Текст книги "О чем молчит ласточка"

– Давай вставать, уже почти девять.

– Ого. – Володя отстранился и стал шарить взглядом по спальне – искал часы. – Я думал, еще рань.

– Не-а, уже… позднь. – Вылезая из-под одеяла, Юра весело пробурчал: – Приехал тут, видите ли, весь режим мне сбил.

Володя рассмеялся.

– Ладно тебе, сегодня же Новый год. Сегодня можно.

Завтракали они бутербродами. Володя, правда, настаивал на овсянке, но Юра пресек эту идею на корню.

– Вот еще – в праздник овсянкой завтракать, когда дома куча вкусной еды! – заявил он, вытаскивая из холодильника масло, паштет, сыр и колбасу.

– В том-то и дело, что это не еда, а черт-те что, – ворчал Володя, критически разглядывая растущую на столе кучку пачек и банок. – Эй, оставь колбасу на оливье!

– Да не обеднеет твой оливье!

– И почему это он мой? – шутливо возмутился тот. – Это ты его захотел!

Утро растянулось почти до обеда. Володя допивал вторую чашку кофе, сидя на диване. Юра не спешил уходить в кабинет заниматься, полулежал рядом, положив голову на Володино плечо. Тихо бубнил телевизор – Юра нашел несколько дисков со старыми советскими фильмами, включил «Иван Васильевич меняет профессию». За окном кружился снег – почти новогодняя сказка, не хватало только елки и гирлянд.

– Кстати, – вспомнив об огоньках, сказал Володя, – я заметил, что соседние дома украшены по-праздничному, а твой нет. Почему?

Юра пожал плечами, так и не поднимая головы.

– Я уже давно ничего не украшаю. Это все традиции католического Рождества. Правда, – Юра хохотнул, – иногда перед соседями неловко. В адвент здесь принято наряжать все, что только возможно, а мой дом – темное пятно нашей улицы.

– А что такое «адвент»?

– Время подготовки к Рождеству. Весь декабрь, в общем. Кажется, исторически это время поста. – Юра почесал затылок. – В общем, как ты понял, я и Рождество – вещи несовместимые.

Володя нахмурился.

– Но почему?

– Во-первых, я же не католик. А во-вторых, это семейный праздник. Получается, ко мне это не относится.

Пусть прозвучало равнодушно, но Володя уловил грусть в его словах и смутился.

– Я даже и не подумал. Прости.

– Да брось извиняться, что тут такого. Раньше, когда жил с Йонасом, наряжали и дом, и елку, а сейчас, честно говоря, просто лень. И ничего грустного в этом нет. Неужели ты каждый Новый год с украшениями возишься?

– У меня в саду растет елка, на нее вешаю гирлянду – и все. Но вообще-то я всегда или с родителями, или с друзьями отмечал, в общем, не дома.

– Ну вот. Ради одного Рождества я ленюсь, а на Новый год обычно тоже к друзьям ухожу. И в этом году звали, но я отказался… – Он немного повертелся, устраиваясь поудобнее, зевнул.

Такими темпами немудрено было и уснуть: Юра под боком, слишком уютно и хорошо.

– И почему отказался? – негромко спросил Володя.

– Я уже знал, что ты приедешь. Хотел отметить с тобой.

– Итак, в этот раз ты дома и не один, а значит… – протянул Володя и покосился на сонного Юру. Потрепал его по волосам и скомандовал: – Ну-ка вставай!

Тот возмущенно замычал:

– Зачем? Я так хорошо лежу…

– В следующем году отоспишься!

Растрепанный и недовольный, Юра медленно, будто отклеиваясь от его плеча, сел и хмуро уставился на Володю:

– Ну что?

– Будем наряжать дом! Доставай все, что у тебя есть: мишуру, дождик… что там еще?

Юра неуверенно пробормотал:

– Но у меня нет ничего.

– Как это нет? Ты же говорил, что наряжал дом с этим… Йонасом.

Юра смущенно улыбнулся и протянул:

– Ну, понимаешь… Когда мы расстались, я психанул и выкинул все его вещи.

– Ясно, – хмыкнул Володя.

– Хотя, – вспомнил Юра, – у меня где-то была гирлянда, но вроде она перегорела… А может, и нет…

– Елки нет, гирлянды нет… – Володя вздохнул. – Хоть снежинки из бумаги вырезай.

– Елка! – вдруг воскликнул Юра и даже как-то оживился.

– Что елка? – не понял Володя. – Я думал, что тридцать первого уже невозможно ее купить.

– Купить-то да… – Юра вскочил с дивана и устремился в коридор, что-то бормоча себе под нос.

Когда Володя вышел следом, тот уже открыл невысокую дверцу под лестницей – за ней скрывалась небольшая кладовка. Стоило лишь мельком заглянуть в нее, чтобы понять – на поиск чего-то нужного уйдет как минимум вечность.

– Володь, притащи табурет с кухни! – скомандовал Юра. Согнувшись, он переступил порог кладовки и, оказавшись внутри, выпрямился.

Следующие пятнадцать минут он матерился на русском, потом ругался на немецком, потом чихал от пыли. Что-то гремело и падало, на пол валились отвертки, какие-то коробки, пустые фоторамки, скотч, книги, кассеты… пылесос.

Еще через десять минут наконец раздалось победное «Нашел!» – и Юра чуть не грохнулся с пошатнувшегося табурета. Володя успел придержать его за бедра, а потом забрал у него увесистую картонную коробку. В ней что-то шуршало и позвякивало, а на боку аккуратным почерком обычной синей ручкой было выведено: «Новый год».

– Значит, украшения у тебя все-таки есть? – уточнил Володя.

Юра как-то странно ухмыльнулся:

– Сейчас увидишь. Будет уродливо, но прикольно.

Они отнесли коробку в гостиную, и Юра вытащил из нее нечто зеленое, пластмассовое и смутно знакомое. О том, что это была старая искусственная елка, Володя догадался лишь тогда, когда Юра достал нижний ярус – колесо со спицами-ветками.

– Боже мой, какой раритет! – воскликнул Володя.

Юра засмеялся.

– В детстве я просто ненавидел эту елку, серьезно! Она такая кривенькая, лысенькая и страшненькая.

– У нас тоже такая была. – Володя улыбнулся. – Но, блин, откуда она здесь?

Он взял в руки деревянную крестообразную подставку, засунул в нее палку, присоединил к ней еще одну, поставил на пол. Затем опустился на колени и стал нанизывать ярусы. Юра сел напротив, принялся помогать.

– Оттуда и есть! – ответил он. – От родителей осталась.

– Слушай, все равно не пойму. Неужели вы везли ее из Харькова, когда переезжали сюда?

Володе было сложно представить, что при переезде в другую страну люди стали бы брать с собой вообще все, даже елку.

– Не знаю, что тебя удивляет, – весело ответил Юра. – Вообще-то моя мама хоть и наполовину, но все же была еврейкой.

Володя посмотрел на него и закатил глаза.

– Что? – рассмеялся Юра.

– Эти шутки… – протянул Володя.

Они закончили с последним ярусом елки, Юра отошел на пару шагов, склонил голову, разглядывая, что у них получилось. Скособоченная коричневая деревянная палка, а на ней плоские блины пластмассовых колючих веток. Зрелище было и правда уродливое, зато вызывающее ностальгию.

– До сих пор помню, – сказал Юра, – как мать ругалась с отцом. Ну нереально ведь троим людям утащить все нажитое за жизнь. Отец говорил, чтобы бросила чертову елку, мол, наследие тем, кто въедет в квартиру после нас. И вообще-то она сперва согласилась, отдала коробку – не новым жильцам, а подруге. Мы думали: надо же, подарила! Ага. Договорилась с подругой, чтобы та выслала коробку почтой.

– Слушай, ну вообще-то бережливость очень хорошая черта характера, – заметил Володя.

Юра рассмеялся.

– Не спорю. Жаль, что этим я в маму не пошел.

Володя принялся выяснять, что еще хранилось в коробке. Выудил гирлянду, аккуратно намотанную на свернутую газету.

– Ого! Юра, да это же настоящее сокровище!

У Володи в детстве тоже была такая. Белые, почти как настоящие, свечки на зеленых подложках крепились на ветки прищепками, чтобы не висеть, а стоять. Но самым очаровательным в них были лампочки – оранжевые, как живой огонь, в темноте они мерцали теплым светом. Не то что современные пестрые гирлянды – они ужасно раздражали Володю, когда он забывал их выключить ночью.

– Да, это тоже раритет. Ты смотри, там еще куча советских игрушек лежит!

Володя снова заглянул в коробку. Под слоем газет обнаружились аккуратно сложенные игрушки, каждая завернута в бумагу. Юра присоединился к Володе, стал разворачивать их, извлекая на свет шарики, сосульки, грибочки, шишки и миниатюрных снеговиков.

– О, вот так наследие Хрущева! – воскликнул Володя спустя несколько минут, достав из коробки стеклянную кукурузу. – Как будто в детство вернулся, ну серьезно!

– А ты вообще знаешь, что наряжать елку – это обряд, который к нам пришел то ли от древних кельтов, то ли от викингов? – спросил Юра, забирая из его рук кукурузу и вешая ее на пластмассовую ветку.

Володя поднял на него заинтересованный взгляд.

– Я думал, это что-то языческое.

Юра пожал плечами.

– Ну, может быть, я точно не помню. Но забавляет сам факт, что это сейчас мы елку украшаем кукурузой, а раньше ее украшали всякими внутренностями животных…

– М-да, символично… – невпопад протянул Володя.

– К слову о символизме! – Юра вынул из газеты небольшую стеклянную красную звезду. – Ты посмотри!

Володя вздохнул:

– Вот сразу в голове гимн СССР заиграл.

– Да уж. Во всем мире звезда на ели всегда означала Вифлеемскую звезду, и только в Советском Союзе она означала коммунизм! – И Юра, кривляясь, поставил звезду себе на голову.

Володя засмеялся.

– Тебе идет красный.

Повисло секундное молчание. Володя посмотрел Юре в глаза – тот улыбался.

– Ты тоже подумал о галстуке?

– Ага.

– До сих пор, кстати, не умею их завязывать.

В итоге елка осталась без звезды – та оказалась слишком тяжелой и падала с верхушки. Но чего добру пропадать – Юра поставил ее на телевизор. С гирляндой они сглупили – нужно было сперва обмотать ею елку, а уже потом вешать игрушки. И Володя четверть часа мучился, чтобы аккуратно пропустить провода между ветками, ничего не зацепив и не обрушив саму елку с низкого кофейного столика. В итоге один серебристый шар все же сорвался и упал на пол.

– Блин! – воскликнул Володя, обеспокоенно глядя на россыпь осколков под ногами.

Он принялся собирать их, но Юра тут же приказал:

– Не трогай, сейчас принесу веник!

– Ага, и еще пластырь принеси. – Володя показал палец с тонким, сочащимся кровью порезом.

Юра вздохнул и ушел в спальню, а через пару минут вернулся с целой аптечкой.

– Давай сюда, – приказал, доставая ватный диск и перекись водорода.

– Юр, да тут царапина, просто пластырем заклеить…

– Ага, конечно. Знаешь, я когда-то вот так же точно порезался игрушкой, кровь почти не шла. Но через пару дней у меня загноилась вся фаланга пальца, а еще через неделю слез ноготь. Так что давай сюда.

Обойдя осколки на полу, Володя сел в кресло и послушно протянул Юре руку. И, в принципе, он был бы согласен разбить еще штук десять игрушек и порезать все пальцы, если бы Юра вот так заботливо протирал и заклеивал ему раны.

Когда они наконец убрали остатки разбитого шара, прикрепили злосчастную гирлянду и протянули удлинитель к окну, Юра сказал:

– Раз, два, три – елочка гори!

По погруженной в полумрак комнате тут же разлился теплый золотисто-оранжевый свет. Огоньки подрагивали, отражались в стеклянных игрушках, за окном кружился снег, и пространство вмиг преобразилось.

– Эх… – вздохнул Юра. – Это стоило того, чтобы перелопатить всю подсобку. – Он упер руки в бока и задумчиво хмыкнул: – Для классического Нового года не хватает только одного… Отгадай чего?

Он подошел к телевизору, порылся в стопке лежащих рядом с ним дисков.

– Вот!

Володя посмотрел на обложку и досадливо протянул:

– «Каждый Новый год…»

– «…тридцать первого числа… – подхватил Юра, – мы с друзьями ходим в баню…»

Володя помотал головой:

– Нет! Каждый Новой год этот дурацкий фильм крутят по всем каналам. Даже не включая телевизор, все равно где-то на него наткнешься, это же невозможно…

– Сто лет его не видел! Это у вас крутят, а у нас нет. Давай посмотрим!

– Как же он достал!

– Решено!

Это Володя привык ко всем этим традициям постсоветского Нового года, в том числе и к «Иронии судьбы» как к бессмертной классике. Но для Юры это кино было чем-то совершенно необычным, родом из далекого прошлого. Разве Володя мог отказать?

– Как странно, – сказал он, садясь на диван рядом. На экран телевизора уже вылезли вступительные титры. – Сидим в Германии, а Новый год у нас аутентично совковый.

– Ну а что в этом плохого? В СССР было много хорошего. – Юра вдруг посмотрел на Володю, улыбнулся и сжал его руку, лежащую на диване. – Мы с тобой там были, например.

Володя хотел сказать, что и сейчас они есть, здесь, вместе, но почему-то промолчал. Только переплел их пальцы и кивнул.

Оказалось, что сюжет фильма Володя знал не так уж и хорошо, как думал. Он не смог вспомнить, когда в последний раз смотрел обе серии целиком – может быть, лет десять назад? Случайно натыкаясь, всегда переключал, а попадая на него в гостях, никогда не обращал внимания. Даже в голову не приходило сесть и посмотреть от начала до конца.

Юру затянуло не на шутку – он искренне смеялся, что-то постоянно комментировал и даже мычал в такт песням. Было невозможно не проникнуться его настроением, и Володя тоже увлекся фильмом.

Приглушенный свет, перелив елочных огней, запах мандаринов, которые они жевали вместо обеда, Юра рядом. Он уже отпустил Володину руку, но в течение этих нескольких часов постоянно то брал ее снова, то укладывал голову ему на плечо, то гладил колени. А Володя и не помнил, когда в последний раз ему было настолько спокойно. Когда его не волновало, что происходит во внешнем мире. Когда все, что ему было нужно, что доставляло радость и дарило уют, находилось рядом.

Он опомнился лишь под финальные титры. За окном давно стемнело, а стрелка часов ползла к семи вечера.

– Вот блин, оливье же! – опомнился Володя, вскакивая с дивана.

– Да не убежит оно никуда!

Ему было важно исполнить Юрино желание, поэтому он отнесся к приготовлению оливье со всей серьезностью.

И казалось бы, что сложного в том, чтобы смешать всем известные ингредиенты и заправить все это майонезом? Но Володя специально еще с утра написал Маше с просьбой поделиться секретами – вдруг они есть? В конце концов, он правда очень давно не готовил оливье сам.

«Главное – морковка, – сказала Маша. – В смысле, узнай вообще, любит ли Юра морковку, а то все по-разному делают, вдруг она вызывает у него отвращение».

Отвращение вареная морковь вызывала как раз таки у Володи, а вот Юра на заданный вопрос лишь пожал плечами.

– А что в ней плохого? Она вроде вкусная… и яркая…

Пока варились яйца и овощи, а Володя мариновал курицу, Юра резал колбасу и огурцы, не забывая, конечно, то и дело закидывать себе в рот «лишние» кусочки.

Устав за этим наблюдать, Володя предложил:

– Юра, если голодный, давай сделаю нормальный бутерброд?

– Отстань, так вкуснее! – отмахнулся тот.

К одиннадцати наконец накрыли стол. Юра включил прямую трансляцию с празднованием Нового года на центральной площади Берлина. Потом он вспомнил что-то, ушел рыться в комоде, выудил оттуда пару свечей в подсвечниках, установил их на стол.

– А что? Раз у нас все так… Хм… Романтично, ну, в смысле, с оливье и елками, то почему не при свечах?

Володя с ним был полностью согласен. Юра щелкнул зажигалкой, и посреди праздничного стола загорелись два огонечка.

В половину двенадцатого зазвенел таймер на духовке. Володя пошел вынимать курицу, а Юра достал шампанское, ром, бокалы и стаканы.

– В целом можно начинать, – сказал Володя, садясь за стол.

– Руки прочь! – воскликнул Юра, заметив, что тот взялся за приборы. – «До двенадцати взрывать салаты нельзя» – так еще моя бабушка завещала!

– Так до двенадцати и от голоду сдохнуть можно.

Юра пожал плечами и взялся за бутылку шампанского.

– Я думаю, это правило не распространяется на выпивку.

Хлопнула пробка, в бокалах зашипели пузырьки.

Володя поднял свой.

– Ну как там полагается? Провожаем Старый Новый год? Спасибо две тысячи шестому, он был хорошим, особенно его конец.

Они чокнулись и выпили. Юра повернулся к столу, потянулся за мандарином и ехидно спросил:

– Кстати, а что же такого у тебя случилось в конце две тысячи шестого?

Володя посмотрел ему в глаза, прищурился:

– А то ты не знаешь!

– Не знаю! Расскажешь?

– Ну… Я встретился со своим старым другом…

– Ты с ним еще в сентябре встретился, это я знаю, – он говорил вполне серьезно, но глаза так и лучились смехом, – а что в самом конце года?

Володя мог лишь улыбнуться.

– Слушай, ну там кое-что произошло, да… – Он хмыкнул. – Даже не знаю, как сказать…

Юра пригубил еще шампанского, шагнул к Володе.

– Может, тогда покажешь?

Володя охотно наклонился к нему и прижался к губам. Ощутил вкус шампанского и цитруса, обнял Юру, притянул к себе вплотную. В голове пронеслась мысль, что невозможно быть таким счастливым.

Володю отвлек звук из телевизора – после слов ведущего люди на площади зашумели.

– Говорит, что до курантов осталось пять минут, – перевел Юра и поцеловал его ключицу. Присев на столешницу, он запрокинул голову и посмотрел Володе в глаза.

От полумрака комнаты Юрины зрачки расширились еще больше, еще отчетливее в них заиграли отблески елочных огней. Володя задержал дыхание, готовясь утонуть в них. Он оперся руками о стол по обе стороны от Юры, коснулся губами мочки уха. Сережка уколола язык. Юра вздрогнул в его объятиях.

Толпа в телевизоре снова зашумела – кажется, начался обратный отсчет. Володя не хотел обращать на это внимания, ему стало наплевать.

Он фиксировал все кадрами: вот соскользнула с Юриных плеч вязаная кофта, под ноги упала его домашняя майка. Юра решительно толкнул Володю на диван, сел сверху, стащил его футболку, обнял за шею и прижался голым торсом. Забили куранты. На пол полетела остальная одежда. Скрипнули пружины – Володя уложил Юру на спину. Тот стиснул его плечо, царапнул ногтями кожу – волна болезненного удовольствия растеклась по телу, Володя судорожно глотнул воздуха. Запустил пальцы в волосы Юры, притянул его к себе и жадно поцеловал.

Куранты пробили последний раз, в телевизоре взорвались фейерверки, через несколько секунд громыхнуло и за окном. Володя смотрел, как Юрино лицо освещают всполохи света, как по его закрытым векам ползут цветные тени. Он ловил ртом его горячее дыхание и, слыша негромкие стоны, не мог сдерживать свои. Юра, вжимаясь затылком в подголовник дивана, жмурился, плавился в Володиных объятиях. И Володя тоже плавился – от сладости этих мгновений.

Ему по-прежнему был не нужен мир вне этих стен.

А потом они просто лежали рядом. Юра странно хихикнул, согрев теплым дыханием грудь Володи.

– Ты чего? – поинтересовался тот.

– Да вспомнил просто, что в Германии есть традиция впрыгивать в новый год. Ну, знаешь, мы встаем на стулья или на диван и, когда куранты бьют последний раз, прыгаем на пол.

– В принципе, раз мы профукали эту традицию, могу тебя сейчас столкнуть с дивана.

– Да ладно, мы с тобой немного по-другому «впрыгнули» в новый год.

Володя нахмурился, вникая в Юрину шутку. Понял и расхохотался.

Спустя несколько минут, когда они оба окончательно успокоились, Володя зарылся носом в Юрины волосы и вдохнул его запах. Такой же, как тогда – в первую встречу в Харькове. Такой же, как тогда, в берлинском аэропорту.

– Юр, скажи… – вдруг вспомнив тот день, попросил Володя. – Почему ты отталкивал меня? После аэропорта, когда я взял тебя за руку? И после Дахау? Это было не к месту или… есть что-то, что мне стоит знать?

Юра усмехнулся:

– Говоришь как натуральный вожатый. «Ты что-нибудь хочешь мне сказать?» – Он покачал головой. – На такие вопросы никто не отвечает честно.

– Но ты же не «никто», – быстро сказал Володя, не успев вдуматься в смысл слов.

Юра поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

– Когда ты взял меня за руку, я этого просто не ожидал. Потому что в интернете ты был очень осторожным, и я думал, в реальности будешь таким же. А тут такая прыть, ничего себе. – Юра улыбнулся. – А после Дахау… я хотел ответить, но подумай сам, поцелуйся мы тогда, с чем я бы ассоциировал это потом? С болью? – Не ответив, Юра прижался щекой к его шее. – Вот и все. Вся правда. Я ничего не скрываю и не скрывал.

Володя подумал: «В отличие от меня».

Еще минут через пять Юра тихо засопел, и Володя было решил, что тот уснул, но нет – Юра вдруг заворочался, вынырнул из-под его руки, встал с дивана.

– Ты куда?

– Оливье есть, конечно! – Он подошел к столу, взял в руки салатник, сунул в рот полную ложку и, прикрыв глаза от наслаждения, довольно замычал.

Володя лежа наблюдал за ним, подпирая голову рукой.

– Ты бы хоть трусы надел… – задумчиво протянул он. Не то чтобы Володе не нравилось созерцать голого Юру, просто… это было забавно и странно.

Юра будто удивленно посмотрел сперва на Володю, затем – на свои голые ноги. Сунул в рот очередную ложку оливье и с набитым ртом пробурчал:

– Да ладно, мне не холодно.

Он сел рядом, Володя приподнялся, прикрыл себя подушкой – Юра лишь ехидно хмыкнул.

– На, – и протянул Володе ложку с салатом, смеясь. – Никогда никого не кормил оливьешкой, это так сексуально.

А Володя послушно открыл рот, позволяя себя кормить. И, даже вспомнив, что положил в оливье морковь, не отказался. Потому что из Юриных рук он согласен был есть даже салат, целиком состоящий из вареной моркови.