Текст книги "О чем молчит ласточка"

От того, что она задерживалась на работе, было неудобно, будто он заставлял.

– Да-да, Владимир Львович, закончу план на завтра и ухожу.

Спустя пару минут на первом этаже послышался звонок входной двери и бубнеж охранника:

– Закрыто уже, все ушли.

Лера заглянула в кабинет начальника, мол, мы кого-то ждем? Володя покачал головой. Лера устремилась вниз, а Володя вновь погрузился в письмо. Вынырнуть из него заставили шаги – Лера поднималась по лестнице, и не одна. Шаги явно принадлежали женщине – цокали шпильки.

– Владимир Льв… – начала Лера и осеклась, увидев Володю в дверях кабинета. Он стоял, обескураженно глядя на посетительницу – смущенная Маша, улыбаясь, выглядывала из-за спины секретаря.

– Здравствуй? – скорее спросил, чем поприветствовал, Володя.

Маша и вовсе не поздоровалась, неловкая улыбка исчезла с ее лица.

– Мне очень надо с тобой поговорить.

– Ты могла бы позвонить… – подметил Володя, но шагнул внутрь, приглашая.

Маша неуверенно прошла через приемную и застыла на пороге кабинета.

– Это не телефонный разговор. И… мне надо срочно поговорить с тобой, – повторила она. – Можно?

За ее спиной что-то грохнуло – это Лера засуетилась, уронила дырокол. Без разбора побросала свои вещи в сумку: следом за мобильным телефоном внутрь полетел степлер. Ситуация получилась очень неоднозначной: к Володе в офис пришла женщина, а секретарь принялась спешно собираться домой, чтобы быстрее оставить их наедине. Своим поведением Лера будто показывала, что думает о роли Маши в его жизни. Личной жизни. Но в том-то и дело, что думать тут было нечего.

– Проходи, присаживайся. – Володя указал на диван. – Только предупреждаю: у меня мало времени. Сегодня еще есть дела… Нужно отвезти мать в аэропорт.

– Потому и пришла. Правильно Женя сказал, что ты вечно занят.

«Так вот кто доложил, где я работаю», – подумал Володя, но Маша прервала его мысль:

– Я собиралась поговорить там, у Ирины с Женей, но в комнате была Олечка. А то, о чем я хочу спросить… – Маша прерывисто вздохнула и поджала губы. Дверь кабинета за ее спиной закрылась, замок едва слышно щелкнул, но Маша все равно вздрогнула. И всхлипнула: – Это так трудно! У меня такое горе в семье!

Володя устало потер виски.

– Что у тебя случилось? – Он чуть было не добавил «опять».

Окажись на пороге его кабинета кто угодно, кроме нее, и скажи про горе, Володя мог бы встревожиться. Но это была Маша. И вызвать она могла только досаду из-за того, что время, проведенное с ней, будет потрачено впустую. Этот человек был настолько неинтересен Володе, насколько люди вообще способны не интересовать. В течение многих лет встречаясь с ней на посиделках у Ирины и Жени, Володя слышал лишь «какие мужики козлы» в разнообразных контекстах. А если Маша говорила не об этом и не жаловалась на свою жизнь, то вела бессодержательные и бессмысленные речи: скучная работа, одежда, дураки-покупатели, одежда, маленькая выручка, одежда, треп-треп-треп. Они никогда толком и не разговаривали. До этой пятницы.

– Только ты можешь мне помочь! – Ее лицо исказило отчаяние. – Ты – моя единственная надежда!

Выходит, с Машей действительно стряслось что-то серьезное, но почему единственная надежда именно он?

– Ума не приложу, чем я могу тебе помочь, – начал Володя. И осекся – Маша уставилась на него взглядом, полным мольбы. – Но выслушать готов. Будешь что-нибудь, чай или кофе?

– Нет, ничего не надо, – замотала она головой, садясь на кожаный диван возле окна и оглядываясь вокруг.

Володе стало стыдно за состояние своего кабинета: повсюду валялись кипы книг, папок и чертежей. Только ему с Брагинским и Лерой было ясно, что все лежит на своих местах, и лишь постороннему это могло показаться беспорядком. Маша, не коллега, не подруга, едва ли приятельница Володи, была первой, кого стоило бы причислить к посторонним, но она даже не повела бровью, без интереса взглянув на завалы документов.

Володя прокашлялся.

– Или, быть может, чего-нибудь покрепче? – предложил он, кивнув на подаренную Брагинским бутылку коньяка.

– Нет, чай… он в пакетиках? – спросила она, но, получив в ответ кивок, снова передумала: – То есть нет, кофе. Кофе.

– Окей, – протянул он, выходя из кабинета в опустевшую приемную. – Растворимый или сварить?

– Мне все равно, – крикнула Маша, когда он скрылся за дверью. – Хотя нет. Лучше свари.

«Тянет время», – догадался Володя и принялся неторопливо осматривать кофеварку.

Когда спустя пять минут он поставил чашку на журнальный столик перед Машей, а сам уселся в кресло, Маша молча уставилась в пол.

– Внимательно слушаю, – сказал Володя, чтобы вывести ее из оцепенения.

Маша набрала полную грудь воздуха и затараторила почти без пауз:

– Я по поводу моего сына, Димы. Он десятиклассник, учится в первую смену, а я работаю почти без выходных. Так вот, на прошлой неделе я приболела и отпросилась у Ирины домой. Пришла, в квартире музыка играет, громко, на всю катушку, обувь разбросана по полу – и не только наша, чужая еще. Я увидела, подумала: значит, Дима не один. Хотела попросить его сделать потише, подошла к двери его комнаты, она была приоткрыта, и случайно увидела, что он… что он там целуется с… – Маша замерла, ее лицо скривилось, хлынули слезы, – целуется с парнем!

Машина трагедия показалась Володе надуманной, но при виде ее мигом покрасневших глаз сердце сжалось от искреннего сочувствия. А вкупе с позой Маша казалась по-настоящему несчастной и жалкой: сидела, сжавшись, среди просторного кабинета, увешанного предметами гордости фирмы и доказательствами Володиных побед – дипломами и фотографиями готовых объектов. Маленькая, хрупкая и растрепанная, с потекшей тушью, с висящей на нитке пуговицей на манжете, она вздрагивала, пытаясь подавить плач.

Володя протянул:

– Угу… – И добавил как можно мягче: – Это и есть твое горе, да?

Маша всхлипнула и кивнула. Видимо, проследила за его взглядом – схватила манжет одной рукой, пряча пуговицу, и неловко потерла лицо.

– Ты поможешь мне?

– Чем? – обескураженно уточнил Володя.

– Но ты же… Ты же проходил через подобное, ты же знаешь, что в таких случаях делать…

– Нет, не знаю. Правда не знаю.

Маша вскочила, едва не уронив чашку на пол, и воскликнула:

– Но ты же не можешь мне отказать! Не можешь! Это судьба! Бог мне помог увидеть этот плакат! Ты такой стал… идеальный. Без него я бы даже не вспомнила!

Володя окончательно запутался, нахмурился, сложил руки на груди и перебил:

– Какой плакат?

– А? – Маша, будто сдувшись, осела обратно на диван. – Плакат? Да так, про пионеров. Вспомнила, что у вас с Коневым кое-что было, и…

– Ты, может, и сыну обо мне рассказала?

– Нет-нет, что ты! Он не знает, что я их видела! У меня наступил такой ступор, потом шок, и я сразу выбежала из дома. Переживала, думала, как быть. Мне так хотелось их поймать, хотелось глаза выцарапать этому его «другу», но головой я понимаю, что не стоит делать поспешных выводов и тем более действовать. Ведь… ведь как-то раз я чуть не совершила такую ошибку. У меня будто приступ дежавю случился. Помнишь, в «Ласточке»?..

– Помню, – отрезал Володя. – Ладно. Давай по порядку: ты вспомнила, что у нас с Юрой когда-то что-то было. И что? Что из этого следует? Что конкретно ты хочешь услышать от меня?

– Хочу узнать: может быть, Дима просто балуется? Может быть, для юношей в его возрасте это нормально, ему же всего шестнадцать?

– Ну нет, – Володя усмехнулся, – поцелуй двух парней – это не баловство. Гетеросексуалы целоваться не станут, а следовательно, твой Дима, скорее всего, или гей, или бисексуал.

Володя ожидал, что после его слов Маша совсем расклеится, но ее будто подменили. Она выпрямилась, вытерла лицо, посмотрела Володе в глаза смело, даже с вызовом, и громко, четко произнесла:

– Нет! Этого не может быть! Димочка – хороший мальчик, он бы никогда…

Володя с грустной улыбкой покачал головой:

– Никогда не говори «никогда». Ты можешь считать, что знаешь его как облупленного, но он другой человек, и залезть к нему в голову невозможно.

Но ни его жест, ни его слова не убедили Машу, она продолжила с еще большей настойчивостью:

– Значит, его насильно поцеловали, он не гомик! Такое ведь возможно, правда? – Машин голос обрел такую твердость, какую Володя еще не слышал этим вечером. Единственным, что выдавало ее неуверенность, оставалась висящая на нитке пуговица, которую она нервно крутила пальцами.

«Гомик», – повторил про себя Володя, скривившись, но ответил спокойно:

– Возможно-то – возможно, зависит от того, как Дима отреагировал.

– Откуда мне знать, как он отреагировал, я же ушла, когда… – терзаемая ею нитка лопнула, пуговица ударилась об пол и отскочила под шкаф, – когда они еще не закончили.

– А впрочем, – задумчиво протянул Володя, – первая реакция ни о чем не говорит. Даже если Дима его оттолкнул, не факт, что на самом деле был против.

«Когда-то я сам оттолкнул…» – чуть было не произнес он, вспомнив, как однажды оказался на месте Димы. В памяти вспыхнули запах яблок, карие, полные ужаса глаза напротив, холодные губы на его губах, гул крови в ушах.

– Точно! – воскликнула Маша, спугнув трепетное воспоминание. – Это его друг ненормальный, а не он. Я должна их разлучить!

– Даже не думай! Дима сам разберется, какой друг ему нужен, а какой – нет.

Маша встрепенулась и воскликнула:

– Я не допущу, чтобы этот извращенец даже на шаг приблизился к моему сыну!

– Значит, гей для тебя – извращенец? – Володя презрительно усмехнулся. – Ты ничуть не изменилась.

– Ну… – Маша тут же замялась и покраснела. – Не совсем, то есть я хочу сказать…

Ее невразумительный лепет прервал звонок Володиного мобильного. Он поднял руку, прося Машу замолчать, и ответил. Из трубки прозвучал усталый голос матери:

– Сынок, ты едешь? Я уже полчаса как собралась. Может, все-таки такси вызвать?

– Нет, не надо, я сам провожу, – произнес он спокойно, но мысленно уже успел отругать себя на чем свет стоит. Маша его отвлекла. Озабоченный проблемами чужой матери, он напрочь забыл о собственной.

– Надо было приехать за три часа до рейса, а сейчас уже…

– Ничего страшного, – перебил он ее. – Я уже еду, жди.

– Ладно… Посижу на дорожку пока…

Володя нажал «отбой» и, не сдержавшись, выругался сквозь зубы. Закрыл ноутбук с недописанным письмом, посмотрел на Машу.

– Этот разговор, безусловно, очень захватывающий, – прошипел Володя и поднялся из-за стола, – но вынужден попрощаться, у меня дела.

– Нет, Володя, постой. Я же не имела в виду тебя!..

Володя скептически хмыкнул, надевая пиджак:

– Да что ты говоришь…

Они вышли из кабинета, и, пока Володя запирал дверь на ключ, Маша оправдывалась, выглядывая из-за спины:

– Ты не извращенец. Это Конев тогда сбил тебя с пути – вот что я хотела сказать.

Володя не ответил.

Когда спустились на первый этаж, Маша обернулась к охраннику и добавила негромко:

– И вообще я не вправе тебя судить.

– А Юру вправе? – спросил Володя уже на улице. Предугадав, что сейчас польется новый поток объяснений, успокоил: – Ладно, я понял тебя, Маш, забыли.

– Нет, ты все-таки… Извини все равно, – пробормотала Маша смущенно. – Будем на связи, да?

– До свидания, Маша, – произнес Володя, тут же пожалев, что не сказал «прощай».

* * *

Несмотря на то что Володя задержался, на рейс они успели. Дорога в аэропорт показалась бесконечно длинной – все из-за разговора с матерью, из-за тем, которые она поднимала. Но Володя не пресекал их, понимал, что мать не может об этом молчать.

– Ты уверена, что тебе действительно надо уехать? Может быть, лучше дома? Родные стены лечат…

– Я больше не могу тут оставаться, – тяжело вздохнула она. – Раньше, когда кто-то умирал, пусть даже родственник, я не думала о том, как жаль, что этого человека не стало. Я не печалилась о его родных. Я боялась, что это может случиться со мной – когда-нибудь по-настоящему близкий мне человек умрет. Настолько близкий, без которого я не умею жить. Что станет со мной, когда Левушка, мой муж, половина моей жизни, оставит меня? И вот этот момент настал.

Она говорила негромко, но Володе было страшно слышать ее слова, а еще страшнее – голос. Обычно высокий, по-девичьи певучий, теперь он звучал сухо и безжизненно. Володя хотел бы ее проигнорировать, но разве мог? Конечно, нет. Поэтому ехал, не отводя взгляда от дороги, и терпеливо слушал. Боковым зрением видел, что и мать смотрит вперед. Наверное, поэтому она говорила, не замечая боли, искажавшей лицо сына:

– Поэтому я хочу уехать. Здесь его слишком много. Здесь слишком сильно ощущается, что его нет. Хожу по квартире – и самой жить не хочется. А так хоть сменю обстановку. Я отвыкла жить одна.

Они замолчали. Но тишина давила еще больнее, становилась плотной, леденящей. Буквально леденящей – спина покрылась мурашками, и Володя даже выключил кондиционер.

– Не слишком ли велика плата за жизнь с любимым человеком? – произнес он первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать. Собственный голос показался до неприличия громким. – Не проще ли жить одному?

Его вопрос был риторическим, но мать нашла что сказать. В секундной паузе перед ее ответом Володя успел задуматься и понять, что настолько близкого человека, каким был его отец для матери, у Володи нет и, наверное, никогда не было.

– Только так жить и стоит. Иначе в жизни смысла вообще нет. Наверное, ты считаешь, что так и правда легче, но я не понимаю, как ты, такой молодой, столько времени один, без семьи. Сколько лет прошло с тех пор, как ты разошелся со Светой? Почти десять? Она была у тебя единственной девушкой, о которой я знала.

Володя усмехнулся про себя: «Не ты одна. Я тоже других не знал. И надо же, как точно ты помнишь, сколько прошло лет. Неужели подсчитала?»

Тут мать добавила:

– Или ты просто не рассказываешь мне, что у тебя есть кто-то?

Разговор повернул в другое русло сам собой, а может быть, мать намеренно перевела тему. Володя не заметил, как отпустило оцепенение, навеянное воспоминанием о смерти. Но сменилось оно не менее неприятным ощущением – будто его прижали к стенке.

– Нет, – выдавил он.

– Как такое возможно? Ты посмотри на себя, за тобой девушки сами должны бегать.

– Просто я еще не встретил нужного человека, а тратить себя на кого попало – дело неблагодарное, – ответил он как можно равнодушнее, чувствуя, что руки на руле начинают потеть.

– Я ведь понимаю, сынок. Ты думаешь, что раз ты мужчина и тебе не надо рожать, то и торопиться некуда. Но старость приходит незаметно, ты не чувствуешь ее наступления. Вот стал чаще уставать… но ведь работаешь много, правда? Или вдруг что-то заболело – ну и ладно, когда ж не болело-то? – Запах духов матери тоненькой, едва заметной струйкой вился под крышей, тек по приборной панели, по рулю, по его рукам, связывая их, стягивая. Володя молчал, но мать продолжала: – Но потом в один момент старость просто падает на тебя. И думаешь: вроде жил себе и жил, а ради кого? Ты знаешь, я только сейчас поняла по-настоящему, что я никому не нужна: ты уже взрослый, отца нет…

– Не ты ли только что говорила мне об идеальной любви, в которой весь смысл жизни? – наконец он придумал, что ответить. – Тогда не торопи меня. И не пытайся манипулировать.

– Я не манипулирую, просто делюсь тем, о чем стала думать из-за папы, – оправдалась мать и замолчала. Володя последовал ее примеру.

Заговорили снова они только в аэропорту.

– Надо разобрать вещи отца, – сказала мать, остановившись перед рамкой.

– Разобрал уже, – неохотно откликнулся Володя.

– Я имею в виду дома. Надо успеть до сорокового дня раздать одежду. Я не хотела напрягать этим тебя, но… все хожу вокруг них и даже в руки взять не могу. Разбери их, пожалуйста. Чтобы я приехала и не натыкалась на них повсюду.

– Хорошо, – кивнул Володя.

– Понимаешь… у меня рука не поднимается самой избавиться. Понимаешь, я хочу, чтобы все осталось как есть, чтобы еще чувствовать его присутст… – Ее голос сорвался. Володя сжал руку матери. Она собралась с силами и продолжила уже спокойно и четко: – Одежду раздай знакомым, что не возьмут – малоимущим или в церковь. Остальное надо сжечь.

– А его личные вещи куда? Книги, телефон, сувениры…

– Их не выбрасывай. Убери в кладовку. Или к себе увези. У тебя места больше, есть куда убрать.

– Понял. Сделаю.

Прощались долго, болезненно. Мать плакала, привставая на цыпочки, гладила его по голове, по плечам и груди, не выпускала из объятий и все повторяла: «Ты прости, сынок, если чем-то тебя обидела, если что-то не так сказала. Это, наверное, я виновата, что ты один». Володя бормотал: «Не говори глупости. Все нормально». Он волновался за нее: как она сориентируется, как долетит, как ее встретят, а главное – как она там будет жить без него. Но голос разума успокаивал: «Мать не оставят в одиночестве». Она летела к сестре в родной город – Москву. И, помимо Москвы, собиралась в Тверь, к Володиному дяде и двоюродному брату Вове, что не смог приехать на похороны, но настойчиво приглашал погостить.

Всю дорогу до дома он прокручивал этот разговор в голове по несколько раз. Было паршиво: на душе из-за ее слез скребли кошки, под ложечкой ныло от жалости и тоски, из-за того, что умудрился ей нагрубить, мучила совесть. Полегчало, только когда Володя увидел на трассе упоминание дома – табличку с названием коттеджного поселка «Ласточкино гнездо».

«Очень неудачное название, – критиковал отец, принимая его проект шесть лет назад. – Оно будет ассоциироваться со скалой и замком в Ялте, но разве хоть что-то напоминающее его там есть? Нет, ни архитектура, ни ландшафт не имеют ничего общего с настоящим Ласточкиным гнездом. И все-таки ты настаиваешь на этом названии. Почему?»

Отец был прав: поселок раскинулся среди полей и перелесков, покуда хватало глаз. Ни скал, ни гор, ни тем более моря. Деревянные двухэтажные дома в скандинавском стиле с панорамными окнами даже приблизительно не напоминали тот самый замок. Поселок назывался так не потому, что стоял на возвышении. Здесь уже не летали ласточки, не вили гнезд. Река пересохла, а пионерлагерь «Ласточка» много лет лежал в руинах. Но именно потому, что все это здесь когда-то было, Володя назвал этот поселок – назвал свой дом – так. Но отец принял его с трудом – и то только после долгих уговоров.

Володя пересек шлагбаум, оказался на территории поселка и запетлял привычным маршрутом между однотипных коттеджей. Его дом стоял на самом отшибе. Такой же, как остальные, он отличался лишь очень широким двором, в несколько раз превосходящим по размерам соседские, и самым высоким среди всех участков забором.

Только Володя вышел из машины, как тут же воздух содрогнулся от высокого лая Герды. Володя свистнул, и она бросилась навстречу к воротам, безуспешно пытаясь их свалить. Он приготовился открыть их. Делать это нужно было с осторожностью, иначе собака собьет его с ног – уже прыгала как сумасшедшая. Володя снова свистнул, она заскулила и притихла, а когда дверь отворилась, Герда распласталась на спине, животом кверху. Володя присел на корточки, принялся по-детски сюсюкаться с ней:

– Собака моя, соба-а-а-ка. Соскучилась, девочка? Я тоже скучал.

Почесывая мохнатый живот, он привычно оглядел дом, кажущийся на фоне сизого неба неприветливой громадиной.

– Сейчас мы включим свет, и станет лучше, правда?

Перешагнув порог, он преодолел небольшую прихожую и ступил в широкую, светлую гостиную, совмещенную с кухней. Стягивая с себя удавку галстука, прошел в ванную, снял линзы и с удовольствием потер веки – за целый день глаза устали. Надел очки.

В гостиной Герда пулей примчалась к огромному окну, сунула нос за штору и принялась отчаянно лаять.

– Что такое? – Володя подошел к ней и выглянул во двор.

Казалось бы, ничего удивительного для него и возмутительного для Герды там нет, все как всегда: небо, звезды, широкая поляна, небольшая рощица вдалеке.

– О… – выдохнул Володя, увидев нарушительницу спокойствия. В пятне света на спинке садового стула сидела, глядя на них, изящная ласточка.

Глава 2
История болезни

Володя купил таблетки, которые прописал Игорь, и принимал их уже пару дней. Но, похоже, они не действовали – Володя засыпал так же долго и тяжело. Успокоительные делали его вялым, но не опустошали голову, не избавляли от тяжелых, мрачных воспоминаний, бесконтрольно кружившихся в мыслях. Вот и сейчас, в третьем часу ночи, он лежал и не мог избавиться от образов, что вспыхивали под закрытыми веками.

Володя с Брагинским вместе забирали тело отца из морга и везли в церковь, где ждали все, кто пришел проводить его в последний путь. Володя впервые занимался похоронами и многого не знал, поэтому удивился, что тело не было окоченевшим, а конечности двигались легко. Когда ехали в автобусе, на повороте гроб качнуло, и отца прижало к одной из стенок, а руки съехали набок. Вдвоем с Брагинским они вернули телу прежнее положение, поправили его, Володя положил ладони обратно на грудь. И это тактильное ощущение – то, какими мягкими и холодными были пальцы и плечи отца, – записалось на подкорку.

Володя засыпал. На улице шумел дождь, дома похолодало настолько, что пришлось надеть футболку. Он замерз и, проваливаясь в сон, инстинктивно обхватил себя за плечи – показалось, что держит плечи отца. Проснулся. Это были его, Володины, плечи. Холодные и почему-то непривычно мягкие.

Он поднялся, снял футболку, пусть и стало еще холоднее. Поменял позу, чтобы не касаться руками своего тела, но ладони продолжали ощущать мягкое, прохладное и вялое, будто неживое, не тело даже, а какой-то биоматериал.

Володя рывком сел на кровати. Сердце грохотало в висках, дыхание захлебывалось.

– Надо отвлечься, надо отвлечься, – принялся повторять он. Но, на что отвлечься, придумать не мог. Неожиданно вспомнился недавний визит Маши. Он прокрутил в голове их встречу от начала до конца, попытался обсудить с собакой. Герда спала в ногах, тихонько похрапывая.

Он вспомнил, как Маша, слушая его, слышала только себя и вынесла из разговора совершенно неверное, зато столь желаемое: что ее сын хороший, а вот его друг – плохой. Видимо, она была такой всегда – крайне эмоциональной и глуповатой. Но раньше, в юности, в «Ласточке», она скрывала эти черты, хотя Володе иногда удавалось разглядеть ее настоящую.

Мысли о Маше помогли забыть недавний кошмар. Он наконец смог удобно устроиться на кровати и начал проваливаться в сон. Засыпая, увидел Машу. Совсем юную красивую девушку в коротком платье. Она, вся в слезах, стояла голыми коленками на бетонных плитах и умоляюще смотрела на него. Стирая руки в кровь, писала мелом поверх нарисованного на асфальте яблока: «Ненавижу».

Рано утром Володю разбудило СМС с неизвестного номера:

«Прости за то, что тебе наговорила. Я была сама не своя. Но сейчас все еще хуже…».

Догадаться, от кого это сообщение, не составило труда. Володя ничего не ответил, положил телефон на тумбочку. Хмыкнул – его очень позабавило многоточие в конце – и завернулся в одеяло. Сон без сновидений не собирался выпускать его из своих объятий, наоборот – только сжал в них еще крепче, увлекая в такой желанный, с таким трудом достигнутый покой.

* * *

– Сколько мне еще извиняться? У меня настоящая беда, почему ты не хочешь мне помочь?!

– Чего?

Мгновение спустя Володя застал себя сидящим на кровати с трубкой у уха, не помня, как проснулся и ответил.

– Как ты можешь быть таким равнодушным?! – кричала Маша.

– Я тебе уже сказал, что ничем… – вяло пробормотал он, потирая заспанные глаза.

– Но я не знаю, к кому еще обратиться, это же такой стыд!

Володя со стоном выдохнул:

– Да пойми же ты, что я правда не понимаю, как могу тебе помочь.

Маша на пару секунд замолкла и произнесла уже не зло, а жалобно:

– Володь, Дима собирается покончить с собой! Пожалуйста, давай встретимся!

Володя мигом проснулся. Маша в трубке тяжело дышала и всхлипывала. Неужели все настолько серьезно? Он уставился на свою руку. Следы на коже уже давно исчезли, но сейчас по ней горячей волной прошла старая, фантомная боль.

– Хорошо, давай, – согласился он, вспоминая планы на день. Все равно сегодня собрался ехать в родительскую квартиру разбирать вещи отца, ему будет по пути. – После обеда под Градусником удобно?

– А раньше не можешь? – канючила Маша.

– Я живу не в Харькове. Как только доеду до города, позвоню. Договорились?

Получив утвердительный ответ, он нажал отбой. Взглянул на часы и выругался – Маша разбудила его в шесть. В воскресенье.

* * *

Хотя Володя торопился, все равно опоздал. Маша уже ждала его у метро, мрачная, но не настолько нервная, как он ожидал.

– Давай пройдемся до сквера с Вечным огнем и там посидим. Не против? – предложил он, стараясь скорее вырваться из гомонящей толпы.

Маша растерянно кивнула, зашагала следом. Пока шли, молчала, погруженная в себя – угрюмая, мрачнее тучи.

Володя указал на скамейку под раскидистым кленом. Маша никак не отреагировала, завороженно уставившись на противоположную сторону дороги – на двери органного зала филармонии.

– Ой, а давай лучше пойдем поедим? – неожиданно живо предложила она. – Время обеда, а я даже не завтракала сегодня. Тем более что тут сыро после дождя, все скамейки мокрые.

Володя пожал плечами и направился вниз по улице, где мелькали вывески кафе.

Войдя в первое попавшееся заведение, они сели за самый отдаленный столик. Володя очень удивился, когда якобы не обедавшая Маша заказала себе лишь кофе.

– Давай к делу, – предложил он, как только официант отошел от их столика. – С чего ты взяла, что твой сын хочет свести счеты с жизнью?

– Он… – Маша коротко вздохнула… – Знаешь, он всегда был немного замкнутым, но в последнее время совсем закрылся в себе: ничего мне не рассказывает, слушает мрачную музыку и сам ходит мрачный, весь в черном… только шнурки розовые… Это друзья его виноваты! Не знаю, как он с ними вообще связался. Говорят, что они по кладбищам гуляют, а мальчики в этой компании глаза подводят – они точно… – она понизила голос, – гомики. Испортили мне сына!

Володя облегченно выдохнул:

– Маша, это просто подростковое. Сейчас многие так одеваются и таким увлекаются. Я не разбираюсь в их моде, но ты-то разве не в курсе?

– Да что ты говоришь! – возмутилась она в ответ. – Он…

Их прервал подошедший с подносом официант. Быстро поставил перед Машей кофе, перед Володей – омлет и удалился.

Едва тот ушел, как Маша прошептала:

– Володь, он руки себе режет – вены! Я об этом не знала… Обычно Димочка носит браслеты такие резиновые или длинные рукава, под ними не видно запястий. А сегодня я зашла к нему, пока он спал, и заметила… Да и в комнате у него плакаты с черепами развешаны…

Эти новости Володю насторожили. С желанием причинять себе боль он был знаком не понаслышке и понимал, откуда это желание может появиться. Но и сравнивать Диму с собой пока не спешил.

– Ты говорила с ним по этому поводу?

– Пыталась, но он уходит от диалога: «Отстань-отстань». Грубит.

– Раны свежие?

– Нет, белые такие, тонкие шрамики.

– Выходит, он делает это давно… – заключил Володя, без интереса глядя на нетронутый завтрак – у него пропал аппетит. – Вдоль вен или поперек?

– Я не помню.

Маша задумалась, а затем сделала то, чего Володя от нее никак не ожидал, – улыбнулась:

– А это что, важно?

– Ты шутишь? – обомлел он.

Маша покачала головой. Кровь начала закипать от ее улыбки, Володю охватило нарастающее чувство неприязни, но он подавил его и постарался говорить как ни в чем не бывало:

– Плохо. Обычно, – он припомнил слова Игоря в самом начале их отношений, – когда подростки занимаются самоистязанием, они пытаются привлечь внимание. Это как бы крик о помощи.

– О чем ему «кричать»? Он благополучный мальчик… Ах, ну да, конечно… – протянула она, кивая самой себе. – Я поняла, в чем дело. Это все его отец! Если бы он не был такой сволочью, Дима так не поступал бы! Он даже свое имя ненавидит, потому что они тезки! Ему не хватает мужского влияния. Поэтому он и целуется с этим своим… другом. Такое ведь может быть, да?

– Такая теория существует, но сексуальность – это врожденное…

– То есть ты хочешь сказать, что это не лечится? – Маша грозно сверкнула глазами.

– Нет, Маша, не лечится.

– Не может этого быть! – воскликнула она. – Зачем ты говоришь такое? Чтобы сделать мне больно? Чтобы отомстить?

– Боже, да зачем мне тебе мстить? – возмутился Володя. Он не ожидал, что Маша, недавно молившая о помощи, так резко ударится в обвинения.

– Тогда почему не скажешь, как избавиться от этого? Ты ведь тоже был таким, но теперь – нет!

– С чего ты взяла, что был?

– С того, что ты успешный, с хорошей работой. Ирина говорила, что женат!

Володя покачал головой, ухмыляясь. Не замечая, что самообладание его подвело, он начал заводиться. И Маша ему не уступала.

Его жест не убедил ее, она продолжила с еще большей настойчивостью:

– Хорошо, может, женат и не был, но я же слышала про Свету! Ты сам говорил Ирине…

– Это было давно и неправда, Маша.

– Да плевать! Главное – теперь ты не голубой, хотя был им раньше! Почему ты скрываешь, как от этого избавиться? Почему врешь?!

– Не вру. Я не был… – Володя осекся, едва не произнеся это мерзкое слово, но вовремя поправил себя: – …таким. Я есть такой с самого детства. Но! То, какой я есть, не мешает мне быть хорошим человеком и иметь хорошую работу. Просто я смирился, и ты рано или поздно смиришься.

– Я не смирюсь с этим никогда! – Она гордо вздернула подбородок.

– Если ты действительно любишь сына, то придется. Сексуальность не изменить и не вылечить. И пока ты этого не поймешь… – начал было он, но оборвал себя на полуслове.

Разве она могла это понять? Вряд ли. И Володя знал причину ее бескомпромиссности. Во времена их молодости, когда Маша впервые столкнулась с другой сексуальностью, вся их страна, весь их мир считал это совершенно ненормальным, противоестественным и даже преступным. И в этом не было ни капли Машиной вины – так ее воспитывали время и общество, в которых она жила. Точно так же время и общество воспитывали Володю.

Маша сердито посмотрела ему в глаза и с вызовом произнесла:

– Зато я слышала, что есть врачи, которые занимаются с гомиками, и они выходят от них нормальными!

– Занимаются с гомиками, говоришь… А чем именно занимаются – ты не думала?

Володя многозначительно замолчал. Он понимал, что, несмотря на злость, которую провоцировало Машино поведение, он должен взвешивать свои слова. И эмоциям нельзя было давать волю – они только навредят.

Он сделал глоток чая и спокойно спросил:

– А тебе не рассказывали, что эти «врачи» калечат психику? Я тоже когда-то считал это болезнью, – он вздохнул, – и очень хотел вылечиться. Потому что это было слишком сложно и страшно. Тем более началось очень рано.