Текст книги "Карми"
![](/books_files/covers/thumbs_240/karmi-2325.jpg)
Автор книги: Инна Кублицкая
Жанр: Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 10
Замок Лабану, где располагался королевский двор, показался Саве смутно знакомым.
– Я здесь уже бывала, что ли? – спросила она у Стенхе.
Стенхе кивнул:
– Конечно.
– Не нравится мне это место, – заметила она.
В самом деле, имея вокруг прекрасный лес и великолепные луга, король предпочитал жить в тесном, грязном, мрачном замке. После вольготного жилья в просторном поместье Сава не могла этого понять.
– Войны, – объяснил Стенхе. – Иногда кто-нибудь из принцев Высочайшего Союза, а то и просто какой-нибудь знатный господин собирает войско и идет на Лабану, чтобы высказать свои претензии королю.
– На случай сражений можно укрываться в замке, – сказала Сава. – А жить можно и на воле.
– Король не так богат, чтобы восстанавливать свой дом после каждого налета, – проговорил Пайра. – А вот у меня есть летний дом в Айтранском лесу, – похвастался он. – Очень удобное для защиты место, и очень просторное. Там даже сад есть.
Стенхе едва заметно усмехнулся. Не бывал Пайра в Савири, а то не хвастался бы уютным, но вовсе не большим поместьем на плоском мысу у озера Айтран. В Савитри сады тянутся на лиги, давая работу и хороший доход двум сотням земледельцев. Мягкий климат, щедрая почва, безопасность, обеспечиваемая грядой скал, рассекающих взморье и защищающих от нападения боевых кораблей. На случай же редких налетов отчаянных эртанских пиратов оставалась возможность укрыться в огромных пещерных лабиринтах.
– Не хотела бы я здесь жить, – сказала Сава, брезгливо подбирая подол платья.
Жизнь на женской половине замка Лабану была скучноватой, и дамы развлекались немногими возможными для них способами. Шитье, вышивание, прядение или ткачество были довольно нудными занятиями, и женщины пели, рассказывали сказки или действительно происшедшие истории, сплетничали. Хотя женщины жили замкнуто, сплетен хватало всегда; большая часть слухов имела происхождение местное, но были новости и из других провинций, их доставляли торговцы, странники, а иногда и знатные гости привозили со своей свитой.
И именно на женских половинах майярских замков и создавался сейчас новый жанр литературы – роман о возвышенной любви. Старые дамы, бывало, поджимали губы, когда какая-нибудь из молодых дам приказывала чтецу прочесть новейший роман. «Разврат, разврат…» – приговаривали старухи, слушая о странствиях влюбленного рыцаря. Ничего подобного во времена их молодости им слышать не приходилось, на их долю выпадали тогда нуднейшие однообразные жития святых и рассказы о чудесах.
Сочинителями новых романов были молодые дамы. Забросив вышивание, они диктовали писцам повести о захватывающих приключениях храбрых рыцарей и юных прекрасных девицах, ждущих избавления от зловредных чародеев, огнедышащих драконов или же коварных сладострастных варваров.
Эти романы не очень-то далеко ушли от сказок: герои пользовались заколдованными мечами и волшебными амулетами, летали на сказочных птицах; география в романах была очень далека от реальности, и действие часто происходило не в Майяре, а в неизвестной стране Иоратоне, о которой никто почти ничего не знал.
Были сочинения и несколько иного жанра, но их любительницы историй старались держать подальше от ушей старых богомолок. На Савин взгляд, в этих рассказах не было ничего предосудительного; в Савитри такие тоже пользовались популярностью, но старухи, снисходя к полусказочным рыцарским романам, совершенно не выносили «низких», простонародных новелл.
Эти новеллы, которые скорее вели свой род от городского анекдота, заносили в высокие замки услужающие здесь простолюдинки: камеристки, швеи, вышивальщицы, прачки, а сочинялись они чаще всего в богатых, но незнатных городских домах, и от романтически-экзотических авантюрных историй отличались реализмом: очень часто в них указывалось настоящее имя героя или героини или, если того не позволял характер рассказа – скажем, чересчур вольный, – обязательно указывалось, что рассказчик знает эти имена, но не может назвать. Достоверность подчеркивалась еще и тем, что неизменно указывалось место действия, и слушатели, до которых еще раньше доходили сплетни, легко догадывались, кто имеется в виду под безымянными персонажами или незатейливыми псевдонимами.
Саве городские рассказы нравились гораздо больше возвышенных страданий вымышленных иоратонских принцев и принцесс; городские рассказы были живее, смешнее, даже поучительнее, и, хотя они не пользовались одобрением Стенхе, Маву такие истории изыскивал везде, где только мог, и знал этих историй бесчисленное множество.
Его рассказы произвели фурор среди майярских дам; Саву очень часто просили позвать своего хокарэма, чтобы он, пока старые ханжи чем-то заняты, рассказал одну из своих занимательных повестей; и, занимаясь для виду чем-нибудь таким, ради чего его могли позвать в дамские залы – затачивая ножницы или ремонтируя птичью клетку, – Маву, скромно потупившись, чуть улыбаясь, рассказывал свои майярские и сургарские новеллы.
У Маву было и еще одно ценное качество: приближение старух он замечал первым и тут же, чуть изменив тон, рассказывал какую-нибудь нравоучительную притчу из коллекции Стенхе.
Старухи никак не могли понять, чем так привлекает молодых дам этот бестолковый языкастый парень, и относили все его очарование на счет пригожей внешности. И они не так уж ошибались: не одна из молодых дам посматривала на Маву с интересом, несовместимым с ее общественным положением. Маву же относился ко всем дамам, молодым и старым, красивым и не очень, с ровной, приветливой почтительностью, предпочитая, от греха подальше, симпатичных служаночек.
– Святые небеса! – вздыхал Стенхе, наблюдая за его похождениями. – Ты хоть понимаешь, госпожа моя, какие сплетни будут ходить о тебе по Майяру?
– Пусть говорят, – беспечно отмахивалась Сава. – И так ведь будут болтать разное. О нарядах моих, к примеру, а, Стенхе ?
Савины наряды произвели в Майяре переполох. Майярские дамы никогда не видели такого обилия шелков и многоцветья красок. Считалось очень богатым, если дама имела одно шелковое платье, два считались уже роскошью; остальные платья были проще – лен и шерсть, некоторые весьма тонкие, из саутханского или иргитавиского сукна. Расцветки тоже были довольно скромные – на какие хватало денег и умения майярских красильщиков. Прежде красильщиками славилась Сургара, однако мятеж оторвал эту провинцию от Великого Майяра, и приходилось или пользоваться услугами контрабандистов, или покупать ткани у купцов из Иргитави – и то и другое втридорога.
Неудивительно, что яркое оперение Савы вызывало пристальный интерес. Но если б только это; а ведь Сава ввела новации и в портновское искусство. Она позволила себе отказаться от фижм – ужасные каркасы, придающие фигуре изящность, как это считалось издревле, приводили ее в недоумение; это же неудобно. Она предложила новый силуэт, и ее ничем, кроме шелка, не стянутая талия вовсе не казалась уродливой. Старые дамы утверждали, что корсет заставляет юных девушек приучаться держаться прямо, но Сава, не знающая никаких корсетов, на осанку не жаловалась.
Другим нововведением были туфли на каблуках. Дамы в один голос объявили, что это грубо, неизящно, но тем не менее некоторые из невысоких красавиц взяли их на вооружение.
Куда большим успехом пользовались пуговицы, также заимствованные Савой из мужской одежды; у нее не хватало терпения застегивать многочисленные крючочки и усердно соединять части одежды булавочками. Да и при раздевании все эти мелкие предметы сыпались без счета, и Сава как-то призадумалась, посоветовалась с Малтэром и перешла на пуговицы; с еще большим удовольствием она бы перешла на застежки, похожие на «электромагнитные» замки Руттулова костюма, но сделать нечто подобное ни один ювелир был не в состоянии.
Пуговицы в ее нарядах были разные: крохотные, потайные, обычно из кости – и, всем на обозрение, из драгоценных металлов и камней, огромные и мелкие, уже не столько служащие для скрепления одежды, сколько для подчеркивания роскоши платьев.
Вот пуговицы-то и произвели в Майяре переполох. Если не у всех была возможность обзавестись экзотическими шелковыми нарядами, то на пуговицы у модниц средств хватило, и, продолжая по-прежнему пользоваться крючками и булавками, они стали нашивать на одежду бесчисленное множество пуговок. Хватило теперь работы и пуговичникам, и ювелирам; а сметливые горожанки стали прорубать в золотых и серебряных монетах по две дырки: такие пуговицы обходились дешевле, чем сделанные цеховыми мастерами из того же количества металла.
И разумеется, на пуговицы, повинуясь моде, тратили огромные деньги. Именно после визита в Майяр принцессы Арет-Руттул в Гертвире возникла поговорка «разорился на пуговицах». Так, по слухам, заявил на собрании гертвирских цеховых старшин один из зажиточных горожан.
Сава, конечно, знала, что майярские дамы живут очень замкнуто, не выходя обычно за ворота замка, но когда она просидела в тесных и душных комнатушках королевского дворца несколько дней, то поняла, что долго здесь не выдержит.
– Стенхе, – спросила она, – неужели они выходят отсюда только на собственные похороны?
– Почему? – возразил Стенхе. – Еще на богомолье. Сава замолкла, задумалась, а назавтра объявила Пайре, что, раз уж она получила возможность побывать в Майяре, ей хотелось бы проводить время с большей пользой для души.
– Я хочу побывать в прославленных майярских храмах, – сказала она. – Когда еще я смогу совершить паломничество?
– Я полагал, ты не очень набожна, государыня моя, – проговорил Пайра. – Я слышал, ты не так уж часто бываешь в храме.
– Видишь ли, – пояснила Сава, – Руттул, правда, не запрещал мне ходить, но не очень одобрял…
Стенхе в душе усмехнулся. В Сургаре Сава отправлялась в храм только по большим праздникам, когда на этом настаивал Руттул. Но раз уж принцесса говорит совсем другое, он не будет оспаривать ее слова.
Так что Пайре пришлось уйти и обдумать маршрут паломничества; он пришел на следующий день и принес список. Сава список взяла, поблагодарила и сказала, что подумает. Думала она в две головы со Стенхе; Стенхе заявил, что часть пунктов вполне можно выкинуть: они лишь отнимут время, в то время как интереса особого не представляют.
– Можно добавить Ваунхо, – сказал Маву, разлегшийся на полу. – Говорят, там красиво.
– Ни в коем случае. – возразил Стенхе. – Сургарцам близко к Ваунхо лучше не подходить: там уйма фанатиков.
– Тогда Лоссаре, – предложил взамен Маву. – Оттуда рукой подать до замка Ралло. Навестили бы Старика.
– Ты о чьих интересах думаешь? – спросил Стенхе.
– О своих, – ответил Маву. – О господских делах пусть господа думают.
Сава рассмеялась; Стенхе крякнул неодобрительно:
– Распустили тебя… – и обратился к Саве: – Ну что, госпожа, будем делать?
Сава взяла гусиное перо, макнула в чернильницу и решительно стала черкать в списке; Стенхе стоял за ее плечом, подавал изредка советы. Напоследок, когда Сава засыпала пергамент песком, Стенхе сказал тихо:
– И прямо в дороге можно будет придумать что-нибудь еще.
Ездить в повозках Саве совершенно не нравилось, но приходилось смириться. Она сидела закрытая от всего мира занавесями, посматривая на свет божий через щелки. Повозка тряслась, отвратительно наклонялась при поворотах, у Савы от долгого сидения постоянно затекали ноги. Порой, когда места кругом были пустынные, Сава выбиралась из повозки, Стенхе или Маву помогали ей сесть в седло, и она отводила душу в стремительной скачке.
Пайра выходил из себя от неподобающего поведения принцессы, но она успокаивала его, с почти искренним благочестием молясь в каждом древнем храме, который попадался по дороге. Новые храмы она перестала посещать после того, как убедилась, что последние два века храмы строились по единому, утвержденному высочайшей властью шаблону, отличаясь только иконами и статуями, которые выполняли разные мастера. Но и тут был введен единый канон, и Сава, вдоволь насмотревшись однотипных интерьеров, могла уже ходить по ним с закрытыми глазами.
Другое дело – старинные храмы. Они когда-то были посвящены совсем иным богам, и приверженцы новой религии лишь чуть перестраивали их, приспосабливая к своим обрядам. Новые хозяева относились к старинным святыням по-варварски, но многолетние старания изжить языческий дух никак не могли побороть настойчивые напоминания о древних богах – то на барельефе в руках почитаемой святой обнаружатся цветы, издревле посвящаемые прекрасной богине, а то могущественный бог Накоми Нанхо Ванр оказывался похожим на лучезарного воителя Лаонэ Нгарнао.
Стенхе, улучив момент, когда Пайры не было рядом, указывал на несоответствия в статуях и барельефах, показывал, где в стенах новая кладка или, наоборот, новые проходы и как стерты базальтовые ступени поколениями молящихся.
Сава с любопытством вглядывалась в древние лики, выслушивала многословные пояснения Стенхе, щедро награждала бродячих сказителей за старинные, еще доаоликанские, поэмы-речитативы, язык которых был чуть архаичен, но хорошо понимаем простым народом.
Пайра радовался такому вниманию к прошлому Майяра; он гордился своей богатой родословной, хотя, как выяснила Сава, историю Майяра знал плохо – только основные события, которых стыдно не знать знатному человеку.
А Сава впервые задумалась над тем, кем были для Майяра аоликану, и пришла к выводам, которые не рискнула высказать ни Пайре, ни Стенхе, приберегая их до Сургары, для Руттула. И поскольку выводы эти пекли ей язык, она заторопилась домой, в Тавин, и караван, описавший по Майяру широкий круг, устремился к Воротам Сургары.
Едва их миновали, Сава почувствовала себя свободнее и позволила себе шокировать Пайру, сменив пышные одежды на скромное, чтобы не сказать бедное, платье, подол которого совершенно бесстыже задирался до колен, когда она ехала верхом по-мужски.
И в первом же удобном месте Сава устроила купание, как привыкла, голышом, но от Пайры это удалось скрыть. Озабоченный неожиданным исчезновением принцессы, Пайра отправился разыскивать ее, но нашел только Маву, который сидел на берегу и глубокомысленно шлепал по воде веточкой.
– Где государыня? – спросил Пайра вставшего при его приближении хокарэма.
– Не беспокойся, господин, – заявил Маву. – Что с ней может случиться в Сургаре? – Он неопределенно ткнул прутиком в чащу прибрежного кустарника.
Пайра оглянулся на сопровождающего его Мангурре. Тот улыбнулся, показав два ряда испорченных зубов. Пайра чуть заметно кивнул ему и ушел.
Мангурре остался. Когда Пайра удалился достаточно далеко, Мангурре услышал тихий голос:
– Маву, брось мне рубашку.
Голос раздавался вовсе не из кустов, куда ранее указывал Маву, а от большого камня, торчащего из реки. Мангурре весело помахал рукой.
– Отвернись, нахал, – приказала ему Сава, не делая никаких попыток спрятаться за камень. Она ловко поймала свернутую в комок рубашку, встряхнула, разворачивая, и оделась. От берега камень отделяла полоса мелководья, и Сава, придерживая подол на уровне колена, вышла к хокарэмам.
– Что уставился? – спросила она у Мангурре и обратилась к Маву: – Побей его.
Маву наградил коллегу невесомым подзатыльником.
– Не извольте гневаться, государыня, – поклонился Мангурре. – Не думал, что вельможная дама купается в реке, как простая смертная.
– И много простых смертных купается в Майяре? – возразила Сава. – Майярцы воды боятся, как… как не знаю чего, не с огнем же сравнивать. – Она призадумалась: – А насчет реки ты, пожалуй, прав. Маву, как ты полагаешь, может быть, стоит построить в Савитри зимнюю купальню? Маву ответил каким-то междометием.
– Расходы… – вздохнул Мангурре. – Дороговато станет.
– Ничего, – отозвалась Сава. – Я нынче богатая. Мой дед передал в мое пользование треть доходов с княжества Карэна.
– С принцем надо будет посоветоваться, – проговорил Мангурре.
– Не беспокойся, – отозвался Маву. – Руттула она поставит перед свершившимся фактом, когда надо будет расплачиваться со строителями.
– Он не одобряет, – с усмешкой кивнул Мангурре на Маву.
– Расходы… – небрежно сказала девушка. – Маву скуповат. – Сава надела юбку и туго стянула поясок. – Пошли к Пайре, а то он, бедняга, истомился.
Глава 11
Руттул встречал принцессу при въезде в Тавин. Сава издалека завидела его и погнала галопом своего коня по дощатому настилу моста.
Она знала заранее, что увидит его; специально надела самое яркое платье и сидела из-за узкой юбки на лошади бочком, последний переход перед Тавином разрываясь между желанием сделать в юбке, несмотря на фасон, разрез, чтобы сидеть в седле «по-людски», и желанием переодеться и въехать в Тавин в чем придется. Вот когда ей довелось пожалеть о навязываемых Пайрой повозках: в них платье оставалось бы целым и не пыльным, но повозки, увы, остались за Воротами Сургары.
Руттул помог ей сойти с лошади, и его наполовину церемонные, наполовину шутливые манеры сдержали желание Савы повиснуть у него на шее.
– Ох, как я соскучилась, – вырвалось у нее. Руттул улыбнулся, погладил ее по плечу:
– Как тебе понравился Майяр?
– О, я потом такое тебе расскажу! – воскликнула Сава. Она оглянулась на подъезжающего Пайру. – Ты без лошади? Ой, как неудобно получится… Ничего, я возьму его под руку, – решила она.
Пайра приблизился и спешился. Они с Руттулом раскланялись. Пайра замялся, заметив, что Руттул предпочитает по Тавину ходить пешком. Взгромождаться на лошадь, когда более высокие особы остаются на ногах? Но, с другой стороны, пешком по Тавину?..
Сава спросила:
– Ты не устал? Может быть, челядь отправим прямо домой, а сами пройдемся по городу? Я очень люблю Тавин, особенно сейчас, когда цветет ранаг.
Она взяла Пайру за локоть, тот покорно согнул его, держа руку чуть на отлете, как полагается, когда сопровождают особо знатную даму. Сава махнула Стенхе – поезжай, мол, и они пошли по чистым тавинским улицам в густой тени раскидистых деревьев.
Ранаг уже отцветал. Его желтовато-белые метелки пахли одуряюще и роняли на прохожих крохотные лепестки. Пайре запах ранага показался чуть неприятным, но Сава, увидев особо пышное соцветие, потребовала, чтобы ей его сорвали, и, получив свое, приколола упругую гроздь к платью.
Подобные бутоньерки носили и прохожие, мужчины и женщины, а дети бегали в полуувядших венках и осыпали друг друга горстями лепестков.
Ранага было слишком, слишком много. Он сопровождал Пайру по дороге, и даже в покоях, которые ему отвели, в дорогих тайканских вазах торчали эти дурацкие веники белых цветов.
– Это можно как-нибудь убрать? – спросил он у Мангурре.
Тот отозвался:
– Можно, но не стоит, пожалуй. Тавинцы обидятся. Они же помешаны на своем ранаге.
– Тогда обойдемся, – проговорил Пайра равнодушно. К запаху он уже почти притерпелся.
«Но высокая принцесса, – подумалось Пайре, – при всей своей эксцентричности могла бы любить другие цветы, а не вонючий мусор, от которого без ума простонародье».
Пайра никак не знал, что, едва вернувшись домой, Сава тут же помчалась на кухню – узнавать, варят ли «весеннее» варенье из цветов ранага и млечного сока дерева ктари.
С подносом, на котором она несла чайник, плошку со знаменитым вареньем и фигурное печенье, Сава появилась в дверях Руттулова кабинета. К грозди ранага на платье прибавился пышный венок, которым одарила ее повариха, и лепестки ранага щедро сыпались на поднос, в плошку и просто на пол.
– Это чудесно, – объявила Сава, ставя поднос на стол. – Это так чудесно – вернуться в Тавин, как раз когда цветет ранаг. Получается, что не только вернулась домой, но и попала на праздник…
– Тебе не понравился Майяр? – спросил Руттул.
– Не понравился, – подтвердила Сава, накрывая стол большой салфеткой и ставя на нее чашки из сургарского фарфора, не вполне безупречного, как и все первые опыты, но почти похожего на габатский, даже украшенного, как габатский, цветами роракса и лилий.
– Чем плохо в Майяре? – поинтересовался Руттул.
– Да ничем особенно, – отозвалась Сава, ложкой раскладывая по чашкам густое варенье. – Просто там все чужое.
Руттул поднял серебряный чайник и разлил по чашкам кипяток. Сава села напротив него, поболтала ложкой в чашке, размешивая варенье.
Напиток требовал молчания. Руттула иногда забавляла священная задумчивость, сопровождающая ранаговое «чаепитие», но он никогда не считал необходимым нарушать этот смешной обычай. Чашечки хватало Руттулу на два хороших глотка, но он, подобно тавинцам, прихлебывал напиток маленькими порциями.
Сава, в точности следуя обычаю, смаковала подкрашенную и подслащенную ранаговым вареньем воду.
– Еще? – спросила она, наконец добравшись до дна.
– Пока нет, – ответил Руттул. – Знала бы ты, сколько мне его сегодня довелось выпить. Довольно утомительный обычай.
– А я бы выпила целую бочку, – объявила Сава.
– Тебе это еще предстоит. В Тавине уже знают о твоем приезде, скоро потянутся гости.
– Да? – переспросила Сава. – Тогда подождем до вечера.
– Я приготовил тебе подарок, – сказал Руттул.
Сава вскочила. Подарки Руттула всегда радовали ее, они были довольно неожиданные, никогда нельзя было заранее знать, что это будет.
– Открой-ка вон тот шкаф, – указал Руттул.
Сава метнулась к шкафу и увидела большой сервиз для ранагового напитка. В середине стоял чайник из толстого фарфора, а чашечки и розетки для варенья расположились вокруг.
– Три дюжины персон, – пояснил Руттул. – Парадный сервиз принцессы Карэны. Нравится?
– О! – только и смогла сказать Сава. Она осторожно взяла в руки чашечку. По краю шел золотой ободок, а на стенке чашечки были нарисованы две девушки в платьях «сургарского стиля». И целый хоровод таких девушек украшал чайник.
– Ни одна чашка не повторяет другую, – молвил Руттул.
– Послушай, государь, – в изумлении спросила Сава, – неужели это сургарский фарфор?
Руттул рассмеялся:
– Сегодня мы устроим премьеру сургарского фарфора. Твой сервиз можно будет продать за огромные деньги, но его, конечно, продавать не будем. И не будем делать другого, похожего на этот, – пусть он будет единственным, пока не побьется.
– Чашки для ранага не бьют, – тихо проговорила Сава. – Но… боже ты мой, а какие же вазы поставить для букетов ранага? Не могу ничего придумать: ничто не подходит.
Руттул подошел и распахнул дверцы соседнего шкафа. Там стояла огромная фарфоровая ваза и двенадцать ваз небольших.
– Вот с ней, – указал Руттул, – довелось повозиться. Мастера сделали три вазы, но уцелела только одна. Еще два-три года – и Сургара будет делать фарфор для половины мира… Так как там в Майяре? – спросил он как ни в чем не бывало.
– А?
– Вид посуды не дает тебе сосредоточиться? – спросил Руттул. – Сейчас я все это перебью.
Сава быстро позахлопывала дверки шкафов. Руттул, конечно, не стал бы бить сервиз, но осторожность не мешала. Кроме того, это давало время сосредоточиться. Но о майярских новостях говорить не хотелось – Руттул узнавал их чуть ли не раньше, чем они происходили. Можно было рассказать о заседании Высочайшего Союза, однако хвастаться своей оборотистостью Саве тоже не хотелось. А вот не поговорить ли с Руттулом о тех мыслях, которые одолевали ее почти весь обратный путь? Итак, Майяр…
– А что – Майяр? – заявила она, оглядываясь на Руттула. – Я вот подумала, господин, а какое, собственно, право у аоликану на Майяр? Ольтари был законным сыном короля Аррина, а Нуверре – внебрачным…
– Не туда смотришь, – возразил Руттул. – Законный, незаконный – это одно, а был ли Нуверре вообще сыном Аррина?
– Но…
– Мне кажется, он был просто самозванцем, – сказал Руттул. – Собрал свою банду и пошел отбирать власть у Ольтари. Времена были простые, современных церемоний никто не разводил. Разве Ольтари когда-нибудь признавал Нуверре братом? Но ты лучше вспомни, а как стал королем Таррау, отец Аррина?
– Его пригласили на княжение, а потом…
– Удобно напрашиваться на приглашение, когда у тебя сильная дружина. Меня тоже пригласили на княжение в Сургару, а, Сава?
– Значит, ты не считаешь себя законным правителем?
– Я правлю, значит, я правлю законно, – усмехнулся Руттул. – От тебя зависит, что обо мне скажут после смерти. Ведь ты моя наследница.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?