Текст книги "О чем молчит ласточка"

Володя понимал, что совершенно зря отпустил его. Но еще мог исправить эту ошибку: позвони он в аэропорт прямо сейчас, то менее чем за сутки оказался бы рядом.

«У меня срочные дела. Я их быстро закончу и сразу приеду».

Набирая этот текст, Володя ощущал, как внутри зреет решимость сделать именно то, о чем написал.

«Понятно… – ответил Йонас. – Что опять у него случилось?»

Володя не поверил своим глазам – он не ожидал от Йонаса столь равнодушной реакции. Разумеется, они расстались. Но Володя видел в клубе, что ему не плевать на Юру, и даже если тот больше не влюблен, то ревность точно оставалась.

«Ты не удивлен? У него уже была депрессия?»

«Насчет именно депрессии не уверен, но всякие срывы – да. Это уже не в первый раз. Ты же знаешь, какой он эмоциональный. К психоаналитику ходит?»

«Да».

«Не позволяй ему пить».

– И без тебя знаю, – прошипел Володя. Его начал раздражать этот разговор. Но он не успел ничего узнать, поэтому продолжил:

«Какие еще у него есть друзья, кроме музыкантов и гей-тусовки? Кто его лучший друг?»

Йонас не отвечал достаточно долго. Володя наблюдал за иконкой карандаша под окном сообщений – Йонас то набирал текст, то стирал его. Спустя пару минут все же пришло:

«Не думаю, что у него есть лучший друг. Не думаю, что он вообще когда-то был».

Володя хмыкнул.

«Ты не ответил: у тебя все-таки есть телефоны его приятелей или нет?» – отправил он, собираясь заканчивать разговор, но Йонас написал еще:

«Ты зря пытаешься приставить к нему людей. Обычно его, наоборот, надо оставить в покое».

– Я не спрашиваю твоих советов! – прорычал Володя.

Йонас говорил так, будто знал Юру как облупленного. Будто он хозяин его жизни. А Володю это бесило. Особенно само понимание, что в Юриной жизни Йонас когда-то и правда имел большое значение и влияние.

«Мы сами с этим разберемся, ок?» – написал Володя.

«Тебе виднее. Может быть, сейчас ему, наоборот, нужна тусовка. Я не знаю. Телефоны где-то были, надо искать».

«Когда пришлешь?»

«Скорее всего, завтра».

«Буду ждать».

Получив в ответ «Пока», Володя убрал телефон и наконец смог нормально дышать – на протяжении всего разговора его душила злоба. Сидя за компьютером Юры, он бездумно смотрел на открытую в ICQ карточку контакта Йонаса. Сделав над собой усилие, Володя закрыл окно. Но, как только оно исчезло, тут же появилось другое – с перепиской.

Борясь с желанием немедленно прочитать все, Володя судорожно вздохнул. Он останавливал себя – ведь прочесть Юрину переписку значило бы вторгнуться в личное и сокровенное, поступить подло. Юра имел право на тайну. Тем более что он уже жаловался на то, что Володя нарушал его личные границы.

Володя решил, что не станет ничего читать. Он потянулся закрыть ICQ, но на одно мгновение сообщения сами бросились в глаза. И Володя замер от изумления – в последний раз они переписывались в две тысячи пятом году.

В июле Юра писал Йонасу:

«Да это потому, что ты – немец! Ну я же сто раз просил тебя прочитать “Преступление и наказание” Достоевского, но ты так и не нашел на него время! А ведь если бы прочел его, то понял бы меня».

«Юра, ты опять ругаешься», – отвечал Йонас.

Володя с трудом переводил их переписку, но уже не мог остановиться. К тому же Юра прислал Йонасу очень длинное сообщение:

«Потому что мне все время приходится тебе что-то объяснять! Короче, там есть такой персонаж, Свидригайлов, и у него любопытные размышления об аде. Что ад – это не котлы и черти, а тесная банька с пауками на стенах, и сиди там вечность. И я согласен с ним, но только вот эта банька не ад, а жизнь. И твоя, и моя, вообще всех людей. Но я нашел в этой баньке окошко, не вырубил, а именно что нашел. Я смотрю в него и вижу чудесные картины, сцены и образы, не просто красивые, а полные смысла, скрытого от остальных людей. Но я не могу дотянуться до них, они слишком далеко. Тогда я запоминаю их и пересказываю другим. Эти образы – и есть моя музыка».

«Ты знаешь, что я ненавижу русскую литературу, Кот. Я не буду тратить время на чтение унылых депрессивных размышлений».

Ответа от Юры не последовало. Он вообще больше ему не отвечал. Следующее сообщение от Йонаса датировалось октябрем:

«Привет, Кот. Идешь на парад?»

Он написал Юре еще раз, в ноябре две тысячи шестого:

«Привет».

Но ответом ему была тишина.

Володя улыбнулся – Юра не врал, ему действительно стало наплевать на Йонаса. По-настоящему наплевать.

На душе потеплело. Володя улыбнулся, закрыл чат ICQ и выключил компьютер.

Глава 24
Последние слезы

Утро началось спокойно. Володя проснулся по будильнику, нехотя выгулял собаку, позавтракал и засобирался на работу. Но вскоре на душе снова возникло непонятное чувство тревоги и вернулся вчерашний мандраж, охвативший его после звонка Ангелы. Володя понимал, что ждать сообщений от Йонаса нужно ближе к вечеру, но от волнения не мог усидеть на месте.

Работать в таком состоянии точно не получилось бы. Ехать в офис под осуждающие взгляды и издевательские смешки не хватало моральных сил, а сидеть дома было тошно. Ужасно хотелось услышать Юру, но тот еще спал. Думая, как отвлечься, Володя вспомнил слова Ангелы про близких людей. Кроме Юры, близкий человек у него был лишь один: мать. И Володя давно не виделся с ней, не приезжал в гости. Он тут же позвонил ей и, едва услышав радостное «Что ты, сыночек, конечно, приезжай!», сел в машину и отправился в Харьков.

Мать выглядела устало и, казалось, будто за последний месяц постарела на год. Но не успел Володя поинтересоваться ее здоровьем, как она ахнула:

– Какой-то ты смурной. Не заболел?

– Нет. Просто устал на работе, – отмахнулся тот.

– Проходи на кухню. Пока ты ехал, я твое любимое печенье испекла, – сказала она, приглашая Володю сесть за стол. – А что на работе?

– Да ничего страшного, с Брагинским поссорились, – ответил Володя.

И тут же пожалел о сказанном – мать начала допытываться:

– Почему поссорились?

– Да ничего особенного, просто у нас расходятся взгляды на некоторые вещи.

– На какие вещи? – не успокаивалась она, ставя перед ним полное блюдо печенья и чашку чая.

– Да неважно. Это личное.

– Какое еще личное у тебя может быть с Брагинским? – нахмурилась мать, замерев на месте с сахарницей в одной руке и вазочкой варенья в другой.

– Не хочу об этом, – буркнул Володя. – Так, пустяк.

– Ладно, как скажешь, но, если он задумает тебя критиковать, напомни ему, где его место. Отец не просто так оставил фирму тебе, а не ему.

– Уже напомнил. И теперь он хочет уволиться.

Мать вздернула бровь.

– Хорош пустяк, раз он так решил… Ты ничего от меня не скрываешь? – Она подозрительно прищурилась и посмотрела Володе в глаза.

Рука дрогнула – Володя чуть не облился чаем. Неужели пришло время признаться и ей? То, чего он боялся, то, что оттягивал и собирался оттягивать как можно дольше, само его настигло. Но страх за ее здоровье остановил смелый порыв.

«Нет, говорить ей правду никак нельзя. Но как сменить тему?» – только подумал Володя, как тут же прозвучал спасительный сигнал ICQ.

Он достал телефон, скрывая экран от материных глаз, прочел сообщение от Юры:

«Ты перешел все границы! Ты хоть понимаешь, что это уже чересчур?»

– Нужно позвонить. Это срочно.

Чувствуя, как бледнеет, он встал из-за стола и направился в свою комнату. Заперся на замок. Набрал Юру.

– Что случилось, что я сделал не так?

– Зачем ты спрашиваешь, если и так знаешь, в чем дело? – едва слышно пробормотал Юра. – Перед отъездом я говорил, что устал от твоих попыток контролировать меня. Ты обещал, что больше не будешь.

Юра говорил медленно и тихо. Его слова должны были прозвучать со злостью и упреком, но в них не слышалось ни единой эмоции. И это пугало Володю.

– Ну да-а… – неуверенно протянул он. – И я не контролирую.

– Тогда почему ты полез в мой компьютер?

Володя тяжело вздохнул. Спрятал лицо в ладонях и подумал: «Так и знал, что этот козел доложит ему обо всем».

– Как ты об этом узнал? – произнес он вслух.

– Догадался. Потому что тебе больше неоткуда узнать номер аськи. – Юра тяжело вздохнул. – Володя, почему после всего произошедшего ты поступил со мной так плохо?

– Я не хотел обижать тебя. Это все ради твоего блага.

– Ради моего блага читаешь мою личную переписку?

– Что еще мне оставалось?! – воскликнул Володя. – Ты отказываешься от помощи, но она тебе нужна!

– Уж явно не лезть в мою личную жизнь, – почти шепотом перебил Юра. – Я же в твою не лезу. Помнишь, в Германии ты заходил в аську на моем компьютере? Хоть ты не вышел из своего аккаунта, я не стал читать твои сообщения. В отличие от тебя, я понимаю ценность личной свободы.

– Я не читал твою переписку, Юра. Ну почти, четыре последних сообщения, и то случайно, они просто попались на глаза. Я лишь взял его номер и сам написал, от себя. И я не просил его звонить тебе!

– Хватит уже называть ее «он»! – воскликнул Юра, но получилось скорее раздосадованно, чем зло. – Или… подожди. Кому ты писал?

– Йонасу, – выдохнул Володя.

Юра изменился в голосе и произнес ледяным тоном:

– Вот как… И что, понравилось читать, что я ему писал?

– Я уже сказал, что прочитал только четыре сообщения.

Юра ненадолго замолчал.

– Володя, ты как будто специально пытаешься вызвать во мне ненависть. Будто тебе мало того, что ты сделал со мной в Харькове, – совсем тихо простонал он.

– Да что я сделал-то?

– Посадил меня в клетку.

Чем тише говорил Юра, тем громче – Володя.

– В какую, к черту, клетку? – почти прокричал он. – Я что, запирал тебя, не давал выйти из дома?

– Да.

– Тот раз не в счет! Я не делал ничего плохого!

– Значит, я сам превратился в тень?

– Ну… нет, – выдохнул Володя и сел на диван. – Ты ни при чем – и я тоже. Это общество. Люди. Ты же все понимаешь…

– Люди виноваты в том, что ты пытаешься взять под контроль мою жизнь?

– Да не пытаюсь я больше, Юр! Все, что я делаю, это и правда ради тебя. Я забочусь о тебе! Я не могу видеть твои мучения и при этом ничего не делать! Скажи, на моем месте ты смог бы просто наблюдать, но бездействовать? Представь, что ты – это я. Что ты – это тот болван, который отпустил меня в другую страну, где я остался совершенно один, больной, уставший, без сил даже приготовить себе поесть!

Володя надеялся, что своими словами вызовет в Юре жалость, но тот никак не отреагировал на его тираду. В трубке стояла тишина.

– Юра! – прокричал Володя в пустоту.

Уставился в экран – звонок оказался сброшен. В панике Володя набрал его еще раз, но на счете кончились деньги.

Володя выскочил из комнаты и столкнулся нос к носу с матерью – та стояла на пороге бледная и встревоженная.

– Сынок, у тебя все хорошо? – пролепетала она Володе вслед.

– Да. Нет. Скоро вернусь, – обуваясь, бросил тот и устремился на улицу.

Погруженный в свои мысли, он спустился по лестнице и вышел из подъезда. Вечерний весенний воздух пьянил ароматом сирени и вызывал ностальгию, но Володя отмахнулся от нее и сосредоточился только на своей цели – найти, где пополнить счет.

Лишь обойдя два магазина, наконец нашел автомат, а получив чек, тут же начал набирать Юру. Но осадил себя – не стоило говорить с ним на улице.

Володя дошел до своей машины, припаркованной в дальнем углу двора. Садясь в нее, заметил краем глаза, что мать стояла у окна и смотрела на него. Должно быть, он заставил ее поволноваться, но, решил, что сейчас не до этого.

Пока Володя ждал ответа на звонок, решал, что лучше сейчас сказать. Но, услышав подавленный, пустой, будто мертвый голос Юры, забыл все напрочь.

– Юра, пожалуйста, выслушай меня, – взмолился он. – Я больше никогда не прочитаю ни слова твоей личной переписки, никогда не позвоню твоим друзьям без твоего ведома. Этого больше не повторится. Я тебе это обещаю!

– Ты понял, почему я разозлился?

– Да, понял. Ты прав. Прости. И не только за сегодняшнее, за все прости. За то, что позволил тебе снова уехать и остаться одному. Все, как тогда, блин, как двадцать лет назад. И снова виноват я! Я не знаю, что с тобой случилось и когда именно…

– Под ивой, – вдруг перебил его Юра. – Прошлой осенью. Скорее всего. Так считает Ангела. Или чуть позже, когда читал твою тетрадь.

Володя не сразу сообразил, о чем именно говорил Юра. Лишь через несколько секунд свел воедино свои слова и его ответ.

«То, что с ним случилось, произошло под ивой прошлой осенью. Все началось там – его депрессия началась там».

Володя сперва опешил, но, собравшись с мыслями, спросил:

– Ангела считает… А ты? Думаешь, она права? Думаешь, депрессия началась тогда?

– Я не знаю. Я ничего не знаю. Ты не доверяешь Ангеле?

– Не то чтобы не доверяю, просто не знаю. С чего вдруг возникнуть депрессии? Мы с тобой не виделись двадцать лет. Ты жил не тужил, работал…

Юра грустно усмехнулся:

– А ты, наверное, думаешь, что раз я не пришел в девяносто шестом, то ты для меня ничего не значил?

– Нет, я так не думаю, – соврал Володя.

– Зря. Ангела сказала, что депрессия могла возникнуть после сильного морального потрясения. Наша встреча такой и была для меня. – Юра хмыкнул. – Сейчас ты винишь во всем себя, но ты неправ. Вина – это мое бремя, быть виноватым – моя участь. Потому что после нашего расставания я жил хорошо, любил и был любимым. А ты остался один в созданном тобой же аду.

– Юра, ты неправ! Если ты упрекаешь себя в чем-то, то эту вину придумал ты сам!

Володя попытался поспорить, но Юра не дал и воскликнул куда громче прежнего:

– Не перебивай! Я виноват не потому, что не вытащил тебя оттуда. Я виноват потому, что забыл тебя и о тебе. Был занят собой, строил свою жизнь, свою карьеру. А потом, когда перестал вечно к чему-то стремиться, вечно куда-то бежать, когда остановился и посмотрел на достигнутое… только тогда я вспомнил. Приехал к тебе, нашел тебя, увидел. Во что ты превратился? Кому ты себя доверил? Почему ты стал таким? Потому что из нас двоих предали меня, но от предательства сильнее пострадал именно ты.

Володя откинулся на подголовник и закрыл глаза. Слова Юры причинили ему боль. Ком застрял в горле, Володя с трудом проглотил его и собрал все силы, чтобы не выдать свое состояние.

– Юр, ты говоришь ерунду. Слушай, все это время я вообще-то тоже строил свою жизнь. А в том, какой я ее построил, ты не виноват. Ты вообще не имеешь к этому никого отношения.

– Ты ошибаешься. Всего несколько дней назад ты ошпарился впервые за много лет. Из-за кого?

Володя не нашел что ответить. Врать, что дело было не в Юре, – глупо.

– И какой ты делаешь вывод? – устало спросил Володя.

– Из-за того, что ты не мог контролировать влечение к мужчинам в юности, сейчас ты компенсируешь это попытками контролировать меня.

– Это тебе Ангела сказала?

– Нет, сам догадался.

Володя по-доброму усмехнулся:

– Книжки читал?

– Нет. Просто думал, почему ты такой, какой есть.

– И какой? Кошмарный?

– Кошмарный, – согласился Юра, но тон его потеплел. – И самое странное то, что я люблю тебя. Такого кошмарного, невыносимого, сложного тебя. И ничего не могу поделать с этой любовью. У меня, видимо, тоже какое-то невротическое расстройство.

Володе показалось, будто Юра улыбнулся.

Похоже он успел остыть за те несколько минут, на которые они прервались. Володя мысленно сделал отметку, что впредь, когда они будут ссориться, надо брать паузу.

– Я тоже люблю тебя, – нежно произнес он. – Несмотря ни на что.

– Даже на то, что я алкаш? – Юра усмехнулся.

Володя хмыкнул. Он не хотел называть его так, но использовать эвфемизмы было бы глупо, некрасиво и нечестно.

– Да. Я люблю тебя, несмотря на то что ты алкоголик, одержимый музыкой, и… Как ты там еще себя называешь?

– Истеричка, – подсказал Юра.

– Истеричка. – Володя кивнул, хоть Юра этого не увидел.

– Но я хотя бы обаятельный?

– Обожательный, – улыбнулся Володя.

В ответ послышался тихий, неуверенный смех.

– Знаешь, Володь… самое смешное, что Игорь был прав. А я так наехал на него, что даже неловко.

– Ну-ну. Скажи еще, что Йонас, в принципе, нормальный мужик. – Володя покачал головой.

– Да какая разница, нормальный Йонас или нет. Если мне нужен ты. Володь, я хочу увидеть тебя. Позвони в скайпе.

– Не могу, Юрочка, я у матери. Давай позвоню тебе, когда вернусь домой? – нежно произнес он. – Кстати, я выяснил, кто украл твой шарф… Может, тебе тоже завести собаку?

Юра не ответил, Володе даже показалось, что тот отложил телефон и куда-то отошел. Но в трубке послышался тихий вздох.

– Ты говорил с Ангелой?

– Да, вчера.

– Насчет меня или?..

– Тебя, да. Знаю, ты сейчас спросишь, готов ли я поговорить с ней о себе… Ты уверен, что вчера я снова попытался влезть в твое личное пространство и начать контролировать тебя. Я понимаю твои аргументы головой, но внутренне не могу принять. Я уверен: ты понял меня неправильно и контроль тебе только кажется. Но! – услышав, что Юра пытается его перебить, воскликнул Володя. – Я позвоню ей завтра же и запишусь на прием. Если ошибаешься ты, то Ангела заступится за меня. А раз ты считаешь ее мнение авторитетным, то оно тебя успокоит. Но если ошибаюсь я… значит, мне надо лечиться… еще и от этого. Если такова цена твоему счастью – я попробую. Правда, не думаю, что эти разговоры как-то помогут.

– Но если от одной встречи не будет толку, ты же попробуешь еще раз?

Володя закатил глаза.

– Сколько встреч я должен провести?

– Хотя бы три.

– Ладно. Но при одном условии.

– Опять условия, – недовольно протянул Юра.

– Условия все те же. Если ты не сможешь воздержаться от алкоголя, то обратишься за помощью. И не смей даже заикаться о моей мании контроля, когда дело касается выпивки!

– Ладно, – недовольно буркнул Юра.

– А пока ждешь меня, пойди прими ванну, полежи, погрейся, – посоветовал Володя и сообразил, как можно приободрить Юру. – Повспоминай, чем мы с тобой занимались в этой самой ванной за день до моего отъезда из Германии.

Юра вежливо прокашлялся, Володя через силу улыбнулся. Они немного помолчали. Юра куда-то потопал – в трубке послышались шаги. Затем зашумела вода – видимо, он прислушался к совету и стал наполнять ванну.

– Только не включай слишком горячую воду, ладно? И телефон держи рядом, на случай, если станет плохо.

– Володя, все со мной будет нормально, – сказал Юра, его голос действительно больше не звучал таким мертвым, как в начале разговора. Тем более он добавил почти весело: – Не включай параноика!

– Ну уж нет, быть параноиком, особенно если дело касается твоего здоровья, – это моя работа. Тем более когда тебя нет рядом. Юр, если снова станет грустно, вспомни, что именно в этот момент в моих мыслях нет никого, кроме тебя.

– Приезжай ко мне, – вздохнул Юра. – Я так соскучился. Приезжай скорее.

Попрощавшись, Володя просидел в машине еще несколько минут, тупо глядя перед собой и улыбаясь. Затем собрался с мыслями, стараясь избавиться от остатков пережитого стресса, и пошел домой к матери.

– Пойдем допивать чай, – сказала та и, не дожидаясь ответа, направилась в кухню.

Явственное предчувствие неладного овладело Володей. Позвонив Юре из дома, Володя говорил недолго и, кажется, негромко. Не могла же мать подслушивать?

«Нет, услышь она, то одной бледностью здесь бы не обошлось», – решил он.

Но в голове уже вспыхнуло воспоминание о том, как он признавался родителям. Память милосердно уничтожила много плохих моментов, но тот день Володя, казалось, запомнил навсегда. Тогда они всей семьей еще жили в старой московской квартире. Володя помнил картинку: круглый стол, обрамленный сиянием свисающей с потолка лампы, в круге света – три чашки, вазочка с вареньем, хлеб и дрожащие руки Володи. Они с родителями ужинали, отец был, как всегда, весел, мать – тиха. А Володя, подавленный, весь вечер не мог поднять устремленного вниз взгляда. Они это заметили, мать спросила, в чем дело, и он, с трудом собравшись, произнес дрожащим голосом:

– У меня проблемы с психикой, серьезные, давно.

Признание комом застряло в горле – горькое, колючее, гадкое. Он безуспешно пытался исторгнуть его из себя, выплюнуть. Отец помог, спросил:

– Почему ты так решил? В чем именно проблема?

– Я не могу полюбить женщину.

– Ты педераст?

Нужно было всего-то произнести: «Да», но еще никогда Володя не давился этим словом так, что от удушья жгло глаза.

– Вова, ты педераст? – повторил отец.

Володя всхлипнул, кивнул, но не осмелился поднять голову. Стыдно. Так стыдно, что мог только смотреть вниз, на белую скатерть, на которую падали и расплывались уродливыми пятнами крупные капли – слезы.

Мать жалобно заплакала, слишком по-детски хныкая. Отец молчал.

– Помоги мне, – давясь словами, произнес Володя, – найди врача.

– Кто еще знает об этом? – холодно, будто бы равнодушно спросил отец.

Володя знал, что это притворство, всего-то защитная реакция отца, пройдет минута-другая – и он взорвется.

– Никто.

– У тебя с кем-то это уже было?

– Ни с кем, – соврал Володя.

– Ясно, – сказал отец и вышел из кухни.

Они остались вдвоем с матерью, она взяла сына за руку и жалобно прощебетала:

– У тебя ведь еще не было девушки, да? Может быть, все пройдет само, может быть, не стоит посвящать в это лишних людей?

Володя собирался ответить, но тут в комнату влетел разъяренный отец. Володя предвидел его реакцию, даже не удивился.

– Как ты смеешь так поступать с нами? За что? Столько сил в тебя вложено, и чем ты нам отплатил?

– Я знаю, что виноват! Я прошу у вас помощи!

– Прощения проси!

– Прости. – Он посмотрел отцу в глаза, затем повернулся к матери. – Мама, прости.

Отец заставил ее встать из-за стола, взял за руку и увел в спальню. Володя ждал, что скоро родители выйдут, но те не появились ни через полчаса, ни через час. А Володя сидел за столом, смотрел на свои ладони, с силой сжимая и разжимая кулаки, боролся с безумным желанием опустить их под горячую воду.

Когда старые часы пробили полночь, он поднялся, но, вместо того чтобы устремиться в ванную, завернул к родительской спальне.

– Отец, ты поможешь? – спросил он через закрытую дверь. – Мне больше не на кого положиться, не у кого просить…

Из-за двери прозвучало лишь сухое «Да».

Утром отец остыл, сказал:

– Я найду врача.

И даже похлопал по плечу. Посмотрел ему в глаза – Володя заметил, что это далось отцу тяжело, и еще заметил во взгляде такое разочарование, какое не видел никогда раньше. И потом еще долгие годы отец смотрел на него именно так – печально хмурясь, поджав губы, тщетно скрывая отвращение. А взгляд матери был полон боли, Володя все чаще стал замечать, что, когда ее глаза устремлены на него, они наполняются слезами.

Но сейчас глаза матери были сухими. Это успокаивало, но только Володя сел на табурет и отпил чаю, как едва не поперхнулся от ее слов:

– Я знаю, что ты скрываешь от меня. Скажи это вслух. Тебе станет легче – и мне тоже.

И снова в горле застрял ком, а руки будто парализовало. Снова горечь на языке и жжение в глазах, невозможно дышать и говорить. Володя с силой сглотнул, но ком не растаял, а только опустился ниже, в грудь, расцарапав все на своем пути.

– Ты подслушивала? – едва слышно просипел Володя.

– Скажи правду… – попросила мать тоненьким, точно как тогда, голоском.

– Подслушивала, – ответил за нее Володя.

Если бы он мог отмотать время назад, то ни за что не допустил бы того, чтобы она узнала. Уберег бы ее от разочарования и боли, которая теперь станет еще сильнее – ведь мать одна, навсегда одна. У нее не будет внуков, а ее сыну, единственному близкому человеку, придется жить на две страны.

Володя встал, достал из шкафчика пустырник, накапал в рюмку, сунул матери.

– Мама, – тихо произнес он, садясь напротив, глядя в глаза. – Мама, я не смог вылечиться, ничего у меня не вышло.

Только последнее слово прозвучало, как горло снова стиснуло, а на глаза навернулись слезы. Мать молчала, держа рюмку с пустырником и глядя сквозь Володю без единой эмоции на лице.

– Я так тебя подвел, – прошептал Володя, перестав бороться с душащими его слезами. Они потекли из глаз, каплями падая на руки. – Я осквернил память отца. Прости меня, я никогда этого не хотел…

Сам не понимая зачем, он собирался сказать что-то еще, но из груди вырвался громкий всхлип, а слезы хлынули градом.

Мать перевела пустой взгляд на его лицо, затем вздохнула и опрокинула рюмку пустырника, сощурившись, будто там водка. Поставив ее на стол, она встала и резко, до боли крепко обняла его.

Володю забила сильная дрожь, глаза обожгло.

– Мама, прости меня, – прошептал он.

– Ну тише, – всхлипнула та, поглаживая его по голове. – Ты такой, какой есть, что уж теперь?

– Что? – судорожно вздохнув, пробормотал Володя и посмотрел ей в глаза. – Ты сможешь меня простить?

Мама покачала головой.

– Если бы только в прощении было дело. Это ведь приговор, ты обречен на одиночество, понимаешь? – сказала она, и ее глаза тоже наполнились слезами. – Я уже давно догадалась, что лечение тебе не помогло. Но не могла смириться, надеялась, что ошибаюсь…

– Догадалась? – тупо повторил Володя.

– Я же не дурочка, – ответила мама, продолжая стискивать его в объятьях. – Тебе почти сорок, а у тебя никого, кроме Светы, не было.

– Но почему ты не сказала об этом мне? – не веря своим ушам, сбивчиво произнес Володя.

– Я пыталась навести тебя на этот разговор, но ты упрямый, все «хватит» да «хватит». И ведь сам так и не решился.

– Я думал, тебя это убьет, – едва слышно произнес он.

Рыдания перестали душить, но слезы продолжали катиться из глаз. Все эмоции и страхи будто разом вскипели и потоком рвались наружу. Володя не осознавал, что происходит, видел цепь событий, но, сбитый с толку, не мог установить между ними взаимосвязи. Мама догадывалась, но надеялась, что ошибалась. Она простила Володю, но боялась его одиночества.

– И как мне смириться с тем, что ты не сможешь найти себе жену? И детей у тебя не будет… – Мама вздохнула и выпустила его из объятий. – Тот, с кем ты разговаривал, кто он тебе?

– Юра, – выдавил Володя. – Мой любимый человек.

– Твои чувства взаимны? – как бы между делом спросила она, но Володя видел, что ответ ей действительно важен.

– Да, – кивнул он, вставая, чтобы налить пустырника уже себе. – Но он живет в Германии, а я, дурак, оставил его там одного в депрессии.

– Так вот откуда взялась Германия… Юра, – повторила мама, – имя русское, а почему он живет там?

Выпив успокоительного, Володя наскоро умылся и высморкался, сел напротив матери.

– Он наполовину еврей, переехал туда по программе репатриации или как ее? – Наконец он смог успокоиться и говорил нормально, разве что иногда хлюпал носом. – А вообще он композитор, пишет музыку для спектаклей, кино и сериалов. Он даже мне посвятил несколько произведений. – Впервые за этот тяжелый разговор Володя улыбнулся.

Мама, еще более бледная, чем полчаса назад, принялась расспрашивать его о Юре. Ее интересовало все: от самого их знакомства и встречи спустя двадцать лет до расставания несколько дней назад. Она попросила показать фотографию, Володя согласился. Решил, что демонстрировать совместные снимки, а тем более те, где они обнимаются, пока не стоит. Принялся искать на телефоне портретные, где Юра один. С сожалением пролистнул любимое фото с поцелуем на кровати. Затем еще одно, тоже хорошее, из гей-клуба, где Юра выглядел особенно обольстительно – в узких клетчатых брюках и приталенной черной рубашке, он смотрел в упор, лукаво улыбаясь. Последнее фото Володя не стал показывать не из-за Юры, а из-за окружения – на заднем фоне застыл го-го танцор в золотистых стрингах.

Наконец, выбрав несколько, Володя протянул ей телефон.

– Вот он мой Юра – смотри. – В первую очередь показал концертный снимок, где Юра стоял во фраке в окружении оркестра, затем один из последних – где он сидел на корточках во дворе Володиного дома и обнимал Герду.

– А есть фотографии, где вы вместе? – спросила она.

Володя соврал, что нет. Маме нужно было смириться и привыкнуть, ведь эта правда все же далась ей не так легко – он видел это по грустным глазам, дрожащим рукам, бледности и выпитому, помимо пустырника, валидолу.

Разглядывая концертную фотографию Юры, мама вздохнула:

– Раз ты его любишь, то и я изо всех сил постараюсь тоже его полюбить. Надеюсь, ты станешь добрее и мягче. Хотя я и так вижу, что уже стал. А что до памяти отца, не вини себя, ты сделал что мог, а он… он уже ничего не узнает.

– Брагинский узнал, – мрачно признался Володя.

– Так вот что за личная ссора, ясно… – кивнула мама. – В сущности, это не его дело. Но если помириться с ним возможно, лучше помирись. Эмоции – это важно, но ты всегда был умнее Димы, как и многих других. Не изменяй себе.

– Я подумаю над этим, – кивнул Володя, согласившись с ней как минимум в том, что рубить сплеча не стоило.

Собираясь домой, Володя написал сообщение Брагинскому:

«Я не подпишу твое заявление. Оставайся работать. Уволюсь я».

Брагинский тут же перезвонил. Разговор вышел не самым приятным: не таким горячим, чтобы скатиться в ругань, а наоборот – холодным, полным обоюдного презрения. Они не хотели друг друга видеть, поэтому решили сократить общение до минимума. В итоге договорились, что в фирме останутся оба, а общаться будут преимущественно по телефону, в письмах и по скайпу. Главное, чтобы не с глазу на глаз, но если придется – то только по делу. А там, кто знает, может, Володя остынет. Может, остынет Брагинский.

Провожая сына, мама поцеловала его в щеку, но не отпустила. По старой привычке принялась гладить по плечам – она делала так, когда собиралась сказать нечто неприятное.

– Ну говори уже, мам, – поторопил Володя.

Она посмотрела ему в глаза и призналась:

– Я не рада, что ты такой. Но я рада, что ты не один. И что нам с тобой наконец удалось поговорить начистоту. Я столько лет винила себя за твое одиночество!

– При чем здесь ты? – удивился Володя.

– Думала, что давлю на тебя и заставляю поступать не по велению сердца. – Мама тяжело вздохнула.

Володя крепко обнял ее и звонко поцеловал в щеку. Мама засмеялась.

Выйдя из подъезда, он обернулся на окна родительской квартиры, окна его первого дома в Украине. Мама махала рукой. Володя улыбнулся в ответ и спустился во двор. Его охватило непривычное ощущение легкости и свободы. Будто он избавился от тяжеленного камня на шее и теперь мог взлететь. Оранжевое закатное солнце пылало так, что Володя сощурился, набрал полную грудь воздуха и с наслаждением выдохнул.

Вокруг витал легкий аромат сирени. Он напомнил Володе тот вечер, когда случился их первый поцелуй с Юрой. Когда случился его, Володин, первый в жизни поцелуй – обжигающий, заставляющий сердце грохотать в висках.

Он не спеша шел к машине, а в памяти, как кадры кинохроники, вспыхивали картинки.

Лагерный театр, тишина, запах пыли и другой поцелуй – волнительный, в темноте. Затем еще один – трепетный и тайный, в прохладе ночи. Затем смелый – в бликах солнечных лучей, в кружеве теней от ивовой листвы. И еще один поцелуй – соленый от слез, до сих пор отдающийся болью в груди. А после него Володю ждал лишь мрак одиночества. Непроглядный. Будто полярная ночь, он длился так долго, что Володя успел забыть, что может быть по-другому. Лишь редкие вспышки мерцали в этой темноте – звездочка Света и спутник Игорь. Но их свет был до того непостоянный и слабый, что они, захлебываясь во мраке космоса, лишь подчеркивали, насколько он черен.