Читать книгу "Как рушатся замки"

Она повторяла себе: не ей судить. Из истории плохое вычеркнут, следы расстрелов смоются с плит, ненависть растворят годы. Власть не деликатничала с аристократами, потому что иначе её бы ни во что не ставили. В переломную эпоху наверху удержаться ой как сложно.

– Везите в комиссариат. По комнатам пройдитесь, всех по машинам. Упустите кого – я за каждого спрошу. Лейтенант, под вашу ответственность. Я подъеду к пяти.

Пожилой офицер щёлкнул каблуками сапог. «Слыхали? Пошевеливайтесь! Ночь на дворе, нам с ними до утра возиться!» – распорядился он. Солдаты взбежали по лестнице на второй этаж. На Лис посыпалась пыль, она зажала ноздри, чтобы не чихнуть. Зал быстро пустел.

– Что с этим делать? – указал лейтенант на министра.

– Оставьте. Мы с ним потолкуем. Девушку тоже не трогайте, а мадам забирайте, её по общим правилам.

Жену министра выволокли к остальным, и вскоре отель окутала звенящая тишина. Кроме притаившейся в коморке Лис, внутри оставались канцлер, министр с дочерью и четверо людей в тёмно-зелёной форме.

Катлер не переставал улыбаться, но за этой улыбкой девушка теперь видела неподъёмную усталость. Он словно долго за чем-то гнался и, наконец достигнув цели, растягивал удовольствие.

– Как поживаете, господин министр?

– Для кого ты разводишь спектакль? – с вызовом бросил старик. – Что тебе нужно? Я попался – пристрели уже, у меня ничего нет. Мне неизвестно, кто куда сбежал от вашего паршивого правительства.

– Не переживайте. Я в курсе.

Лёгкая издевательская констатация загнала оппонента в тупик. Он не нашёл что ответить. Хлопнул ресницами. Перевёл взгляд на дочь. Дурное предчувствие, целый день не дававшее покоя, набирало обороты. Канцлер остановился возле девушки. Возле него она казалась ещё меньше и тоньше, чем прежде.

– И вы ошибаетесь, господин министр. Кое-что у вас есть. Гордыня, например. – Он дёрнул блондинку за предплечье к себе. – Заносчивость. – Развернул покрасневшим опухшим лицом к отцу. – Бесчеловечность. Мне продолжать?

Лис напряглась. Интуиция умоляла покинуть гостиницу. Нечто неясное подсказывало, что она не захочет становиться свидетелем дальнейших сцен, но по необъяснимой причине она намеренно задерживалась. «Всего пару минут», – клялась себе.

Чванливость министра сдувалась под тиканье настенных часов.

– Вы не откупаетесь, – как бы между прочим подметил мужчина.

– Ты всё равно от меня избавишься. Но у Марилл перед тобой вины нет. Что ты задумал?

– Передо мной нет. Зато перед другими… Мисс Марилл, может быть, покаетесь?

Девушка в страхе взирала на него. В её состоянии она бы ни за что не выдавила вразумительную фразу. Катлер вздохнул.

– Неужели стыдитесь? Избиение слуг, травля, торговля представителями малых народов4949
  Толерантное название бестий.


[Закрыть], продажа девочек в постели к друзьям. Вас тоже подставили, мисс Марилл? Вы этим не занимались?

– Она ребёнок…

– В двадцать два она не ребёнок, – твёрдо возразил канцлер. – Будь ей шестнадцать, это не отменило бы тяжесть преступлений. Поэтому мне не жаль.

Отвратительный, острый запах кошмаров Лис научилась определять с детства. Они пахли одинаково: сырой землёй, гнилью и мертвечиной. Верный признак, что её затягивало в чужое прошлое.

Старик побелел. В растерянности опёрся на пилястру.

– В тот день вы сказали мне, что даже у такого ублюдка, как я, есть сердце. Помните, господин министр? – Катлер вынул из кобуры пистолет и опустил его на скатерть. – А у вас есть сердце? Хотите, проверим?

– Ты всегда придерживался строгих порядков…

– Ради вас я от них отрёкся. Берите пистолет. Не стесняйтесь. В нём всего одна пуля.

Старик вымученно уставился на оружие. Чуть ли не физически ощущалось, насколько он не желает до него дотрагиваться. Спустя томительные секунды терзаний он обхватил рукоятку.

– Правила элементарные: застрелите мисс Марилл, и её душа с миром отправится… куда там обычно отправляются души грешников. В противном случае…

Его прервал выстрел – непредсказуемый и резкий. Лис дёрнулась, люди в форме присели от неожиданности. А невредимый канцлер насмешливо глядел то на министра, то на свой порванный на рукаве китель. Пуля пробила деревянную колонну позади него: на светлой лакированной поверхности была отчётливо различима свеженькая дыра. Оттолкнув блондинку к подчинённым, он вырвал свой пистолет у неудачливого стрелка. Произошедшее не разочаровало Катлера. Напротив, он выглядел довольным, будто рассчитывал на похожий исход.

«Он мог попасть! Ты бы не уклонился! Что ты творишь? Что за игры?» – досадовала девушка. Раздражение взялось из ниоткуда – проклятый канцлер в очередной раз заполонял её мысли своими странными поступками.

– Вы предсказуемы, но я засчитаю как первую попытку. Так как стреляете вы отвратительно, воспользуйтесь ножом.

– Ты сумасшедший! Я не трону мою дочь! Убей меня, оставь её в покое!

Мужчина встал у окна. Снег налипал на стекло, завывал ветер. Метель всё-таки добралась до Льюита.

– Господа, я обещал вам подарок за службу. До пяти мисс Марилл в вашем распоряжении. Пользуйтесь. Представьте, что меня здесь нет. Министр ведь вас не смущает?

Шок ударил Лис под дых. Она не поверила ушам. Элерт Катлер – воспеваемый народом герой – попустительствовал изнасилованию? Дикость. Бред. Сейчас он засмеётся и прикажет тащить обоих в комиссариат. Невозможно, чтобы он позволил подчинённым брать девчонку перед её отцом! Однако он не поворачивался, лениво перезаряжая пистолет. Не опровергал.

Мужчины отмерли. Посыпались смешки.

– Вы серьёзно, интерин?

– Абсолютно. Она ваша. Проучите, как умеете.

Смешки сменились одобрительным свистом. Блондинка забилась в угол, отец кинулся к ней. Его оттолкнули – он завалился, стукнувшись о край барной стойки. К безучастному начальству неуверенно поковылял парень из шайки.

– С-сэр…

Его несчастный, испуганный вид побудил мужчину ободрительно похлопать его по спине.

– Я не…

– Назовёшь мне статью Легаты? Приблизительно к тексту, – перебил его Катлер.

Рыжий растерялся.

– Я не…

– Статью, сержант. Ты меня понял? Заодно за вигилями сходи. Они снаружи, – и вернулся к созерцанию метели.

Министр на коленях дополз до него. Вцепился в шинель. Запричитал.

На девушке рвали одежду.

– Мера за меру.

Фантомная боль в теле почти опрокинула Лис на четвереньки. Она согнулась пополам, пережидая вспышку, но вместо облегчения поплыло перед глазами.

Каменный пол. Запах сырости. У противоположной стены, рядом с железной дверью камеры, ровно горят два фонаря. Обычно для визитов тюремщикам хватало одного – только сегодня случай особый. Они не допустят, чтобы из-за скудного освещения была пропущена хотя бы секунда разыгранного ими акта.

Нога сломана. От малейших шевелений кости трутся друг о друга – до головокружения, до слёз мучительно. Он поднимается на локтях, меняя положение. Боль простреливает насквозь.

Сцепить зубы. Молчать.

Девушка напротив смотрит слишком страшно. Она понимает, что произойдёт дальше.

– Раз уж мы разобрались, кто в чём виноват, перейдём к делу.

Нож – мясницкий, его сложно не признать – из-за небрежного броска скользит по полу, пока не останавливается перед коленом. Разум туманит агония. В груди сжимается паника. Заранее, до объяснений – тоже понимает.

Физиономия министра склоняется ближе, рука зарывается в волосы на затылке и дёргает. Позволь ему император, он содрал бы скальп и повесил в трофейной комнате.

– Я даю тебе возможность избавиться от неё самому.

Рефлексы срабатывают быстрее, чем откликается рассудок. Нож в слабых искалеченных пальцах подобен дамскому вееру, и всё же никакому палачу не выбить из убийцы навык.

Мышцы напрягаются, преодолевая сопротивление тяжёлых цепей. По дуге лезвие задевает открытый бок противника, и сразу же голова запрокидывается от удара кулаком в железной перчатке. Мир на какое-то время гаснет, чтобы вернуться от ледяной воды.

От холода сводит зубы. Трясёт.

Его тело будто состоит из оголённых нервов.

– А ты всё никак не поймёшь, где находишься, – скалится министр.

По ладони, прижатой к ране, текут ручейки крови. Девушка смеётся. Кряхтит, когда пинают в живот, однако разбитые губы через миг вновь кривятся в издевательской усмешке.

– Поднимите его.

Механизм тянет цепи вверх и пленника – вместе с ними. Дыхание сбивается, замирает. Голоса, грохот сливаются в гул – и на грани сознания, смаргивая темноту, он чувствует крепкую хватку на челюсти. Что говорят – не слышно.

До чего же мучительно…

К горлу подступила желчь, и Лис, дрожа, заставила себя проглотить её. Посторонние воспоминания – острые, как лезвие, – всё глубже и глубже затягивали её в чужое тело. Почему сейчас? Человек в них умирал: кожа в гнойных язвах, внутренности – месиво, даже в камере – запах смерти. Над его слабостью глумились, его беспомощностью бессовестно пользовались, желая истязать посильнее, а, значит, эти люди боялись. Не «раньше», не «однажды» – они боялись и тогда, в моменте, словно он мог вырваться из оков и свернуть им шеи. Страх – естественный двигатель выживания, и, когда его причина оказывается загнана в ловушку, никто не упустит удовольствия терзать до тех пор, пока ничего не останется.

Ногу прострелило. Мерзко запульсировали рёбра. Едва не задев стул, Лис с беззвучным воплем прижалась к перегородке между комнатами.

Заплакала.

Из-за прикушенной щеки во рту стоит привкус крови.

Паника не отступает, не потопляется сиюминутным адреналином, не гасится злорадством от вида гримасы министра – она царапает когтями по обнажённой шее и сдавливает, сдавливает, сдавливает. Взгляд мечется от лица к лицу, чтобы найти хоть какой-то выход. Спасти её.

У девушки подгибаются колени, но всё равно улыбается. Мимолётно, извиняясь. Вероятно, она хотела бы сказать ему, что он ни в чём не виноват, что эти чудовища в человеческой шкуре поступают так не из-за него, а просто потому, что им нравятся страх и боль в глазах жертв… но слова застревают в горле, не идут. Она начинает задыхаться от накатывающей истерики.

Поэтому обжигает злость, и с ней – понимает с удивлением – только теперь за невыносимые месяцы в застенках подступают слёзы.

Это он виноват. Он ответственен. Думал, всё под контролем? Знал, что делает и с чем столкнётся? Идиот, ну какой же идиот.

Надо успокоиться. Мыслить трезво.

– Ты всегда поступаешь по-своему, да, Элерт? Усложняешь другим жизнь. Терпеть тебя не могу за это.

– Неужели? – хрипит в ответ.

– Но я снова тебя прощаю.

– Не говори ничего! – предупреждает девушка.

Её бьют по затылку, и она безвольно повисает в руках мужчин. Сжимаются кулаки. Отросшие ногти впиваются в ладонь. Боль в пальцах отходит на второй план.

– Со мной не справились, решили переключиться на женщину?

– Что поделать. Мой мальчик, даже у такого ублюдка, как ты, есть сердце.

– Вы зря стараетесь.

– Брось. Я ещё не начинал. – Он тянет его за подбородок к себе. – Поверь: если я начну, ты передо мной ползать будешь, лишь бы прекратить это.

Цепочка с кольцом, выскользнувшая из-под рубашки девушки, достаёт до пола – так низко её держат. «Ты не лучшая партия для семейной жизни, – звучит в воспоминаниях её жалоба. – Вечно в каких-нибудь передрягах. Честно, Катлер, кто вообще согласится стать твоей женой? И что, что я приняла кольцо? Не рассчитывай. Вернёшься с войны – поговорим».

Попытка вырваться из хватки министра заканчивается довольно ощутимым тычком в ребро. Ком в горле не сглатывается.

– Не упрямься. Будь послушным мальчиком и расскажи мне, где засел Росс с компанией. И главное: куда он спрятал псевдопринца? Или её пустят по кругу.

Плевок в физиономию заставляет мужчину отшатнуться. Затем раздаётся скрежет рычага, и цепи резко опускаются.

Падение невозможно запомнить. Оно такое же внезапное, яркое под стать вспышке.

Крик вырывается скорее, чем его можно подавить. В агонии теряются последние крохи самоконтроля.

Зато отчётливо слышен треск разрываемой ткани.

Он через силу открывает глаза. Камера ходит ходуном, всё в ней плывёт, содрогается. И его трясёт: от кашля – кровавая слюна на серой коже, от шока – боль доходит до нетерпимого предела, от кошмара наяву, в который он невольно втянул её.

Голос сразу не находится, поэтому выдавливает жалкий хрип. Сглатывает. Пробует подняться. Министр, не боясь запачкаться, бьёт его ногой в грудную клетку. Забвение вновь неуверенно цепляется за сознание. И вновь его возвращают вонючей холодной водой.

Голову прижимают к полу ботинком.

– Следи внимательно. Для тебя стараются.

Её швыряют от одного к другому как тряпичную куклу. Одежду раздирают на части, срезают, оставляя длинные раны; треплют за короткие волосы, глядят обнажённое тело. Она брыкается, толкает наугад, ругается и с диким, безумным отчаянием рвётся прочь из замкнутого круга. Бежать некуда. Спасения нет.

Его слабое сопротивление вызывает у тюремщиков смех. Разбирает его по движению губ, потому что сердце и кровь шумят громче.

– Я…

Она на земле и трое – над ней.

– При…

– Что-что? – весело переспрашивает министр. – Язык проглотил?

– Не смей! ЗАМОЛЧИ! – вопит она захлёбываясь.

Он подчиняется – стискивает зубы и закрывает правду на замок. Не позволяет себе не смотреть, как сжимают тонкие запястья, душат, давят на челюсть, живот, до синяков сжимают бёдра.

Всевышний…

Впервые со смерти матери по памяти, обрывками из детства, бормочет молитву. Известно: бога нет, он не откликнется.

Потому сцепить зубы. Молчать.

От его мужества по кусочку отламывают сиплые, сбивчивые крики.

Лис задыхалась от рыданий, растирала по щекам влажные дорожки и комкала бумаги, из-за которых ей пришлось заявиться в проклятую гостиницу к проклятому министру. Тот валялся в ногах Катлера на этаж ниже: умолял, торговался, угрожал – однако новоявленный Второй канцлер оставался немилосердно равнодушен к истерике отца, чью дочь делили между собой трое мужчин.

Девушка стиснула зубы и кое-как доползла до отверстия вентиляции. Элерт стоял у окна, заложив руки за спину. В одной из них он держал пистолет. Курок взведён, указательный палец на спусковом крючке. Он был готов стрелять. В кого: в министра? в его дочь? в людей, заявившихся с ним в гостиницу? За наигранной расслабленностью бушевали эмоции – те самые, которые «затянули» Лис, – и почему-то, вновь возвращаясь к увиденному ей кошмару из его прошлого, она отчётливо осознала: он блефовал. И в своём блефе шёл до опасной отметки, до крайности.

Когда с блондинки окончательно сняли вещи, старик вцепился в предложенный нож.

Шаг – он едва не кувыркнулся через стул.

Шаг – Катлер небрежно вскинул оружие, наведя его на ближайшего к нему подчинённого.

Зрение Лис размывалось. Она то выпадала из реальности, то возвращалась обратно. Ещё никогда она не испытывала ничего подобного. Внутренности – каша. Её тошнило. Драма двигалась к завершению.

Шаг – министр врезался в мужчин, впился ногтями в обнажённое плечо дочери, боясь, что его оттащат. И воткнул лезвие ей в шею. Одновременно с этим пуля прошила икру насильника, замахнувшегося для удара.

Он с криком повалился на пол.

– Статья, сержант, – напомнил канцлер вбежавшему в зал парню. За ним виднелись фуражки вигилей.

– С-статья две-двенадцать Легаты, – покорно отозвался он и, запинаясь, процитировал: – «Изна-насилование признаётся осо-особо тяжким преступлением против здоровья и достоинства личности. За него пола-лагается с-смертная казнь через повешенье».

– Так точно, сержант, – кивнул мужчина. – Есть и статья семь: «Неисполнение заведомо незаконных приказа или распоряжения руководителя исключает ответственность». Вы с законами не знакомы, господа? Райнер вам не говорил, что Легату полагается заучить наизусть?

В помещении скапливались люди. Кто-то в ошеломлении таращился на министра, баюкавшего мёртвую дочь, и на корчившегося от боли человека со спущенными штанами. Двое его подельников застёгивали пуговицы на форме. Кто-то надеялся получить объяснения от канцлера, которые он давать не собирался.

– Доставьте их в комиссариат. В камере перебинтуете. Рана несмертельная.

Истошный крик заставил вздрогнуть всех. Рукоятка ножа выскользнула из окровавленных пальцев министра, он вцепился в бакенбарды, с размаху приложился лбом по доскам.

– Ты-ы-ы-ы… Ты-ы-ы-ы….

Истерику старика оборвал выстрел, и сразу за ним установилась гробовая тишина. Из помещения будто выкачали воздух – настолько ощущалось, что никто из присутствующих не может вдохнуть от удивления. Один канцлер был пугающе спокоен. Он молча опустил пистолет, в последний раз окинул взглядом завалившееся набок тело министра и как ни в чём не бывало сел за столик. Казалось, он вот-вот потребует меню, чтобы заказать обед. Кровь быстро натекала в лужу; она испачкала форму, попала на лицо, в ней увязал носок сапога. Когда мужчина выйдет на улицу, на белом, только что выпавшем снегу останутся красные следы, какие тянутся за волком после охоты, – билось в мыслях Лис. Ей снова хотелось бежать от него прочь – и в этом желании жило что-то бессознательное. Она боялась его.

Закурив, он недовольно бросил:

– Кого ждём? Уберите их.

– В… в овраг сбросить, канцлер? – набрался смелости спросить какой-то законник.

– Зачем же – в овраг? На кладбище, пусть закопают.

После Лис не слушала. Она кое-как выбралась на улицу – на узкую лестницу между домами. Доковыляла вниз.

Потом её вырвало возле коробок с овощами. Земля шаталась, на коже блестел пот.

Метель всё гудела.

Прижимаясь к забору для поддержки, девушка осторожно высунулась из-за угла. Во дворе, зажав сигарету между зубами, стоял Элерт. Отъезжали машины. Ночь пустела. Зачерпнув пригоршню снега, он растёр её по щекам.

Не имея сил убегать, Лис сползла по стене. Вряд ли он проторчит тут до утра.

Непогода тщательно укрывала её, и девушка не удерживалась – посматривала на одинокую фигуру, замершую посреди безумия. «Пережиток», – сказала о нём Матушка Мэм. Он им и был – пережитком. Старый мир пережевал его и выплюнул, новый встретил с опаской и приставил ружьё к виску.

А он продолжал жить. Упрямство Лис уважала. Только, покончив с контрактом, она уедет за сотни миль от Тэмпля, и этот мужчина пропадёт из её судьбы как кошмарный сон.

Глава 14. Гори, гори ясно

нивес, 10, 1905 год

Торжественное настроение Сонхи ощущалось с порога. Волшебник в принципе не страдал мрачностью или депрессией – вечно натягивал улыбочку, глазами своими лисьими сверкал, много болтал ни о чём и никогда – по делу. За две недели бок о бок с ним Эйвилин так и не определилась, как к нему относиться, а первоначально созданный образ – легкомысленного распутника с тузом в рукаве – разбился на площади перед присягой. Точнее, она уничтожила его этим внезапным разоблачением и с тех пор ждала, когда же придётся заплатить.

Однако Сонхи её не трогал. Он не пытался отомстить, не напоминал и вёл себя с обыкновенной непринуждённостью. Только в первый день после её пробуждения посмотрел как-то странно, по-новому, и объявил:

– Ты мне по гроб обязана, маленькая госпожа. А в твоём случае это очень-очень долгий срок.

Эйвилин тогда, кажется, болезненно рассмеялась. Лихорадка ещё не сошла – она воспринимала всё урывками, – но столь дерзкое заявление запомнила прекрасно. Чем она ему обязана? Спасением? О нём никто не просил. В этом нужда отсутствовала: она легко согласилась принять смерть при условии, что тем же самым закончит Элерт. К такому неписаному сценарию подталкивал неизвестный помощник: пути открыты, ловушки приготовлены – пойди и умри вместе с предателем.

Не получилось. Помешали. И принцессе совсем не хотелось благодарить за это или – сверх того! – быть обязанной. Да и спасал волшебник не её – любопытную историю, которая грозила растянуться на непредсказуемый промежуток времени. Ему, успела понять Эйвилин, доставляло удовольствие следить за противоречивыми личностями, чьи поступки каким-либо образом направляли ход событий. Вдобавок формулировка «очень-очень долгий срок» содержала откровенную издёвку.

Как она узнала о природе Сонхи, так и он увидел её насквозь. В её жизни тайн хватало, и на каждую из них она наложила печать безмолвия.

«Никому и никогда», – день ото дня повторяла матушка. Она надевала высокие перчатки, воротники до подбородка и наносила на лицо слой бронзовой восточной пудры, чтобы под ней не разглядели настоящий оттенок кожи. При разговоре всегда прикрывала рот веером, улыбалась, не демонстрируя зубы. Кто-то списывал это на тонкости строгого воспитания; другие вбили в голову, что всему виной некий дефект во внешности. Третьими возлюбленная императора, которую церковь бескомпромиссно отказывалась признавать – какое там присваивать титул! – воспринималась как выскочка. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, они относились с пренебрежением, пусть и держали недовольство при себе. Император обожал её ровно столько, сколько ненавидел Иветт Лотэр, и любое сомнительное высказывание в пользу любимой считал за личное оскорбление. Только Владыке он со скрипом спускал критику, опасаясь обострения конфликта с церковью. Влияние последней на умы людей было слишком огромным, чтобы отрекаться от многовекового союза в тяжёлые для монархии годы. Того же мнения, похоже, придерживался и сам Владыка, поэтому, будучи человеком мудрым, хранил правду за закрытой дверью, а позицию церкви обосновывал просто: местоположение императрицы Иветт неизвестно, признать её мёртвой невозможно за отсутствием доказательств; Амелис же – блудница, женщина падшая, и в императрицах ей расхаживать не пристало. На поверку ситуация обстояла ещё проще: прекрасная возлюбленная самодержца, мать принцессы была и́но – человекоподобной красавицей, плетущей золотые нити из соломы и поедавшей сердца. Буквально.

У Эйвилин сохранилось воспоминание из детства, когда она случайно застала трапезу матери. Кровь на губах, на пальцах. Она медленно пережевала кусочек и, облизав острые зубы, уставилась на дочь тёмными как ночь глазами.

– Эйви, почему ты не спишь? – спросила ласково. Протянула к ней руки, и принцесса, чуть поколебавшись, прильнула к тёплой груди. – Не боишься?

– Нет, – уверенно ответила она.

И ведь не боялась. Мама, думалось ей, не страшный монстр из сказок; она живая, нежная и любящая – да, не человек, но бестии тоже не чудовища. Ей нравилось смотреть на блестящую, точно серебро, кожу, на тонкие голубые зрачки-колечки, наблюдать за размеренным сиянием в груди.

– Почему у меня не так? – расстраивалась маленькая Эйвилин.

Матушка улыбалась, целовала её в макушку и обещала:

– Пока что у тебя человеческое сердце, но однажды в тебе проснётся душа.

– Как у тебя?

– Ярче.

Поначалу принцесса верила, только с течением лет открывалась реальность: полукровки, которых привыкли величать арканистами, не превращались ни в людей, ни в бестий. Они застывали между двумя мирами – отвергнутые одними, не принятые другими. Родители понимали это лучше неё, как и то, что старый закон запрещал правителям Сорнии путаться с существами: ни браков, ни детей, ни трона. Потому молчали, заставляя дочь забыть о её второй половине, а Владыка им потворствовал: иных наследников у короны не водилось. Смириться с принцессой-полукровкой показалось меньшим из зол. Её дети родились бы обычными. Династии ничто не угрожало. Народ бы ни о чём не догадался.

Правда, вторая она не исчезла. Затихла, притаилась, дожидаясь чего-то неизвестного.

По ночам, сидя на кровати у маленького окна с видом на незнакомые ей улицы, Эйвилин рассматривала в лунном свете руны на руках. Их изящные линии переплетались, один символ плавно переходил в другой – вместе они образовывали цепь.

Иначе не назовёшь. Отец сам выводил древние письмена, обмакивая кисть в краске из плодов мёртвого дерева5050
  Деревья, растущие только в Немире.


[Закрыть]. Принцесса рыдала от боли – ядовитый сок обжигал, въедался глубоко под кожу и будто отпечатывался на костях. Однако матушка не давала вырваться, повторяя строгое: «Плачь, но терпи». И Эйвилин послушно до крови кусала губы, чтобы не надрывать горло криком. Родители не желали плохого – они защищали её. Иногда тьма звала излишне громко. Иногда она подчинялась её манящему шёпоту – и теряла себя в чёрной пустоте. С появлением рун голоса пропали, и с ними захлопнулась какая-то важная часть неё.

До недавнего времени.

Отец повторял: сила вредна, из неё нельзя извлечь пользу и поэтому правильнее запереть насовсем. Матушка не спорила, но, оставаясь с дочерью наедине, твердила: такая сила – не проклятие, а дар, от неё невозможно избавиться или спрятаться; когда-нибудь она всё равно потребует от Эйвилин принять её или поглотит без возврата.

Теперь девушка понимала, о чём они говорили, и не соглашалась с обоими. Её способности – дар, но опасный, непредсказуемый, неуправляемый. Она вспоминала растерянный вид волшебника; солдат на коленях; щупальца, сжимающиеся на шее милого Элерта. Чувство восторга – их жизни пульсировали в её хватке: чуть надави – лопнут, словно воздушные шарики.

Темнота не пугала – она звалась её другом.

Сонхи догадывался. Не со дня присяги – раньше. Он намекал на это, упоминая о знакомстве с матерью. Тогда принцессу задела нескрываемая неприязнь – какой-то прохвост не имел права осуждать первую женщину в государстве. Пусть даже мёртвую. После, отлёживаясь в «конспиративной» квартире Лис с ужасной слабостью, она ловила себя на мысли, что за всякой ненавистью крылась причина. Волшебник обозлился на матушку не от скуки, но, сколько она ни спрашивала, он мастерски увиливал от прямого ответа. Ситуация его забавляла.

– Чему ты радуешься? – вяло осведомилась Эйвилин, грея руки о горячую кружку чая.

С приходом мокрых снегов температура ощутимо опустилась. Ветер задувал под раму, комната промерзала. Перед отъездом Лис раздобыла ей шерстяные носки, телогрейку и большой пуховый платок, наказав Сонхи следить за её здоровьем. Принцесса болела редко, и забота совсем не трогала: девчонка хлопотала не из-за сострадания – всего лишь хорошо выполняла работу и не хотела отдавать заказчику «испорченный товар». Волшебник, в свою очередь, тоже помогал не по-дружески: ему пообещали немало заплатить за услуги няньки-телохранителя. В полтора раза больше первоначальной суммы.

Её единственный собеседник повесил на вешалку шляпу. Сегодня он нарядился в костюм-тройку медового цвета – почти как его глаза. Того и гляди хлопнет в ладоши – и мрачная квартирка в захолустном кантоне трансформируется в бальную залу с роскошными люстрами, длинными столами с закусками и оркестром. С настоящей обстановкой он не сочетался.

– Лис возвращается, – изрёк наконец, опустившись на стул и бросив поверх книг перчатки. – Телеграмму прислала.

Это означало, что скоро Эйвилин освободят из импровизированной тюрьмы, которую они умудрялись величать «безопасным местом».

– Значит, радуешься освобождению от меня?

Вынув из рукава чашку мастера Сёнку Ра – из того самого сервиза, что принцесса испортила в повозке, – волшебник налил себе чая. Сумрак, как кружки Лис, тоже не пришёлся ему по вкусу – он щёлкнул пальцами, и под потолком вспыхнули обожаемые им огоньки в форме шестиконечных звёзд. Лишь возле Эйвилин темнота не расступилась: магический свет вокруг неё сразу таял.

«Позёр», – поморщилась девушка. Ни разу не упускал случая продемонстрировать фокусы, хотя необходимости в них не возникало. Притом после истории со взрывом он заметно сдал позиции: колдовал понемногу, за кармины брался в порядке исключения, порой не «удерживал» маскировку и являл истинный облик – с ушами, хвостами и когтями. Утрата контроля в основном сопровождалась лёгким раздражением, и девушка с усмешкой наблюдала за мечущимися туда-сюда хвостами. Прямо кот, а не древний лис-оборотень.

– Радуюсь пополнению банковского счёта. – Она приподняла бровь, и он, отхлебнув, добавил: – Предстоящему. По крайней мере, я точно уверен, что наниматель внёс аванс и двадцать процентов сверху. Работодательница у нашей Лис что надо: у любого скупердяя деньги выманит.

– Вам с ней общий бизнес бы открыть. После твоей так называемой помощи Лис придётся милостыню просить.

– Не преувеличивай, маленькая госпожа. Лис достанутся двадцать три процента. Вполне достойное вознаграждение за труды.

– Дай угадаю: тебе достанется всё остальное?

– Мимо. Агентству отойдут сорок пять, а мне полагаются тридцать два.

Эйвилин закатила глаза.

– И вас не смущает, что Лис проделала основную работу?

– Нет.

Его действительного ничего не смущало. Он преспокойно попивал чай из фарфоровой чашки, пока его подруга-сообщница шаталась где-то на краю карты в поисках неизвестно чего. Схожего настроя, видимо, придерживалась загадочная Матушка Мэм, раз после злоключений подчинённой позволяла себе отобрать у неё столько денег. Такому бессердечию впору позавидовать. Или умению вести дела трезво – без симпатий и предвзятости.

– В вас вообще есть человечность?

Сонхи опёрся локтями на стол, положив подбородок на сомкнутые в замок пальцы, и одарил её обворожительной, нечитаемой улыбочкой.

– А в тебе, маленькая госпожа?

Она отвернулась. Стекло запотевало, по нему стучал дождь. От волшебника постоянно исходило тепло. Не только из-за огня, который он по приходе разжигал в печи: демоническое пламя быстро накидывалось на отсыревшие дрова, помещение заполнял неповторимый аромат древесины, тени содрогались и не выползали вплоть до момента, когда шаги Сонхи стихали на лестнице. Он сам был источником тепла, словно в нём вместо крови циркулировала лава.

Поэтому, быть может, Эйвилин неосознанно тянуло к нему. Каким бы вызывающим ни казалось его поведение, как бы ни бесили двусмысленные фразочки, ей не нравилось, когда он уходил надолго. Без него в воздухе повисали пустота и холод; темнота, хоть и не страшная, напирала со всех сторон – и девушка снова пропадала внутри себя. У мыслей в одиночестве есть понятный изъян: от них невозможно избавиться.

«Тебе следовало действовать быстрее…»

«Напрасно ты заговорила с ним…»

«Не появись Сонхи…»

Случившееся не исправить – так думать логичнее. Провал не на её совести – виноваты эти двое подельников, с чего-то взявшие ответственность решать за неё. Эйвилин не сбивалась с намеченного пути, она старалась довести дело до конца. Однако неудача резала душу на полоски. Независимо ни от чьей вины.

Она потерпела поражение. Предатель продолжал крепко стоять на ногах.

В память прочно въелся его болезненно-яростный взгляд. Элерт умел удерживать маски – лучшую из них он проносил почти семнадцать лет, притворяясь верным короне. Вряд ли кто-то научился угадывать его настоящие эмоции, настроения, предпочтения – он держал себя под замком, запросто подстраиваясь под людей и обстановку, и даже у отца не получалось увидеть дальше, чем сам капитан позволял ему. А там, в Парке Основателей, он не играл на публику – не перед кем. Его гнев был искренним. Эйвилин удивилась: неужели он без притворства полюбил девчонку, которую наняли следить за ним? Выяснил ведь, кто она такая – сам сказал. И умудрился влюбиться. Что за нелепость! Чуть ли не сюжет для сказочки: жестокого рыцаря покорила колдунья-убийца, подосланная вырезать его сердце.