда – менялся. С Володей он говорил вкрадчиво и негромко, сопровождая слова лукавыми взглядами. Но на людях магия исчезала: Юра становился серьезным, а иногда – высокомерным. Его природная мягкость и чувственность проявлялись исключительно редко и ненадолго, так что все это открывалось только для Володи и принадлежало только ему.

Вернувшись с двумя дымящимися стаканчиками, Юра уселся рядом. Поставил чай на столик, и только сейчас Володя заметил, что на нем лежало множество листовок на разных языках, в том числе и на русском. Он взял одну из них, намереваясь прочесть, но отвлекся – хлопнула дверь, и на пороге показался Йонас.

– Да ты издеваешься!.. – возмутился Володя.

– Эм… – Юра растерялся. – Вообще-то его здесь быть не должно.

– Тогда что он тут делает? – приглушенно спросил Володя. Он бы выразился куда громче и грязнее, если бы не похмелье, из-за которого весь день был вялым.

– Йонас – директор комьюнити-центра, но обычно в это время его здесь нет, – вздохнул Юра. – Только не злись, ладно?

Не успел Володя ответить, как Йонас подошел к ним и с улыбкой протянул руку сначала Володе, затем – Юре. Стараясь не показывать своего раздражения, Володя пожал ее. И Йонас без лишних разговоров ушел. Такое поведение Володю устроило, он даже расслабился.

– И часто ты сюда ходишь? – спросил он, осторожно отпивая горячий ароматный чай.

– Раньше – да, но теперь захожу раз в год. – Юра пожал плечами и, покосившись на Володю, добавил: – И не ради Йонаса. Тут, кроме него, много замечательных людей.

– Тоже бывшие? – спросил Володя. Вообще-то он пошутил, но прозвучало серьезно.

– Перестань, – сердито буркнул Юра.

– И чем этот… Йонас тут занимается?

– Вообще он состоит в Социал-демократической партии Германии и борется за наши права.

– За какие права? У вас и так все есть, вы полностью легализованы.

– Если под «легализованы» ты подразумеваешь, что нас не бьют на улицах безнаказанно, то да. Но у однополых пар нет таких же прав, как у… – Юра изобразил пальцами кавычки, – «натуралов». Поэтому наши активисты сейчас борются за легализацию однополых браков.

– Зачем? – спросил Володя, на самом деле особо не интересуясь.

– Брак дает права. Например, право на посещение в больнице как родственника, право на льготы на налоги, на усыновление детей, особенно важно – собственных, общие банковские счета. Что там еще? А, да. Право не свидетельствовать друг против друга в суде. Ну и так далее.

– Ясно, – кивнул Володя и посмотрел на часы. Он согрелся, но еще недостаточно отдохнул, и Юра явно тоже. Взяв в руку листовку, спросил: – А чем занимается этот центр? Кроме борьбы за права.

– Много чем. – Юра пожал плечами. – В первую очередь он существует для объединения людей. Чтобы помогать с юридическими, медицинскими и психологическими проблемами. – Володя ощутил его беглый взгляд на своем лице. А Юра продолжил: – И не только геям, но и их семьям и близким. И не только гражданам Германии, но и их партнерам из других стран… – Юра прямо посмотрел ему в глаза. – Или просто иностранцам, которых преследуют на родине. Во многих странах до сих пор гомосексуалов сажают, кастрируют или вообще казнят. Нужно помочь им уехать оттуда и предоставить убежище в Европе.

– Да уж… – Володя поежился. Ему вспомнился психиатр, который работал с ним в юности. – В Германии жить хорошо.

– Я бы сказал, в Германии жить можно, – Юра подчеркнул последнее слово, – но здесь есть свои проблемы.

– С какими сталкивался ты? – обеспокоенно спросил Володя.

– Я? Да в общем-то ни с какими. Но многие жаловались на медработников, например. Врачи не могут отказать в лечении потому, что ты гей, но гомофобы есть везде. Так вот, такие доктора мимикой, или тоном, или «случайными» фразами дают понять, что ты им противен. Бывают и те, кто откровенно хамит, не воспринимает проблемы всерьез или – того хуже – винит во всем твой «аморальный» образ жизни.

– Хм, – протянул Володя, поглядывая на стоящего рядом трансгендера и вспоминая Анну – если геям сложно, то им как?

Юра же покосился на дверь одного из кабинетов и рассеянно продолжил:

– В комьюнити-центре не только свои врачи, но еще список больниц и контакты отдельных докторов, которые дружественны к геям и не будут считать тебя человеком второго сорта.

– Ясно, – протянул Володя, глядя на Юру – тот вертел в руках пустой стаканчик и постоянно косился на часы, будто кого-то ждал. Они уже допили чай и достаточно отдохнули, можно было уходить, но Юра словно тянул время. – Может, пойдем? – спросил Володя.

Тот покачал головой и смущенно улыбнулся:

– Я опять надел твой носок и натер ногу. Давай посидим еще чуть-чуть?

– Раз тут есть врачи, попроси у них пластырь, – хмыкнул Володя. – Что толку сидеть? За пять минут мозоль не заживет.

Юра не ответил, лишь поджал губы и молча смял в руке бумажный стаканчик. Володе показалось, что он занервничал.

Они просидели в молчании еще минут пять, и Володя не выдержал, прямо спросил:

– Кого ты ждешь?

– Хочу познакомить тебя с одним очень хорошим человеком, – признался Юра.

– С кем? – Володя напрягся.

– С моим другом.

– Юр, скажи честно, ты это подстроил?

– Ну разве что самую малость. – Он смущенно улыбнулся. – А вот и она.

По коридору шла рыжеволосая женщина лет сорока. Приятная, с добрыми глазами – одним своим видом она располагала к себе. Юра поднялся с дивана и окликнул ее. Она подошла, перекинулась с ним парой слов, пожала Володе руку и по-английски представилась:

– Добро пожаловать в наш центр. Мы всегда рады новым лицам. – Она тряхнула медными волосами. – Меня зовут Ангела, я психоаналитик.

– Ага, – только и произнес Володя.

Он замер на несколько секунд, осознавая происходящее, и разразился издевательским смехом. Сквозь похмельную вялость рвалась злость, но Володя опасался открывать рот – знал, что если начнет высказывать Юре, что думает по поводу его манипуляций, то уже не остановится и сорвется на крик. Тот это, видимо, понял и затараторил без остановки, не давая Володе вставить и слова:

– Володя, я знаю, что ты злишься. На твоем месте я бы вообще взбесился, но выслушай меня, пожалуйста. Ангела очень опытный врач. Помнишь, я говорил о предвзятом отношении к геям? Так вот, она не такая. Я ничего не хочу, не прошу и ни на чем не настаиваю. Я просто познакомил тебя с ней. Ты знаешь ее имя, она – твое. И все.

Володя молча покачал головой, надел пальто и быстрым шагом направился к выходу. Юра бросился за ним.

В машине Юра взял Володю за руку и, с мольбой глядя в глаза, произнес:

– Прости, я был неправ. Я должен был сказать тебе, куда мы идем и зачем.

– Поехали домой, – только и ответил Володя.

– Ты простишь меня?

– Если я скажу «да», ты будешь доволен? – спросил Володя. Видя, как Юра стушевался, он отрезал, даже не пытаясь казаться искренним: – Тогда да.

– Ладно, – неуверенно пробормотал Юра. – Дома поговорим.

Уж чего-чего, а говорить Володе не хотелось. Чувства, что он испытал за последние полчаса, были подобны падению метеорита – сначала злостью полыхали в груди, потом рухнули на плечи тяжелым камнем обиды. Он часто испытывал и злость, и разочарование, и досаду, даже агрессию, но обиды не чувствовал уже много лет. Даже забыл, до чего болезненное это ощущение.

Они доехали до дома, в полном молчании переоделись. Володя, не зная, чем себя занять, сел на диван.

– Ты чего-нибудь хочешь? – осторожно спросил Юра, зайдя в гостиную. – В смысле, вообще все что угодно: поесть, попить, наорать на меня?..

Володя молчал. С трудом пожал ноющими под тяжестью обиды плечами и, отвернувшись от Юры, уставился в окно.

– Ну не молчи! – продолжал донимать его Юра – в его голосе отчетливо слышалось отчаяние.

Володя тяжело вздохнул и устало произнес:

– Что мне сказать?

– Что мне сделать, чтобы все стало как раньше?

– Мне надо поработать, Юр.

– Ты шутишь? – Тот не поверил, но, поймав на себе серьезный взгляд, прошептал: – Ладно, как скажешь.

Володя соврал. Он не собирался работать, ему просто хотелось побыть одному. В кабинете он сел за стол с компьютером и не стал его включать. Вгляделся в отражение в темном экране – неужели он похож на ненормального? На усталого, разочарованного, слабого – может быть, но точно не на ненормального. А с другой стороны – едва они стали парой, как Юра тут же захотел отправить его к врачу. Зачем? Неужели Володя кажется Юре психом? Но что тот еще должен был подумать, когда узнал столько подробностей его жизни? И про его тягу к самоистязанию, и про панические атаки, и про зависимость от снотворного. Еще и та вчерашняя пьяная сцена ревности…

Володя поставил локти на стол и, сняв очки, спрятал лицо в ладонях. За спиной послышался шорох. Юра неуверенно постучал в дверь собственного кабинета, тихо подошел, обнял Володю со спины и зашептал в шею:

– Прости, прости меня. Я не собирался копаться в твоей голове. И Ангелу не просил. И не стал бы просить!

– А что я должен думать, Юра?

Он судорожно вздохнул, коснулся губами Володиной щеки и затараторил:

– Ты обещал расстаться с Игорем навсегда, так? Я уверен, ты сдержишь свое обещание. Но я понимаю: порвав с ним, ты лишишься врача, который выписывал тебе рецепты. Помнишь, я говорил о списке гей-френдли докторов? Такие списки есть по всему миру. Если захочешь, Ангела найдет хорошего специалиста в Харькове и перенаправит тебя к нему. А еще ты можешь общаться с ней по скайпу…

Володя не нашел что ответить. В чем-то Юра был прав. В конце концов, предложи он познакомить его с психоаналитиком, разве Володя согласился бы? Вряд ли.

Повисла напряженная тишина. Юра прижался носом к уху Володи и снова заговорил. Слова перебивал шум его дыхания:

– Позвони ей как-нибудь потом – когда сам захочешь. Или вообще никогда. Это только твое решение. Я хотел просто вас познакомить. Только это и больше ничего!

– Правда? – Володя развернулся к нему, посмотрел в испуганное лицо.

– Да! Я, конечно, тот еще идиот. Когда планировал вашу встречу, даже представить не мог, как жутко это будет выглядеть со стороны.

Продолжая сидеть в кресле, Володя уткнулся лбом в его живот и с явным облегчением выдохнул. Но снова ничего не ответил.

Юра обнял его за плечи, стал поглаживать волосы и печально прошептал:

– Не могу не думать о том, что скоро ты уедешь. И мне ужасно хочется сделать так, чтобы там, в Харькове, ты ощущал мое присутствие. Поэтому я подумал о психоаналитике, чтобы ты мог делиться с ним переживаниями. – Юра замолчал на секунду и неуверенно хмыкнул: – Но, как видишь, Остапа понесло.

На сердце полегчало. Все нормально – Юра не считал его психом, он просто беспокоился и пусть нелепо, но искренне хотел помочь ему справиться с неминуемым одиночеством.

Володя поднял голову. Взглянул снизу вверх и, прочитав на Юрином лице тревогу и грусть, устало закрыл глаза. Тот тяжело вздохнул, погладил его лоб, брови и веки. Этот неловкий порыв нежности окончательно растопил сердце, и Володя глухо произнес, прижимаясь губами к Юриному животу:

– Но я буду ощущать твое присутствие, а ты – мое. Скайп и аська ведь никуда не денутся.

– Но человек рядом… – неуверенно прошептал Юра, так и не закончив свою мысль.

– О, если ты имеешь в виду женщину, которая будет болтать со мной, то для этого у меня есть Маша… – невесело хмыкнул Володя.

* * *

Обычно в Юрином доме всегда звучала музыка. Он либо играл сам, либо ставил пластинки или диски. Наверняка, даже когда они спали, на кухне шуршало радио. У Володи сложилось впечатление, что тишине здесь просто не место. Но сегодня, в их последний день вдвоем, дом погрузился в безмолвие.

Володя проснулся один. Он ожидал услышать фортепиано, но по обоим этажам разносился лишь один звук – монотонный стук стрелок часов.

Юра сидел на кухне и, кутаясь в белый махровый халат, задумчиво дымил сигаретой.

– Доброе утро, – поздоровался Володя и сказал с укоризной: – Ты же знаешь, я не люблю, когда ты куришь.

Юра поднял на него взгляд и улыбнулся.

– Привет. Все-все, больше не буду. Не ожидал, что ты проснешься так рано. – Он затушил сигарету и потянулся за поцелуем.

– Пепельница, – буркнул Володя. – Еще и на голодный желудок небось.

– Да ел я, ел. И тебе приготовил. Вот. – Юра поставил на стол тарелку с бутербродами. – Садись.

– Ну что, последний день… – констатировал Володя – улыбка сошла с Юриного лица. – Что будем делать?

– Как насчет сдать билет?

– Юра, я очень хочу остаться, но работа… С февраля стартует очень крупный проект, и от его успеха зависит репутация компании.

– Значит, мы никуда не пойдем, на весь день останемся дома. Только мы – и никого больше. – Перегнувшись через стол, Юра взял его за руку. Улыбнулся, но вместо улыбки получилась какая-то гримаса.

– Согласен, – только и ответил Володя, сжимая его пальцы.

Лучше бы они всю неделю провели вдвоем, ведь, как только они оказывались среди других людей, их отношения если не давали трещину, то уж точно пошатывались.

Будто прочитав его мысли, Юра сказал:

– Так жалко времени, потраченного на клуб. Вернуть бы тот вечер и никуда не ходить.

– Ну, – Володя скептически сощурился, – зато я узнал, что представляет собой твое окружение.

– Не обобщай. – Юра покачал головой и налил себе кофе. – С ними мы встречаемся редко, а мое окружение – музыканты.

– И именно с ними я не познакомился. Очень жаль.

– Ничего, как-нибудь познакомлю, – пообещал Юра.

– А они знают, что ты гей?

– Вообще я не скрываю свою ориентацию, но и не демонстрирую ее. Если спросят – отвечу честно. Правда, лезть в личную жизнь у нас как-то не принято. Но некоторые знают.

– И как они узнали? – Володя допил кофе и отправился помыть чашку.

– Давным-давно, когда собирались на вечеринку, я сказал, что приду со своим парнем. И все. – Юра тоже поднялся, подошел к Володе, передал ему грязную посуду и, строго посмотрев, добавил: – Только давай без этих «опять он», ладно?

– Хочешь сказать, этот твой х… Йонас трется и с ними?

В ответ Юра пожал плечами.

Когда Володя закончил уборку, они, не сговариваясь, пошли в кабинет. Юра поставил пластинку с классикой. Музыка казалась смутно знакомой, но Володя не смог бы назвать композитора, а тем более – произведение. Впрочем, он даже не старался вспомнить – думал совсем о другом.

– Юр, тебе не кажется странным, что Йонас везде?

– Это не странность, а закономерность, – ответил тот, садясь рядом на диван. Откинулся на спинку и, глядя Володе в глаза, объяснил: – За шесть лет отношений у нас, конечно, появились общие друзья. Он успел познакомиться со всеми моими, а я – с его. Йонас очень общительный, он… – Юра задумался. – Не помню слова… Вклинился? Внедрился? Влился в нашу компанию. Ну и знаешь, как бывает: после расставания друзья-то никуда не деваются. Поэтому тебе кажется, что он везде.

– Да, – задумчиво протянул Володя, – не поспоришь, за шесть лет многое может произойти.

– Да, многое. Мы сто раз расходились и сходились, ссорились и мирились. И, кстати, это вовсе не значит, что я был у него один. И тем более не значит, что он был один у меня. – Юра положил голову Володе на плечо. – Я ведь плохой человек, понимаешь? Я эгоистичный, капризный, помешанный, зацикленный на творчестве, со мной тяжело и скучно…

Из всего сказанного Володя зацепился за одну-единственную фразу. «Не значит, что он был у меня один». Они изменяли друг другу! Юра изменял! Он был с кем-то другим, спал с кем-то другим, когда Йонас – как бы Володя ни ненавидел его, – Юрин парень, ждал его дома. Все это делал он, тот самый Юра! Тот самый парнишка из «Ласточки», талантливый и хулиганистый, чьи щеки заливались краской, когда Володя касался его руки. Тот, кто плакал под ивой в ночь их расставания, совсем не похожую на этот их последний день. Тот, кто писал ему пылкие, полные любви и тоски письма, высылал брошюры и фотографии, будто безмолвно крича: «Не бойся быть собой, помни меня, люби меня!» Тот Юра, что до сих пор снился ему.

Осознание этого толкнуло бы Володю в пропасть разочарования. Толкнуло «бы» – если бы не одно но. Юра произнес это так грустно и искренне, что стало понятно: он жалел о своих поступках.

– Я не хочу осуждать вас. – Последнее слово далось Володе с трудом, встав костью поперек горла – он не произнес, а выплюнул его. – Юра, пусть вам и было тяжело вместе, но раз уж ты выбрал человека, то он должен быть единственным. Либо оставайся верным до конца, либо расстанься с ним. Иначе какой смысл вообще состоять в отношениях?

– Смысл такой же, как если бы у нас никого не было. Такая у нас получилась «любовь». Мы были моложе и проще.

Юра обнял его за талию и прижался щекой к шее. Вдыхая запах его волос, Володя закрыл глаза. Ему было одновременно хорошо и больно. Но из-за чего именно больно, не мог понять. Из-за неизбежного расставания? Из-за Юриного прошлого и своего прошлого? Из-за того, что слова о Йонасе внезапно натолкнули на воспоминания об Игоре, о его изменах?

Все это было неправильно. Всего того, что случилось с Юрой и Володей за двадцать лет разлуки, не должно было произойти. Знай тогда Володя, как повернется его жизнь, многое сделал бы по-другому. Но сделанного не воротишь. О прошлом можно жалеть, но незачем его бояться. Именно будущее пугало по-настоящему – своей неизвестностью.

– Юр, – шепнул Володя ему в макушку, – а что будет с нами? Что дальше?

– Самолет. Интернет. Весна, – перечислил тот. – А летом мы вместе поедем в Баварию. Ведь поедем, правда?

Он оторвался от груди Володи, приподнялся. Тот посмотрел в полные надежды глаза и нахмурился.

– Я не могу столько ждать.

– Как будто у тебя есть выбор, – грустно хмыкнул Юра.

– Конечно, есть! Мы, блин, взрослые люди! Неужели не решим банальную задачу встретиться раньше? Приезжай ко мне. Разбирайся с заказами и приезжай, как только сможешь.

На смену беспросветной грусти пришло воодушевление: ведь правда – их проблема и не проблема вовсе, а временная трудность. Юра задумался. Встал с дивана, принялся мерить шагами кабинет, размышляя вслух:

– У меня два заказа. Один почти готов, там осталось чуть-чуть поколдовать с аранжировкой. Но второй заказ большой, и я к нему даже не приступал. Заказчик сам не знает, чего хочет, а у меня идей как не было, так и нет.

– И как долго ты будешь его писать?

– Закончу к концу марта. Нужно много треков, но, если очень постараюсь, освобожусь раньше.

Володя тоже встал с дивана и заключил Юру в объятия.

– Вот это уже разговор, а то все «летом да летом», – сказал он, улыбаясь. – Что можно сделать, чтобы ты закончил раньше?

От былой грусти не осталось и следа.

– Вернуться к жизни по графику.

– Завтра вернешься, – сказал Володя, разворачивая и толкая его на диван. – Все завтра.

Юра неловко плюхнулся и рассмеялся. Его халат, держащийся на одном только поясе, распахнулся – одежды под ним не было. Он попытался прикрыться, но Володя остановил его. И все стало так, как должно быть.

По дому разносились звуки бодрого марша. Подхваченный ветром снег бил в окно, тонкое стекло сдерживало холод. Серебряные лучи зимнего солнца слабо пробивались сквозь тучи, но с каждой минутой проигрывали все больше и больше. Наконец мрак вынудил Юру оторваться от Володи и, хотя часы показывали всего полдень, включить лампу. Теплый желтый свет разлился по комнате, озарив десятки лиц, что беззастенчиво пялились на них с фотографий на стенах.

– Я не настаиваю, – произнес Володя, переводя дыхание. – Но мне будет приятно, если ты уберешь фотографию Йонаса.

Юра прыснул:

– О твоей ревности будут слагать легенды! Но мне нравится.

Он вздернул бровь, с вызовом уставился на Володю. Но ни одна мышца не дрогнула на его лице, провокация не сработала, и Юра, закатив глаза, пошел снимать фотографию.

– Ты послушаешь, что я написал для тебя? – спросил он, ложась рядом с Володей.

– Конечно. А давай прямо сейчас послушаем твою музыку?

– Нет уж. Она написана для того, чтобы слушать в одиночестве. Тем более мне будет интересно узнать, понял ли ты мой замысел.

– Какой замысел? Что ты имеешь в виду?

– Мои истории, написанные для тебя.

– Музыкой, что ли? – не понял Володя.

Глядя в его недоумевающее лицо, Юра рассмеялся.

– Конечно, музыкой! Она тоже способна рассказывать истории, вот я и написал несколько. Когда приедешь и послушаешь – расскажешь их мне.

Получив такую установку, Володя всерьез забеспокоился. А если он не поймет, что хотел сказать ему Юра? Или вообще не разберется? Не страшно, если Юра заподозрит его в невежестве, но вдруг решит, что Володе плевать на его творчество?

– Знаешь, что плохо? – спросил он, накрывая их обоих пледом. – Хоть я читал книжки по теории музыки, но мне все равно кажется, что я ничего не понимаю. Ты можешь научить меня понимать музыку? Вот, например, симфония. Что это такое и о чем?

Юра подозрительно прищурился. Володя приготовился получить выговор, но тот осторожно спросил:

– Я правильно тебя понял? Ты хочешь, чтобы я научил тебя активному слушанию? Это же проходят классе во втором!

– Думаешь, я помню, чему учили в начальной школе? – хмыкнул Володя.

– Ладно… – протянул Юра. Ненадолго задумался, вздохнул и выдал целую тираду, будто заученную наизусть: – Симфония – это философское размышление композитора. Это роман в мире музыки, в нем, как и в литературе, есть персонажи и сюжет. Симфония состоит из четырех частей, в каждой раскрывается одна из граней человеческого существования. Первая – образ человека действующего, вторая – человека размышляющего, третья – человек играющий, четвертая – человек в обществе.

– Давай послушаем какую-нибудь? У Чайковского, я знаю, есть. Шестая, например.

– Нет, Чайковский, а тем более Шестая симфония, – это слишком сложно. – Юра снова задумался, встал, открыл шкаф с грампластинками. – О, вот, например, Пятая симфония Бетховена. Она короткая, и ты ее точно знаешь.

– Включай.

Но Юра не спешил ставить пластинку. Аккуратно перекатывая ее в руках, он прочел лекцию, точно преподаватель в институте. С одним только отличием: этот преподаватель стоял голый.

– В первой части дается психологическая установка, точка, от которой композитор начинает рассказывать историю. Здесь сталкиваются несколько тем-персонажей. Запомни их и наблюдай, что с ними происходит дальше. Как эти темы изменяются и взаимодействуют друг с другом. – Продолжая с подозрением смотреть на Володю, Юра переступил с ноги на ногу и продолжил: – Во второй части композитор описывает окружение, раскрывает контекст. – Юра поставил пластинку, но не включил. Снова обернулся к Володе и поежился, видимо успев замерзнуть. – В третьей части действие переводится в плоскость игры. В ней тоже есть контрасты, но не драматические, как в первой части, а легкие, радостные. Четвертая разрешает конфликт произведения, отвечает на вопросы, заданные в предыдущих частях. Как правило, это самая быстрая часть цикла.

– Включай уже и иди скорее ко мне, – позвал Володя.

Он приподнял плед, сделал приглашающий жест рукой. Юра снова поежился, включил музыку и послушно потопал к нему.

– Но, чтобы полностью понять симфонию, надо знать историю ее создания, – сказал он, устраиваясь рядом. – Например, эта симфония была написана во время Великой французской революции. Она о борьбе человека с судьбой, с роком.

Володя обнял его и прошептал в висок:

– Юр, а почему именно пластинка? У тебя что, диска нет?

– Потому что Пятую симфонию лучше слушать именно в том исполнении, что на пластинке.

– То есть, ко всему прочему, существуют плохие и хорошие исполнения, которые тоже влияют на понимание? Шикарно! – Володя невесело хохотнул.

Юра уложил голову ему на грудь. Его рука, как всегда неспокойная, вырисовывала круги и линии на Володином животе.

– Эта симфония не о судьбах человечества, как было принято во времена Бетховена, она личная, от первого лица, лирический герой один – человек. Есть и другой персонаж – судьба, долг. Первая часть начинается с известного «Так судьба стучится в дверь». Духовые – глас судьбы, струнные – голос человека. Судьба доминирует. А человек боится. Слышишь страх? Теперь жалоба. Слышишь гобой? Это печаль человека.

– Ага, – протянул Володя и поцеловал Юру в лоб. А в голове тем временем пронеслось: «И как этот гобой звучит?»

Они замолчали на несколько минут, прислушались. Когда настроение симфонии сменилось, Юра подал голос:

– Это вторая часть – контрастная. Тут и марш, и танцевальность, и напевность. Слышишь, как меняется голос человека? Он становится мужественным и начинает влиять на голос судьбы. И меняет ее… Она перестает быть ужасающей, становится торжественной благодаря чело… – не успел Юра договорить, как Володя прервал его рассказ поцелуем, рассчитывая на ответный.