Текст книги "О чем молчит ласточка"

Эпилог

Чертыхаясь, Володя вбежал по ступеням к дверям филармонии – его быстрые шаги гулким эхом отразились от стен пустого холла. На ходу сверяясь с билетом, он нашел нужный зал. Женщина-капельдинер, вежливо улыбнувшись, сказала что-то на немецком, и лишь через несколько секунд Володя понял смысл фразы – после месяца в Харькове снова переключаться на другой язык оказалось довольно трудно. Он глянул на часы – выступление вот-вот должно начаться, но из-за дверей зала слышалось, что оркестр все еще настраивается.

Володя ощутил дежавю, будто так уже когда-то было – чуть больше года назад. Капельдинер пропустила его в зал, указав на крайнее кресло в пятом ряду. Пробираясь к своему месту и стараясь не шелестеть оберткой букета, Володя украдкой взглянул на сцену и поймал взгляд карих глаз – слегка насмешливый, но радостный. Неужели Юра специально не начинал концерт, потому что ждал, когда Володя придет?

Устроившись в своем кресле, он снова посмотрел на сцену. Юра уже повернулся спиной к залу и лицом к оркестру и возвел руки вверх, готовясь дать команду играть.

Володе стало стыдно за свое опоздание, хоть в этом и не было его вины. Глупое стечение обстоятельств. Казалось, он все просчитал и оставил много времени про запас. Но сперва на полчаса задержали рейс из Минска, потом Володя слишком долго ждал багаж, а по дороге домой и вовсе попал в пробку. Пожалуй, единственное место, где Володя пробыл дольше положенного по своей воле, – это цветочный магазин. Мог бы и быстрее определиться с букетом, но в тот момент казалось очень важным выбрать самый красивый, но при этом не слишком «женский». В итоге купил шикарные бордовые пионы.

А теперь он сидел в зале и смотрел на Юрину спину, облаченную во фрак, его поднятые руки, сверкающий на правом запястье браслет и зажатую в пальцах дирижерскую палочку. Казалось бы, все как тогда – полтора года назад, в органном зале Харьковской филармонии. Но нет, теперь Володя точно знал: все совершенно по-другому.

Он не успел закончить мысль. Свет в зале погас, Юра опустил руки, грянула музыка. Тяжело, мрачно завыл контрабас, в унисон ему заплакала скрипка. Пространство будто наполнялось тьмой, которая втекала в зал черным туманом, стелилась по полу, клубилась под ногами. Один за другим вступали смычковые низкими гулкими голосами, и мрак густел, поднимался к потолку, зависал в воздухе, норовил просочиться в легкие и затопить сердце. А потом вдруг зал погрузился в полную тишину, застыл в непроглядной черноте. Казалось, будто мир умер.

Молчание оркестра затягивалось, длилось больше минуты, и Володя даже расслышал рядом с собой несколько озадаченных шепотков. Но вот тишину прорезала трель флейты, будто лучик света тьму. Сперва одинокая и несмелая, светлая мелодия то возникала, то снова тонула во мраке, но с каждым новым появлением становилась сильнее и увереннее. Летели по воздуху золотые листья, пели последние осенние птицы, а на воде Боденского озера мелькали солнечные блики.

Володя знал, что зашифровано в Юриной музыке. Володя был рядом, когда Юра писал эту симфонию, и видел, как трудно ему было снова вернуться к сочинительству. Но раньше Володя ни разу не слышал ее целиком, лишь урывками, и теперь перед ним открывалась вся картина, которую Юра рисовал.

Мрак – это Юрина депрессия. Ее самый тяжелый этап начался отнюдь не в Харькове, а уже в Берлине, когда Юру сняли с места композитора в спектакле по «Мастеру и Маргарите». Затяжная тишина – это четыре месяца молчания. Четыре страшных месяца, когда музыка не просто перестала звучать в их доме, а перестала звучать в Юриной душе. Володя до сих пор с ужасом вспоминал то лето. Юре было настолько плохо, что он буквально боялся пианино. Он закрыл двери своего кабинета и отдал Володе ключ, попросил спрятать или выкинуть его. А Володя, стискивая холодный металл в ладони, с болью глядя на страдания любимого человека, не смел перечить и уговаривать. Он помнил слова Ангелы: Юре нужно дать время.

И время правда лечило. Очень медленно и мучительно, практически незаметно.

В сентябре Володя вспомнил, как они планировали поездить по Баварии, и идея сменить обстановку показалась неплохой. Юра не особо воодушевился – просто ткнул в одну из предложенных туристических брошюр. И они поехали в Констанц.

Этот маленький городок, тонущий в осенней листве, оказался той самой первой трелью флейты, которая несмело стала пробивать темноту в Юриной душе.

Вернувшись в Берлин, Юра попросил открыть его кабинет. Володя достал ключ и отворил двери. Юра неуверенно мялся на пороге и встревоженно смотрел в темноту комнаты. Наблюдая за ним, Володя первым вошел внутрь, включил свет и протянул Юре руку со словами:

– Я с тобой, я помогу. Но если тебе очень сложно, не обязательно делать это сейчас.

И Юра взял его руку.

Музыка постепенно сменяла настроение, духовые набирали силу, изгоняя мрак из пространства. Теперь он напоминал о себе лишь редкими вкраплениями низкого воя то контрабаса, то виолончели. Скрипки и альты, которые раньше заунывно плакали, теперь пели, несли по воздуху мелодию светлой ностальгии. И им вторили трели флейт – будто пение стай ласточек над быстрой рекой.

Музыка оказалась для Юры одновременно и ядом, и противоядием. Еще недавно отравив все его существо, покинув, оставив в душе лишь пустоту, она вернулась и стала лекарством. Депрессия никуда не делась: продолжились страхи и ночные кошмары, таблетки, тревожность и срывы. Но тот самый страшный виток болезни прошел, Юра смог найти в себе силы карабкаться обратно из ямы, в которую свалился. И Володя был рядом, помогал, когда становилось сложно двигаться дальше, и подхватывал, когда Юра опять начинал падать.

Первое время, вернувшись к музыке, Юра просил Володю не уходить из кабинета. Володя садился рядом с ним на банкетку у пианино и, наблюдая за занятиями Юры, радовался каждой ноте, каждому новому отрывку мелодии, которые тот извлекал из инструмента.

Как-то раз, пока Юра отходил, Володя от скуки коснулся клавиш. И удивился больше не звучанию пианино, а тому, какое оно на ощупь: клавиши гладкие и будто хранящие тепло Юриных пальцев. За спиной послышался смешок, Володя вздрогнул, словно его застали за какой-то шалостью. Юра стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и улыбался. А потом подошел к пианино, уселся сзади, обнял Володю и, взяв его за запястье, сказал:

– Давай научу!

Володя попытался забрать руку.

– Зачем? Я же так, просто…

Но Юра, посмеиваясь, возмутился:

– Нет, ну что это вообще такое? Твой официальный партнер – музыкант, а ты даже не знаешь, где находится нота до.

– Ну… пока еще не официальный, – уточнил Володя.

И, глядя на Юрину искреннюю улыбку, он, конечно, не смог больше противиться. Послушно, под Юриным руководством, положил пальцы на клавиши.

– Нет, не опускай кисть, не клади руку плашмя. Поставь ее так, будто держишь яблоко. Вот…

Конечно, стать музыкантом Володе было не суждено, да он и не особо расстроился из-за этого. Зато теперь он умел играть гамму до мажор и знал, где находится не только до, но и остальные шесть нот.

У Юриной симфонии был открытый финал. Ведущую партию исполняли скрипки, трели флейт все еще вспыхивали то тут, то там, перекликаясь с мрачными вкраплениями контрабасов и виолончелей. Обретя равновесие, музыка медленно начала затихать, закончившись тремя одинокими нотами главной скрипки.

После минутного молчания дирижер развернулся к залу для поклона. Володя смотрел на Юру и не мог сдержать улыбки.

Месяц назад Володя вынужденно улетел в Харьков – мама заболела и ложилась в больницу. Это было трудное решение, ведь Юра еще не выздоровел окончательно, а поехать вместе с Володей не мог – готовился к фестивалю классической музыки, на который его пригласили еще в марте. Володя очень боялся по приезде в Берлин обнаружить, что депрессия Юры вернулась, пусть и каждый день в скайпе видел, что тот вполне хорошо себя чувствует.

Опасения остались лишь опасениями, а Юра, стоящий на сцене под шквал аплодисментов, выглядел счастливым. Таким, каким Володя хотел видеть его всегда. Не дождавшись, пока зрители покинут зал, Володя выбрался из своего ряда и пошел к сцене. Встал чуть сбоку, пытаясь поймать взгляд Юры. Тот что-то объяснил скрипачу, покивал и пожал ему руку, а потом наконец обернулся. В зале шумели люди: обсуждали симфонию, благодарили музыкантов. Володя шагнул к сцене и хотел было протянуть Юре букет, но тот жестом попросил подождать и направился к ступеням. Быстро спустился в зал и буквально влетел в Володины объятия, крепко обнимая его за шею.

– Боже, как я по тебе соскучился, хороший мой!

– А я, Юрочка, по тебе еще сильнее…

А разомкнув объятия, Володя вручил ему букет.

– С днем рождения тебя, мой… – Володя замялся, не зная, какое ласковое слово подобрать.

– Твой кто?

– Любимый, конечно.

Юра посмотрел ему в лицо, и Володя узнал этот пристальный, жадный взгляд.

– Ты еще нескоро тут закончишь?

Юра помотал головой.

– Нет, сейчас заберу вещи, попрощаюсь со всеми – и можем ехать домой.

– Хорошо, я на улицу выйду. Кстати, тебя дома ждет сюрприз…

Юрины глаза загорелись, он удивленно вскинул брови.

– Да? Тогда у меня есть мотивация собираться как можно быстрее.

Уже через десять минут они сели в машину, и Юра принялся донимать Володю:

– Что за сюрприз?

– Ну какой же это будет сюрприз, если я тебе скажу?

– Ну а ты все равно скажи!

Володя покачал головой.

– Ей-богу, ты как маленький ребенок, Юр.

– Но я уже умру от любопытства!

– Не умрешь, нам всего полчаса ехать.

Юра закатил глаза и принялся разглядывать свой букет.

– Кстати, я не сказал тебе спасибо за цветы. Такие красивые!

– Не за что. Я из-за них чуть на концерт не опоздал – выбирал.

Юра нежно пригладил пальцами лепестки пионов. Уткнулся в них носом и тут же, глубоко вздохнув, скривился, сдерживая чих.

Володя, хоть и следил за дорогой и старался быть серьезным, невольно засмеялся.

– Ну расскажи хоть, как долетел? Нормально? – почесывая нос, спросил Юра.

– Долго, но без происшествий.

– А как мама себя чувствует?

Володя пожал плечами.

– Хорошо, будто и не лежала в больнице. Передавала тебе большой привет и, кстати, открытку с днем рождения – отдам дома. Очень расстроилась, что не смогла попасть на твое выступление, но врач сказал, что летать ей после операции можно будет только через полгода в лучшем случае.

– Ну и ничего страшного. Раз такое дело, можем осенью вместе к ней слетать, я выступлю перед ней лично.

Володя украдкой взглянул на Юру.

– Скажу маме, что она просто невероятная счастливица. Композитор сам приедет к ней с концертом – где такое видано?

– Ну, как говорится, если гора… – Он отвлекся на пиликнувший телефон и цыкнул.

– Кто там?

– Угадай с одного раза. Ты почему не написал Маше, что долетел? Она переживает!

Володя вздохнул.

– Да когда мне было еще ей писать… Кстати, она взяла с меня обещание, что я тебя крепко расцелую за подарок Диме. Говорит, что тот визжал как девчонка, когда увидел эти ботинки. Но крепко расцеловать тебя от Маши я согласен только если в щеку.

– А если не от Маши, а просто так расцеловать?

– Ну-у… – протянул Володя. – Это уже совсем другой разговор…

Они наконец подъехали к дому. Юра, позвякивая связкой ключей, подошел к двери.

– Что это за звуки? – нахмурился он, озадаченно посмотрев на стоящего за спиной Володю.

– Какие звуки? – делано удивился тот.

– Хочешь сказать, меня глючит? – Юра дернул плечами и вставил ключ в замочную скважину.

А отворив двери, так и замер на пороге. Герда, присев на задние лапы, тоже замерла. Только била хвостом по полу с такой скоростью, что казалось, может взлететь.

– Как видишь, я вернулся из Харькова не один… – потянул Володя.

Казалось, еще шире улыбаться просто невозможно, но Юра как-то умудрялся. Он не видел Герду почти год, но, когда позвал ее по имени, собака сразу его узнала. Она бросилась Юре в ноги, а тот, присев рядом с ней на корточки, принялся гладить и обнимать ее.

– Юра, – протянул Володя, вздыхая, – ну ты же в парадном фраке…

Тот закатил глаза:

– Ну ты сам мне приготовил такой сюрприз…

И разве могла в этом мире существовать картина счастливее? Да, пока у них не все было идеально, а впереди маячило еще много нерешенных проблем. Ну а разве бывает так, чтобы идеально все и сразу? Зато именно здесь и сейчас Володя впервые понял, что сбылось то, о чем он мечтал.

– Ну вот, теперь мы выглядим как настоящая семья.

Юра, наконец оторвавшись от Герды, посмотрел на него и улыбнулся:

– С общим бытом и собакой, в конце концов, тоже общей?

– Теперь осталось только выбрать общий дом.

* * *

– Володя, ну что ты уперся?! – воскликнул Юра так громко, что сам же оглянулся по сторонам и стыдливо понизил голос. Прошипел: – Ты что, хочешь поссориться?

Улица, по которой они шли, была до того узкой, что эхо, отраженное от стен старинных домиков, усилило его шепот и унесло этот вопрос к озеру.

– Нет уж, Юра, уперся не я, а ты. Давай проанализируем? Посмотрим на ситуацию объективно… – терпеливо протянул Володя.

Продолжать нудеть он поостерегся – Юра остановился и резко обернулся. Его глаза, хоть и спрятанные за линзами солнечных очков, метали молнии – Володя был в этом уверен.

– Черт, вроде вечереет, а тут пекло даже в тени, – только и сказал Юра. – Пошли скорее к воде.

Они молча спустились по улице до набережной и уткнулись в ряд пришвартованных лодок и яхт. А за ними, сколько хватало глаз, раскинулась сплошная синева Боденского озера.

– Нам налево, – сказал Юра.

– Я помню.

Больше полугода прошло с тех пор, как они впервые оказались на этой набережной и, бесцельно бродя, нашли в дальнем конце укромный тихий парк. И сейчас, не сговариваясь, направились туда же. Они не могли не вернуться сюда, ведь с отпуска именно в этом городе началось Юрино выздоровление.

– Володь, – промурлыкал Юра, беря его за руку, – давай уже заканчивать эти разговоры?

Даже после года жизни в Германии Володя не мог привыкнуть к царящей здесь свободе – ему приходилось пересиливать себя, чтобы на людях держаться за руки с Юрой. Легонько стискивая его пальцы, Володя уставился под ноги, чтобы и в этот раз побороть привычку оглядываться, ища недовольные взгляды.

– Юра, выбор дома – не та вещь, которую решают с полпинка.

– Ты же и так знаешь, что выиграю я! – заявил Юра.

– Ну здрасьте! Предлагаешь начать битву характеров? – усмехнулся Володя.

Юра весело воскликнул:

– А то!

Вспотевшие и утомленные зноем, они наконец дошли до той части набережной, где брусчатка уступила место газону, а вместо рядов фонарей возвысились деревья, растущие у самой кромки воды.

– Давай сюда, – указал Володя на лужайку под особенно широкой кроной, – тени много, ветерок.

– Наконец, – выдохнул Юра и, в два шага оказавшись у дерева, растянулся под ним.

– Юра, в белой футболке и на траву! – возмутился Володя, вынимая из сумки розовый сверток. – Подожди, я тебе хотя бы толстовку постелю.

Он и представить себе не мог, что когда-нибудь наденет розовую толстовку. Но на покупке этой Юра настаивал так сильно, что пришлось сдаться и – хуже того – не просто убрать в шкаф, а носить. Юре очень нравилось, как Володя выглядел в ней. Признаться, он и сам понимал, что розовый ему к лицу.

– Иди ко мне. – Юра похлопал рядом с собой.

Володя сел рядом. Откинувшись назад, посмотрел вдаль, с наслаждением вдохнул влажный воздух. Как здесь хорошо. Перед глазами сплошная синева: пронизанное парусниками озеро – внизу, вверху – устланное облаками небо, а далеко на горизонте – зигзаг белоснежных Альпийских вершин.

Володю забавляла сама мысль, что он уехал в Германию, чтобы в итоге поселиться на границе со Швейцарией в самом «не немецком» городе Констанце. Но они не могли выбрать никакое другое место после всего случившегося за последний год. Ведь было действительно трудно: Юра боролся с депрессией, а Володя проходил курс психотерапии и в сорок лет начинал жизнь заново.

Он уезжал в Германию, зная, что ему придется очень много отдавать, не получая ничего взамен. Оставив за чертой гордость и эгоизм, приготовился быть терпеливым, понимая, что рано или поздно терпение кончится. Старался сохранить чувства к Юре и берег добро в себе, чтобы, когда придет время, отдать все ему. В некоторые моменты Володя думал, что для преодоления всех трудностей его любви не хватит. Но хватило.

– Юр, ты считаешь, я просто так занимаюсь именно современной архитектурой? Я видел столько шикарных скандинавских домов. Последний проект помнишь? Он же просто потрясающий! Я всегда хотел такой же дом для нас, а ты предлагаешь мне это убожество.

– Да никакое не убожество, – буркнул Юра.

– На мазанку похож.

– И что? – Юра усмехнулся. – Будет нам напоминать о далекой родине.

Заметив на его лице ямочки, появившиеся от улыбки, Володя не удержался и ласково ущипнул Юру за щеку.

– Опять намекаешь, что я толстый? – Юра нахмурился и шлепнул его по руке.

– Ни на что я не намекаю. И никогда не намекал. Это ты придумал себе недостаток, – сердито заметил Володя. Эта тема его очень раздражала, он стал заводиться. – Толстый… да какой толстый? Когда ты им вообще был? Подумаешь, щеки появились и живот к спине не прилипает. Мне это нравится!

Разговоры о мнимой Юриной полноте звучали как отголоски болезни и напоминали Володе о времени, когда кризис был в апогее. Сейчас Юра просто шутил об этом, но тогда все было предельно серьезно.

Юре еще не успели подобрать идеальное лечение. Ему приходилось экспериментировать с лекарствами, и эти эксперименты плохо сказывались на его нервах. Иногда Юра был просто невыносим. От антидепрессантов он набрал с десяток лишних килограммов и решил, что стал толстым. Юра так зациклился на этом, что со временем превратил полноту в идею фикс. Он несколько раз втихомолку бросал лечение, рискуя еще глубже погрузиться в депрессию. Володе потребовалась помощь Ангелы, чтобы разубедить его в этом.

Володя и сам едва ли не сходил с ума: когда среди ночи в очередной раз просыпался от того, что Юра внезапно вздрагивал, чуть ли не подскакивал на кровати. А потом всем телом прижимался к Володе и шептал в полусонном бреду:

– Кажется, я тону.

А тот обнимал его и с трудом выдавливал через стиснутое страхом горло:

– Я держу тебя, держу. Спи.

Было тяжело.

Ангела здорово помогала им. Без ее участия в критические моменты их отношения могли бы развалиться – Володя это понимал и был очень благодарен ей. И, конечно, Юре – за то, что убедил его пройти курс у другого психоаналитика, которого посоветовала Ангела.

Отмахнувшись от тяжелых воспоминаний, Володя вновь посмотрел на ямочки на Юриных щеках и не смог удержаться от того, чтобы не погладить его по плечу.

– Что такое? – спросил Юра. Он опустил солнечные очки на нос и встревоженно посмотрел на Володю.

– Ничего. Просто… пожалуйста, никогда больше не обзывай себя. Особенно толстым. Ладно?

– Я же пошутил.

– Знаю. Но не надо. Не напоминай.

– Хм… – протянул Юра. Игриво прищурился и дернул бровями. – Ну если мы арендуем именно тот дом, то, думаю, договоримся и об этом.

– Юра! – шутливо возмутился Володя.

За прошедший год они пережили не только депрессию. Нашлись и другие проблемы. Мать заболела, перенесла операцию и выздоровела. Трудно было и Володе – адаптироваться к жизни в Германии оказалось нелегко. К тому же фирма едва не разорилась, и, чтобы этого не произошло, Володе пришлось нанять менеджера. Пусть со временем бизнес снова начал приносить прибыль, Володя заскучал без дела и стал искать себе занятие здесь. Однажды на одной из выставок увидел новый тип домов – модульные. Влюбился в них настолько, что умудрился за пару месяцев организовать новую фирму с небольшим производственным цехом и двумя строительными командами. А по завершении первого проекта они с Юрой поехали в отпуск в Констанц.

Поначалу Володя отнесся скептически к выбранному курорту: озеро было, но это не море, Альпы видно, но они слишком далеко, эта земля вовсе не Бавария, и ни один сказочный замок они так и не посетили. Но именно здесь Юрина болезнь начала отступать.

Они приехали сюда в прошлом сентябре. Сидя вечером в кафе у озера, любовались листопадом и отражениями ночных огней в воде, слушая звучащий из динамиков джаз. На миг показалось, что все хорошо и они наконец смогли забыть о проблемах, стали самими собой. Принялись говорить о всяких пустяках и смеяться. Этот миг стал первым шагом на пути возвращения к нормальной жизни. Той ночью они впервые за четыре месяца занялись любовью, а утром Юра захотел сесть за пианино.

Возвращаясь из Констанца домой, они пообещали друг другу, что сделают все, чтобы как можно скорее снова вернуться туда. А когда Юра победил депрессию, решили не просто вернуться, а переехать в Констанц насовсем. Этот город не только курорт, в нем нашлось все, что нужно для жизни, даже крупная филармония.

– И самые уродливые фонтаны на свете, – отметил Юра.

Устав сидеть, Володя растянулся на траве рядом с Юрой. Закинул руки за голову и пробормотал:

– Первый аргумент, почему не стоит брать именно этот дом: он старомодный и страшненький. – Слыша тихое хихиканье, Володя поторопил: – Ну что молчишь? Парируй.

– Это называется классический стиль, – лениво протянул Юра. – Тебе ли не знать?

– Ладно, засчитано. Окна маленькие.

– Для тебя любые окна маленькие, если только они не от пола до потолка. – Юра зевнул. – Зато благодаря маленьким окнам дом хорошо держит тепло и холод. И звукоизоляция отличная.

Аргументы заканчивались, и Володя выдвинул последний, самый раздражающий:

– Лестница. Юра, ты видел эту чудовищную лестницу? Она винтовая! А что может быть хуже винтовой лестницы? Только кованая винтовая лестница без перил. Прямо как там!

– Зато есть настоящий камин! – воскликнул Юра.

Володя понял, что, кажется, проиграл, и беззлобно выругался:

– Ну елки-палки!

– И, кстати, ты вообще-то в Германии, – заметил Юра. – Говори по-немецки!

– Scheiße! – воскликнул Володя.

– Я имел в виду нормальный немецкий. – Юра засмеялся.

Вспомнив еще один аргумент, Володя приподнялся на локтях и навис над ним:

– Кстати, у дома неудобное расположение. Одуреешь ездить в центр.

– Зато далеко от дискотек и шума. И парк рядом. Будет где бегать с Гердой.

Володя задумчиво помычал, затем спросил:

– А ты с нами будешь?

– Куда я денусь? – хмыкнул Юра. – А знаешь, в пешей доступности от нашего будущего дома есть пристань. Будем брать напрокат лодку и плавать по озеру. Как тебе идея?

– Замечательная.

– Так что, ты согласен?

Улегшись обратно, Володя насмешливо протянул:

– Не-а!

Он упирался не из вредности. Просто Юра загорелся желанием поселиться именно там до того сильно и внезапно, что Володе даже показалось, будто Юра не почти сорокалетний мужчина, а взбалмошный пионер из «Ласточки». На самом деле этот дом Володе тоже понравился, а спорил он лишь затем, чтобы убедиться, что Юра выбрал его не только сердцем, но и головой. Ведь их будущее жилье – хоть и всего лишь арендованное – это надолго. Володя рассчитывал поселиться в нем на многие годы.

– Володь, а помнишь, как мы с тобой валялись под ивой в восемьдесят шестом и ты клал голову на мои колени?

– Помню.

– Хочешь сейчас так же? Я тебя поглажу… – лукаво протянул Юра.

– Чего это ты подлизываешься? – игриво буркнул Володя. – Думаешь, почешешь за ухом, и я сразу соглашусь?

– Володя-Володя… Неужели ты правда считаешь меня таким корыстным? – Юра демонстративно фыркнул. – Вообще-то я всего лишь хочу повторить это. Мне было хорошо тогда.

– Мне тоже. Но правда не надо, – серьезно ответил Володя. Он повернулся к Юре и посмотрел на него снизу вверх. – Только, ради бога, не думай, что я опять стесняюсь. Просто для меня это очень интимное дело, как прелюдия. А заниматься такими вещами на людях… Ну сам понимаешь.

После недолгих раздумий Юра ответил:

– Да. Думаю, ты прав. – Кивнув, он добавил: – А кстати, ты обратил внимание на небольшой сад за домом? Мы могли бы заниматься там чем угодно. Например, прохлаждаться в тенечке летом хоть каждый день.

– Ох, Юрка. – Володя покачал головой. Продолжая лежать с закрытыми глазами, он почувствовал, как Юра приподнялся и навис над ним. Ощущая его дыхание на своих щеках, он не смог сдержать улыбки.

– Так что, – бодро спросил Юра. – Когда звонить риелтору?

– Хоть сейчас, – сдался Володя.

Вполуха слушая их разговор, он принялся думать о ремонте. Но серьезные мысли ускользали и путались, оставляя после себя пустоту и легкость.

Юра положил трубку и вернулся к Володе, когда тот решил отдать под музыкальный кабинет самую большую комнату.

– Как здесь хорошо, – мечтательно протянул Юра. – Сейчас бы еще послушать какой-нибудь Второй фортепианный концерт Рахманинова.

– А ты напой или хотя бы промычи, – попросил Володя.

Слушая нежную мелодию в исполнении всего одного, но любимейшего музыкального инструмента – Юриного голоса, – он начал медленно проваливаться в сон. Давно ему не было настолько спокойно, чтобы засыпать без успокоительного и снотворного.

Но внезапное восклицание Юры вырвало Володю из дремы:

– Смотри, дирижабль! Обалдеть – настоящий дирижабль в небе!

Лениво открыв один глаз, Володя подметил:

– В принципе не удивительно видеть его именно в Констанце. Тут родился создатель дирижаблей – Цеппелин. В туристической справке вычитал, – пояснил он.

– Я думал, они как минимум лет пятьдесят уже не летают! – продолжал восклицать Юра. – Володь, а ты заметил, где мы лежим? – вдруг спросил он. – Это так странно. Мы под ивой.

Неопределенно хмыкнув в ответ, Володя снова закрыл глаза и почувствовал, как Юра аккуратно снимает с него очки и кладет рядом.

То, что он победил депрессию, Володя понял сам, без заключений врачей – просто Юра каждое утро стал будить его своей игрой. Он писал для него и про него. Так странно было ощущать себя музой, особенно в моменты, когда Юра будничным тоном звал послушать новую композицию и оказывалось, что она о нем. Слова любви Юра передавал музыкой – настолько прекрасной, что Володя едва сдерживался, чтобы не расцеловать его руки.

– Ива… – прошептал Володя, сквозь приоткрытые веки любуясь игрой солнца среди узких листочков. – Только лодки не хватает.

– Так вон же лодки! – Юра потряс его за плечо, указывая на причал неподалеку от лужайки, на которой они сидели. – Пойдем узнаем, сколько стоит прокатиться!

– Только поведу я, – уверенно заявил Володя, поднимаясь на ноги.

Спустя четверть часа под тихий плеск весел они отдалялись от берега. Голубое небо отражалось от глади воды, и казалось, будто и лодка, и они в ней не плывут, а летят по воздуху. Закатное солнце красило пространство в розово-лиловые цвета, и это добавляло происходящему еще больше нереальности. Юра продолжал тихонько напевать себе под нос Рахманинова, а Володя устремил взгляд к горизонту.

Он никогда не подумал бы, что жизнь приведет его к границе двух чужих стран – Швейцарии и Германии. Не к Уральским горам или Карпатам, а к Альпам. Не к Волге или Днепру, а к истоку Рейна. Не к нелюбимой жене или неверному любовнику, а к тому, с кем он учился любить.

И с кем научился.